Опиум |18+|

Вой сирен окутывает, отзываясь шумным гулом в голове. Чимин на дрожащих ногах приподнимается, его ладонь покорно покоится на животе. Бронежилет падает к ногам и остается совсем ненужным, но пистолет омега из руки не выпускает.

Чимин ступает медленно, аккуратно. Вперемешку валяются трупы, и чёрт его знает, сколько сегодня погибло людей. Чимин в моменте останавливается, зажимая рот рукой, когда натыкается на труп Минхо и рядом тот, кто помог вернуться к мужу. Омега присаживается и проверяет пульс у Фаделя, но тот мёртв. Слёз, кажется, уже не осталось, и Чимин движется дальше, пытаясь найти хоть кого-то из близких.

Резкая боль внизу живота заставляет согнуться и новый поток слёз брызгает из глаз. Нарастающий спазм больно давит, и Чимину хочется присесть, но, заметив знакомые фигуры на бетонном полу – движется к ним. Омега чуть ли не ползёт, умирая от боли, когда чувствует, как ноги резко промокают. Чимин ладонью проводит по внутренней стороне бедра, проверяя не кровь ли это и понимает, что рожает. До срока еще месяц, и Чимину чертовски страшно.

— Хосок… — омега произносит это имя как молитву, опирается ладонями о пол и ползёт на четвереньках к мужу. Резкая боль колит всё сильнее, и Чимин боится потерять сознание, не добравшись до мужа.

— Цветочек… — хрипит из последних сил альфа, ворочаясь в луже собственной крови. Чимину болью простреливает и поясницу, но тот добирается к мужу, цепляясь за его тело. Омегу мутит, и он растерянно зажимает руками раны мужа, пытаясь спасти, — Прости, мне придется умереть.

— Нет... нет, любимый, — Чимин находит руку мужа и сжимает ее, роняя соленые слезы. Страх парализует, и омега не понимает, что должен сделать, чтобы помочь. Глаза бегают, и Чимин цепляется взглядом за рядом лежащего Юнги, что внешне не особо травмирован. Чимин принимает его за виноватого, понимает, что Хосок снова решил его защитить своим телом, и омегу накрывает такая злость, что Чимин забывает про собственную боль.

Его мир сузился до кровавого пятна, расползающегося по бетонному полу. Чимин, на восьмом месяце беременности, видел, как его муж, Хосок, дёргается, а жизнь медленно утекает из него. Пули, вошедшие в тело, оставили ужасные раны, и каждый удар сердца Хосока отдавался в его собственном, словно пытался вырваться наружу.

Страх. Он был первобытным, леденящим. Живот, где билось ещё одно сердце, казался защищённым, но сам мир вокруг рушился. В голове стучало: «Он умирает. Он умирает. Я останусь один». А ещё – с ребёнком. Как он сможет защитить его, когда единственная защита, опора, уходит?

Злоба. Она росла, как раковая опухоль, заполняя всё пространство, вытесняя боль и отчаяние. Юнги. Это имя было у него на языке, шипело, как яд. Юнги, который принёс эту смерть, эту разруху. Юнги, который заставил чиминов мир рассыпаться на осколки. Чимин видел его лицо – не его настоящего лица, а искажённого ужасом, злобой, предательством. И эта злоба требовала возмездия. Чимин обещал себе, что Юнги заплатит. Заплатит за Хосока, за их нерождённого ребёнка, что в этот самый момент мог гибнуть внутри омеги, за разрушенную жизнь.

Каждое последнее усилие Хосока, каждый хрип, каждая капля крови – всё это подпитывало чиминову ярость. Беременный, беспомощный, он чувствовал в себе пробуждение чего-то дикого, первобытного. Что-то, что было готово разорвать и уничтожить всё, что стояло на пути. Это был не тот Чимин, которого знал Хосок. Это был омега, чьё долгожданное дитя оказалось под угрозой, и Чимин готов был сражаться, даже если это означало погрузиться в ту же тьму, что и убийца её мужа.

— Жаль умирать… — выдавливает из себя Хосок, чувствуя, как последние силы покидают его тело, — Не увидев Тэхёна…

— Молчи, ты не умрешь, — не верит сам, но врёт и себе, и мужу, и малышу, — Сохраняй силы…

Чимин готов подхватить пистолет и вышибить мозги сначала Юнги, потом себе. Лечь умирать под бок мужа, вдохнуть его послабевший аромат и уйти в небытие. Но Тэхён, что так рвется к жизни, бьёт папу изнутри, вставляя мозги на место. И Чимин начинает кричать, что есть мочи, когда видит людей в белых халатах.

~~~

Больничные коридоры давят своей атмосферой: белые стены, то неприятно рябят в глазах, крики и плач ожидающих людей, что так сильно давит на нервы, бегающие в борьбе за чью-то жизнь врачи. Сокджин на негнущихся ногах подходит к стульям, садится, ведь, кажется, будто он скоро упадёт. Сокджину хочется впасть в истерику, кричать и плакать, как это делают все супруги, переживающие за своих мужей. Но Сокджин не может. Он омега Маккои, и это совсем другое. Даже в столь сложный момент, когда в грудь омеги запустили когтистую лапу, выкручивая и вырывая сердце, Сокджин держится стойко. Внешне омега спокоен, лишь в глазах потихоньку угасает огонек надежды.

И зачем Намджун пошёл всех спасать? Помог ли он своим участием или зря пожертвовал возможностью еще раз увидеть мужа и детей? Жизнь разделилась на «до» и «после»

Сладкое «до»… Сокджин сегодня был на седьмом небе от счастья. Вернувшись домой после осмотра у врача, омега впервые с удовольствием готовил на кухни пышные оладьи, вкладывая в них всю любовь и заботу. Муж давно уехал на работу, но обещал прийти вечером пораньше. Сокджин разглядывал содержимое холодильника, советуясь с Марселем, чтобы выбрать, что готовить на праздничный ужин. Сегодня их годовщина свадьбы, и Сокджин провел в ванной два часа, приводя себя в порядок. Подобрал подходящее белье, красивый наряд, намазался хорошим кремом. Даже дети сегодня себя вели чересчур спокойно: ели, как положено; игрались спокойно; слушались и папу, и няньку.

Но наступило ёбаное «после».

Сокджин не хочет верить. Дверь операционной заперта, и это ощущается, как пощёчина. Ему бы только одним глазком увидеть, что муж жив, дышит, чувствует. Но не пускают, нельзя.

К горлу поступает неприятный ком: то ли тошнота, то ли предвестник слез. Губы непроизвольно сжимаются в тонкую линию, ладонь укладывается на живот. Сокджин закрывает глаза и молится. Шепчет слова мольбы тихо, почти беззвучно, желая никогда не услышать время намджуновой смерти.

~~~

Чонгук отчаянно мечется среди белых стен. Альфа весь в чужой крови, люди, увидев его, отшатываются. Чонгук разрывается: в одной стороне рожает Чимин, в другой чёрт знает что происходит с Юнги, в третьей за жизнь борется близкий соратник, Намджун, в чётвертой умирает муж его брата. Запястья неприятно ноют от тугих веревок. Чонгук винит себя, что не участвовал, злится, что не сам вырвал сердце Минхо. В самом начале Чонгук сцепился с шавками Минхо, и был оглушён. Чонгук потерял сознание, а очнулся в каком-то подвале, связанный по рукам и ногам. Когда Чон освободился – ребят уже забирали скорые.

Чонгук стоит посреди руин, будто мир внезапно растворился в пепле и дыму. Его сердце стучит слишком громко, как барабан на похоронах, и каждый удар напоминает о ближних лицах, чьи тени ещё мелькают в памяти. Он держит ладони мокрые от пота и крови, но не от страха — от горького осознания своей вины. Вину ощущает не как чужой груз, а как собственную кожу, которую носят повседневно, с которой не расстаются даже во сне.

Он слышит дальний шепот: «это ты виноват», и голос этот режет его сильнее любого выстрела. Навязчивые кадры - улыбки, смех, обмен взглядами - возвращаются в мозг снова и снова, как зябкий холод, который не отступает. Каждое имя, произнесённое кем-то рядом, будто мелодия, которая непременно приводит к боли. Он пытается оправдать себя словами: стрелок был Минхо, он затеял это сражения, не Чонгук, он же лишь наблюдатель, он же не мог остановить момент, когда дышать стало невозможно. Но оправдания ломаются об ощущение безысходности: если бы Чон мог повернуть время вспять на секунду, он отдал бы своей жизни то, чем живет сейчас - искру надежды, ради кого-то, ради кого-то, кого любит больше, чем собственное спокойствие.

Чонгук чувствует, как внутри воцаряется пустота, за ней - тяжесть в груди, будто грудную клетку сжимает невидимая тетива. Он боится смотреть в лица тех, кто ещё дышит медленно, как будто в их глазах читаются страницы его собственной ошибки, печатанные кровью. Слышит шорох вентиляции и понимает, что шум - это не звук, а предупреждение: мир продолжает идти, а он застывает на месте, как стрелка на неподвижном циферблате.

Чонгук не может отогнать образы, всплывающие в голове. Чимин, держащий на руках мертвого младенца, что не смог перенести стресс папы. Он плачет, обвиняя Чонгука в смерти Хосока и Тэхёна. Образ Юнги, что больше никогда не откроет глаза и не посмотрит на него с любовью, а если и выживет – все равно не посмотрит, ведь это Чонгук виновен. Чонгук вспоминает Маккою и представляет Сокджина, что остался один с двумя крошками. Чонгук слышит то одно время смерти, то другое, и как же страшно услышать любимые имена.

— Чхве Тэсок, время смерти шесть тридцать восемь.

Ледяной, спокойный голос оповещает из какой-то палаты. Помощник Маккои, что служит ему верой и правдой уже больше пятнадцати лет, погиб не за своего главу. Тэсок бы не устроил подобного, и Чонгук винит себя, что дал какие-то надежды своему помощнику. Чонгук зарывается пальцами в собственные волосы, сжимая их с такой силой, будто вырвет. Боль за чужие жизни и судьбы накрывает снежной лавиной – и из под неё он вряд ли сможет выбраться.

Но вместе с этим приходит и холодная ясность: он отказывается от романтизированного оправдания своей боли. Он не забывает, что любовь Минхо довела до безумия, но это не освобождает его от ответственности за то, что произошло здесь и сейчас. В этом мире, где каждый выдох может оказаться последним, Чонгук учится жить с тем, что несмотря на всё, он остаётся тем, кто вынужден жить с тяжестью чужих судеб на плечах. Он идёт к окну, и холодный воздух пахнет сиренью и пеплом. Его рука ищет ладонь - не ради утешения, а ради того, чтобы напомнить себе: живым оставаться ещё можно, если не забывать о том, что случилось здесь.

— Мин Юнги! — сердце Чонгука замирает, и он уверяет себя, что если прозвучит время смерти – альфа умрет следом, — Есть близкие? — врач, вышедший из палаты, бегает взглядом по ожидающих, и Чонгук на дрожащих ногах подходит, — Кем приходитесь?

— Я… жених, — выдавливает из себя Чонгук, готовясь к хлёсткой пощёчине, — Он..?

— Омега в порядке, пусть побудет под наблюдением. У него открытая рана на голове, ударился при падении, очевидно, — Чонгук выдыхает, а врач подбирает слова, — Но, ребенка, к сожалению, спасти не удалось, произошел выкидыш. Соболезную.

— Ребенок? — Чонгук отшатывается, сжимаясь. Только вчера Юнги делал тест, и тот был отрицательным, омега уверял, что беременности пока нет, хотя его и подташнивало, — Нет, тест был отрицательный.

— Так бывает на ранних сроках. Беременность была три-четыре недели, на таком сроке тесты могут ошибаться, — поясняет врач.

— Убрать… — Чонгук вытаскивает из кошелька все наличные, что у него есть, — Из медкарты… Омега не узнает.

Врач какое-то время сопротивляется, но Чонгук, глянув на него зверем, отпугивает. Шадоу заходит в палату, глядя в который раз на бледного омегу на больничной койке. Чонгук падает на колени перед ним, коротко целует в живот и чувствует, как забытые слезы катятся по лицу. Чонгук шепчет извинения, проклинает самого себя и обещает, что никогда не простит

. ~~~

— Господин Ким, вы в порядке? — миловидным голоском спрашивает медбрат. Сокджин отрывает лицо от ладоней и подскакивает.

— Мой муж?

— Я Вас проведу, — произносит медбрат и берет омегу под руку.

Извилистые коридоры слишком длинны. Сокджину бы к мужу, сердце успокоить, но дорога не заканчивается. Тревога нарастает всё сильне, хотя за прошедшие семь часов должна была достигнуть апогея. Когда Сокджин видит его, лежащего там, одного, с кучей непонятных датчиков и трубок, он роняет первую слезу. Голова Намджуна перемотана тугими бинтами, его грудь двигается медленно.

— Господин Ким, скажу, как есть. Ситуация очень тяжелая. Ваш муж дышит пока сам, но скоро мы его подключим к аппарату. Шанс выжить очень мал, а если и выживет, то могут быть разные последствия: потеря памяти, эпилепсия, инсульт, инфекции, гематомы, потеря возможностей зрения…

Сокджин не слушает. В центре его мира - растущее внутри него дитя, малыши, что ждут дома родителей и муж. Сокджина ранит каждое резкое движение его дыхания. Он держит ладонь на животе, как будто держит на руках целый мир, и чувствует, как внутри него живут две жизни: таящееся дитя и тревожная надежда на его возвращение. Он не разделяет их — они едины: омега, папа будущего ребенка, и муж, чья вера в любимого крепнет с каждым мгновением безмолвной молитвой.

— Я могу быть с ним? — спрашивает, но отрицательного ответа не примет.

Его голос дрожит, но он будет говорить с альфой вслух, чтобы тот слышал: даже если он уйдёт в тьму или останется без памяти, Сокджин будет рядом. Падение памяти кажется омеге слишком огромной потерей, словно разрыв старого портрета: каждый фрагмент - это момент, которого не вернуть. Но Джин повторяет себе: остануcь с ним, независимо от того, каким окажется исход. Он не может выбрать для себя другой дороги: он вступает в путь не ради себя, а ради его улыбки, ради того, чтобы он знал, что любовь — это не только счастье в моменте, но и обещание, которое выдержит любые ветра и штормы.

В болезни и здравии, в счастье и горе – так они клялись в день свадьбы. Сокджин будет с ним и парализованным, и с эпилепсией, и без памяти и без зрения. Он научится. Сокджин будет помогать мужу справляться с приступами, будет учить ходить заново, будет его памятью и его глазами. Он готов с утра до ночи читать мужу его любимую классику, массировать ему виски или ноги, что попросит, готов создавать новые воспоминания вместо старых, готов на всё, лишь Намджун жил.

Сокджина пускают к мужу, обернув в стерильные одежды. Слыша стук кровью в висках и ощупывая его ладонь - холодную, затем тёплую, - омега учится жить в переходе между страхом и верой. Страх остаётся, но он не имеет права на главную роль: сердце Сокджина выбирает другому — быть опорой, быть светом в комнате, где свет гаснет или снова зажигается. Он мечтает о будущем, в котором её рука снова сможет поймать его взгляд, и в этом будущем её любовь не будет зависеть от того, умеет ли он помнить каждую минуту их прошлого, или же ему придётся заново учиться помнить.

Джин думает о ребенке, который появится на свет, и о том, как он узнает их историю по голосам и рукам. Вместе они — он, их будущий ребёнок, их крошки и муж — составляют пятерку, где каждый звук важен, где каждый жест имеет значение. В этом мире Сокджин не выбирает между его здоровьем и собственным счастьем; он выбирает быть с ним здесь и сейчас, независимо от будущего исхода. Он дышит медленно, успокаивая своё сердце, и шепчет себе: мы пройдём этот путь вместе, и любовь превратит любые раны в следы на пути к нашему дому.

Внутренний омега скребется и воет. Нужно ехать к детям или просить их привести сюда, ведь крошки не смогут так долго без папы. Но и Намджуна оставить нельзя – вдруг он очнется, а никого рядом не будет. Успокаивает, что дети с доверенными людьми, но нельзя оставить их так насовсем.

Глубокой ночью Сокджин, что не смыкал глаз, шарахается от ладони того же медбрата.

— Господин. Он нескоро очнется. Вам нужно отдохнуть, поезжайте к детям.

— Не могу, — тяжело вздыхает омега и сильнее сжимает руку мужа, в печали даже не заметив, что Намджун сжимает в ответ.

~~~

— Чимин, тебе нельзя ещё вставать, — произносит Чонгук, но опорой служит.

Омега, что отключился от боли ещё в скорой, не помнит ничего. Проснувшись только на следующий день, Чимин сразу попытался бежать. Внутренний зверь воет и кричит, требует показать сына и мужа. Опустевший живот с длинным шрамом продолжает фантомно болеть, и Чимин знает – боль исчезнет, когда любимые будут рядом. Чимину больно, но он держится за Чонгука настырно, пытается переставлять ноги быстрее, но останвливается, когда по близости слышится детский плач.

Чимин садится на койку и смотрит на маленький сверток, что ему передает медбрат. Чонгук рядом слегка улыбается. Омега обнимает малыша и вдыхает его аромат, сразу понимая – альфа, Хосок был прав. У малыша темные отцовские глазки с похожим разрезом, черные волосики, пухленькие губки, как у папы и нос отдаленно похожий на чонгуковский. Малыш в руках папы успокаивается, рассматривает его с интересом, и Чимин улыбается.

— Мой сынок, Тэхён, — Чимин улыбается и целует малыша в лоб, — Сейчас пойдём знакомиться с отцом.

— Чимин… Подожди, никуда Хосок не убежит, Юнги у него уже был, — произносит Чонгук но встречается со злющими глазами напротив, — Хотя бы коляску привезу, — сдаётся альфа.

Чимин соглашается и выдыхает. Его малыш с ним, и сейчас они увидят Хосока, и с ним непременно всё должно быть хорошо.

~~~

Хосок лежит в белом трюме больницы, где воздух пахнет химией и стерильностью. Он нажимает на кнопку снова, заставляя влиться в него новую порцию обезболивающего. Его дыхание короткое, шумное, словно пытается пробиться через мельчайшие песчинки боли, которые прилипают к грудной клетке. Вокруг светит небоходная нота ламп, и каждый всплеск света режет глаза, как острый край лезвия. Хосок ощущает, как жизнь медленно просыпается за пределами тела и столь же медленно отступает обратно, будто мир тесняется за стенами и ломится внутрь, но не может её удержать.

Мысли мелькают как искры над огнём: память о лицах, которых он любит, о тихих вечерних разговорах и безмятежных моментах, которых не успел сказать. Альфа пытается поймать этот момент и хранить его, словно драгоценный камень, но боль разрывает его на части, и каждая часть - это имя, чьё-то имя - зовущие его обратно к жизни, к тому, чтобы ещё раз увидеть цвет её улыбки.

Хосок думает о времени: о том, как секунды тянутся до бесконечности, а затем исчезают, не принося обещания. Ему кажется, что каждое дыхание склонено к последнему вздоху, и в этом финале он ищет не выигрыш, а смысл - смысл того, ради чего жил, кто ждёт его дома, кто любит его, кто вернет свет в Чиминовы глаза, если он уйдёт. Хосок понимает, что смерть стоит на пороге, настигнет его через жалкие мгновения, ведь боль нарастает с каждой секундой. Хосок итак продержался больше положенного. И последние крупицы сил не высыпаются из кулака только ради мечты увидеть мужа и сына, хотя бы на минутку.

И, словно вселенная его услышала, Чимина привозят на инвалидной коляске. В его руках маленький свёрток. И в этот момент Хосок почти поверил в Бога.

— Любимый… — омега поднимается с болью, но все равно улыбается. Он гладит мужа по щеке, переживая за его излишнюю бледность. А Хосок наоборот, видя их обоих в здравии – успокаивается, — Это Тэхён…

Хосок рассматривает сына долго. Его душа наполняется огромной любовью и нежностью к этому маленькому существу. Хосоку грустно, ведь он не услышит голос этого ребёнка, не увидит первых шагов, достижений, не узнаёт, какой он будет, когда вырастет. Чимин определённо воспитает его достойно , и они справятся без Хосока, но Чону все равно обидно. Не так должна была закончится его жизнь.

— Класс, мой сын вылитый Чон Чонгук, — произносит Хосок, смотря то на сына, то на Чонгука, — Обещай, что воспитаешь моего сына и будешь рядом, дядюшка.

Чонгук обещает. Чонгук клянётся. Чонгук готовиться держать Чимина крепче, видя, как стремительно уходит жизнь их Хосока.

— Любимый, у него твои глаза, — Чимин улыбается и целует мужа в скулу, — Мы тебя подлечим, и ты сам воспитаешь Тэхёна.

Чимин передает сына медбрату, что забирает малыша на осмотр, и поглаживает мужа по щеке. Омега убежден, что все будет в порядке, что Хосок выкарабкается, и у них будет счастливая семья. Но Хосок так не думает.

— Цветочек, я же говорил, что мне придётся умереть. Я боялся не увидеть сына перед смертью, но смог, — Хосок натянуто улыбается, чувствуя как боль в животе усиливается. Чимин что-то тараторит, говорит, что всё будет хорошо, но альфа не верит, — Поцелуй меня.

Чимин опускается к мужу и целует его сладко, долгожданно. Хосок отвечает медленно, желая умереть со вкусом любимых губ. Он не закрывает глаза, смотрит на Чимина, не мигая. Мгновение за мгновением, и альфа перестает отвечать. Омега отстраняется, смотря на мужа, что смотрит куда-то в пустоту. Прибор давления начинает противно пищать, и Чонгук оттаскивает брата, перехватывая за талию. Чиминов крик разрезает помещение словно острая сабля, и омега сам от себя глохнет. В голове писк прибора глушит все мысли, и Чимин потерянно смотрит на брата, на врачей, что пытаются спасти Хосока. В груди сжимает тяжесть, которая не отпускает ни на миг: сердце стучит в ритме тревоги и отчаяния, и каждый удар напоминает о том, что время дико ускорилось, будто на секундной стрелке исчезла остановка. Чимин смотрит на мужа, чье лицо бледнеет под ярким светом, и видит, как роются в его глазах последние искры жизни - как два маленьких озерца, в которых отражается мир, который уходит прочь.

Чимин слышит внутри себя звон в голове: голоса врачей, чья речь звучит как отдалённый учебник по бедам, и звук шприца, который не должен звучать так громко. Его руки дрожат, но он не отводит взгляд - не может оторваться, как если бы каждое движение его губ, каждый вздох, каждая пауза могла стать последней нотой в их песне. Если бы не Чонгук – Чимин бы уже упал на пол, прижимаясь щекой к холодной плитке. Омега думает о том, что Хосок был его домом, его привычной дорогой к счастью, и сейчас дом рушится, и дорога уходят в темноту.

В памяти всплывают моменты совместных утр, обещания, простые бытовые вещи - его дыхание рядом, их руки вместе, тихий шепот «мы справимся». Эти воспоминания - его якоря: они пытаются удержать Чимина от бездны, от того, чтобы поверить в конец. Но железная реальность -внутреннее кровотечение, неотвратимый исход - возвращает его к одному ощущению: Хосок умирает, а Чимин остаётся между двумя линиями - прошлым и тем будущим, которое теперь кажется пустым.

Чимин ощущает, как пустота сдавливает горло, как слёзы подступают к глазам и не идут дальше, потому что каждую слезинку он считает слишком дорогой - за каждую его цену стоит память о нём, о его голосе, о его улыбке.

— Время смерти, — возвращая к реальности, слишком сухо говорит врач, поглядывая на часы, — Четырнадцать двадцать две.

И новый крик Чимина глушит всех.

~~~

Юнги смотрит на тело Фаделя и едва сдерживает слезы. Он проводит ладонью по лицу альфы: по глазам, что больше не откроются; по губам, что больше не изогнуться в преданной улыбке; по рукам, что больше не обнимут единственного родственника; по груди, что больше никогда не будет вздыматься от дыхание, а сердце в ней не будет биться. Фадель умер глупо, но утащил с собой их главного врага, выполнив долг.

Юнги больше не может там находиться. Улетучившийся запах альфы стоит поперек горла, и Юнги винит себя в смерти Фаделя. Тот столько времени провел, мучаясь рядом с Минхо, чтобы в конечном итоге умереть…

Сердце больно давит, будто Юнги потерял ещё кого-то. Омега ищет Чонгука, своего альфу, ведь только тот может успокоить. Юнги подходит к палате Хосока и слышит жуткий чиминов крик. Омега заглядывает в палату, и ему словно дают под дых. Хосока накрывают белой простынью, а Чимин обратно ее стягивает, не позволяя. Чонгук перехватывает Юнги и пытается его увести, боясь похожей реакцией, но не успевает.

— Юнги! Это ты виноват! — вскрикивает Чимин и подходит к старшему омеге.

— Я? — потерянно переспрашивает омега, чувствуя давящую боль в груди. Юнги не может отвести взгляд от Хосока, не желая верить в его смерть.

— Из-за тебя! Я остался без альфы, мой сын без отца! Ты и только ты виноват! Если бы тебя не было, Минхо не стал бы переходить к таким действиям! Если бы тебя не было, Хосок бы не кидался под пули, защищая тебя… Он постоянно тебя защищал! — Чимин тяжело дышит, когда его перехватывают доктора и вкалывают успокоительное, — Он любил тебя больше, чем меня… И выбрал тебя… А ты, бесчувственная, ледяная мразь, даже не плачешь из-за его смерти…

Чимин постепенно затихает, а Юнги обмякает в руках своего альфы. Чимин говорит правду, и это режет его плоть слишком сильно. Перед глазами стоит страшная картина: тело Хосока, пробитое смертоносными осколками стали, бездыханно упало на землю. И, хотя Юнги этого не видел, воображение подпитанное виной помогает представить. Его друг, его брат по духу, отдал свою жизнь, чтобы спасти его. Самоотверженность, преданность – эти слова теперь звените в ушах Юнги, как похоронный колокол.

Каждый вдох дается с трудом, наполненный горечью раскаяния, которое разъедает душу, словно кислота. Юнги чувствует себя ничтожным, жалким, получившим второй шанс, который не заслуживает. Его выживание – это не победа, а приговор. Вокруг тишина, прерываемая лишь воем ветра, который, кажется, вторит его внутреннему крику. Пули, что обрекли на смерть Хосока, теперь звучат в памяти Юнги, как обвинительный приговор, вынесенный ему самому. Он не просто свидетель, он – истинная причина этой трагедии.

Юнги видит, как тело Хосока уносят, и каждое движение усиливает ощущение собственной беспомощности. Он мог бы быть на его месте. Он должен был быть. Но судьба, жестокая и непредсказуемая, выбрала другого. И теперь Юнги обречен жить с этим знанием, с этой ношей, с этим непосильным чувством вины, которое никогда не покинет его.

— Не приближайся ни ко мне, ни к моему сыну. Убийцы нам не нужны, — произносит Чимин из последних сил и отключается.