Теперь точно дом.
Утро выдалось серым, как и вся поздняя осень девяностых: мокрый асфальт блестел под редким светом фонарей, на стекле у Валеры тяжёлыми каплями висел конденсат. Маша проснулась раньше него — тихая, взъерошенная, с тёплым пледом на плечах. Её волосы, чуть влажные после душа, мягко спадали на лицо, а в комнате пахло чем-то домашним... смесью чая, свежего теста и ещё — его одеколона.
Валера приоткрыл глаза, увидел её и едва заметно улыбнулся:
— Ты чё так рано?.. — голос хриплый, сонный.
— Привычка, — Маша мягко пожала плечами. — На работу рано вставать.
Он сел на кровати, поморщившись — рана ещё давала знать о себе.
— Маш... — он потер шею. — Я подумал... может... останешься тут? Ну... жить у меня. Не таскаться туда-сюда. И... — он сглотнул. — И вообще... спокойнее мне будет.
Маша подняла глаза. Удивилась. Даже растерялась.
— Ты серьёзно?
— А когда я шутил последний раз? — криво усмехнулся Валера. — Только если в морге.
Она хмыкнула. Но глаза блеснули — не смехом, а теплом.
— Ладно... — тихо сказала она. — Я согласна.
Валера замер, будто не поверил.
— Серьёзно?
— Ага. Только... ну... я вещи заберу после работы.
Он кивнул. И улыбка у него стала иной — глубокой, спокойной. Такой, как будто внутри у него наконец что-то встало на место.
Маша пришла в офис ближе к обеду — с красными щеками и немного смущённой улыбкой. Космос только увидел её и сразу:
— Чё такая светлая сегодня? — прищурился. — Ты будто кота под сено прятала.
Фил хмыкнул:
— Заткнись, Космос. Ты всегда чушь мелешь.
Пчела оторвался от бумаг:
— О... Маш, ты переезжаешь к Валерке? Он гордо ходил утром, аж сиял, как лампочка на базаре.
Маша покраснела:
— Ну... да. А что такого?..
Саша Белый только улыбнулся в сторону:
— Молодцы. Правильно сделали.
Витя тихо наклонился к Космосу и прошептал:
— Ну всё... Валера теперь вообще нас бросит. Будет дома сидеть.
Космос прыснул:
— Пусть сидит, лишь бы счастлив был.
Они вдвоём тащили коробки, пакеты, несколько сумок. Осень шуршала под ногами, ветер тянулся к шарфу Маши, погода была промозглая и сырая — но они смеялись, несли её старый магнитофон, стопку книг, пару любимых кружек.
Валера открыл дверь своей квартиры, пропуская её вперёд:
— Ну, хозяйка... добро пожаловать.
Маша прошла, покрутилась и улыбнулась:
— Теперь точно дом.
Он поставил коробки на пол, подошёл ближе, почти вплотную. Вечер был тихим — в окнах отражались оранжевые фонари, воздух пах дождём и тёплой едой, которую он приготовил заранее — чтобы она не простаивала у плиты.
Комната была наполнена мягким жёлтым светом настольной лампы. За окном — дребезжание редких капель по подоконнику, тихий шорох поздней осени. В квартире пахло тёплым ужином, свежей стиркой и чем-то очень родным, домашним.
Маша стояла у окна, поправляя волосы — чуть нервно, чуть растерянно. Они с Валерой весь вечер перешучивались, тасовали вещи, складывали её книги на полку... но в какой-то момент смех стих. Осталось только напряжение, тянущее, тёплое.
Валера подошёл к ней сзади так тихо, что она почувствовала его не ушами — кожей. Его ладони лёгкие, уверенные, обхватили её талию, чуть прижимая к себе.
— Маш... — почти шёпотом.
— Мм? — она повернула голову.
Он смотрел на неё так, словно видел первый раз. Долго, внимательно, с тем мягким выражением, которое бывает только у тех, кто уже всё понял для себя.
— Ты правда не пожалеешь? — тихо спросил он, почти робко.
Она улыбнулась уголками губ:
— Если бы боялась — не переезжала бы.
Его взгляд стал глубже. Теплее.
Он медленно развернул её к себе, провёл пальцами по её щеке, по линии подбородка, по шее — так осторожно, будто проверял, не сон ли это.
Маша выдохнула — коротко, сбивчиво. И этот выдох окончательно сорвал с него все сомнения.
Он наклонился и поцеловал её, сначала мягко, но с нарастающим голодом.
Как будто всё то время, что они были рядом, он ждал именно этого момента.
Она ответила ему сразу — горячо, неожиданно уверенно, прильнув к нему ближе.
Её пальцы сами нашли его волосы, плечи, шею, и её дрожащие движения только сильнее разжигали между ними то, что уже давно зрело.
Он прижал её к себе сильнее, чувствуя, как она тает в его руках.
— Валера... — прошептала Маша, утыкаясь ему в шею.
— Я здесь, — тихо, низко.
Его ладони скользнули по её спине, будто запоминая каждую линию её тела.
Она отвечала тем же — проводила пальцами по его груди, чуть нерешительно, но страстно, словно боялась спугнуть тишину этого момента.
Мир вокруг исчез.
Остались только их дыхание и тепло тел.
Валера подхватил её за талию и мягко, почти бережно, повёл к кровати.
Каждый шаг был будто остановленным временем — медленным, пропитанным напряжением.
Она легла на спину, приподнявшись на локтях, смотря на него снизу вверх.
В глазах — доверие, нежность... и что-то новое, более глубокое.
Он наклонился к ней, опуская ладонь ей на живот, слегка проводя большим пальцем по коже под кофточкой:
— Скажи, если остановиться... — тихо произнёс он, хотя по её глазам уже всё понимал.
Маша протянула руку, коснулась его губ пальцами.
— Не останавливайся.
И он не остановился.
Касания становились горячее, дыхание — глубже, движения — увереннее.
Он целовал её плечи, шею, ключицы, медленно, чувственно, сдерживая силу, чтобы не спугнуть её хрупкость.
Она отвечала ему руками, губами, каждым изгибом своего тела.
Они сбрасывали с себя одежду не торопясь — будто открывая друг друга заново, позволяя каждой секунде тянуться, как плёнке старого фильма.
Когда он наконец прижал её к себе, их движения стали едиными — нежными, осторожными, но в то же время полными страсти и долгого сдерживаемого чувства.
Она шептала его имя — тише дождя за окном.
Он гладил её по щеке, по волосам, по пояснице, чувствуя, как она дрожит от каждого прикосновения.
И там, в тишине их комнаты, среди света лампы, запаха осени, слабого стука дождя и шёлеста их дыхания, произошло то, что изменило их обоих.
Ночь стала их общей.
А потом — тишина, ровное дыхание и его руки, обнимающие её так, будто он боялся отпустить даже во сне.