Цена её любви

Осень в тот год выдалась мокрой, затяжной, какой-то стальной. С утра город затягивало таким туманом, что фонарные столбы терялись уже на втором квартале — будто кто-то нарисовал мир акварелью й провёл мокрой кистью по краю. Воздух пах железом, сырыми листьями и больницами — этим знакомым запахом кипячёной марли, хлорки и слабого кофе в пластиковых стаканах.

Фил — для всех, а для неё всё чаще Валера — лежал на спине, осторожно дыша, чувствуя, как швы отзываются тупой болью на каждом вдохе. Операция прошла сутки назад. В палате было тихо, только капельница щёлкала, и капли по одной падали в прозрачную трубочку.

Дверь приоткрылась мягко.

— Валера... ты не спишь? — Машин голос был тихий, немного хриплый — явно устала.

Он повернул голову. Вместе с движением снова прокатилась боль.

— Да какой тут сон... — усмехнулся он через силу. — Ты опять здесь. Работа у тебя, вроде как, есть.

Маша вошла полностью, в руках — термос и какой-то бумажный пакет. Волосы немного намокли от тумана, на плечах черное пальто, которое она уже третий год носила, и оно всегда пахло её духами — сладкими, но скромными.

— Работа подождёт, — она поставила термос на тумбочку. — Я тебе суп принесла. Нормальный, домашний, не этот... больничный ужас.

— Маш... — он выдохнул тяжело. — Ты бы... отдыхала. У тебя же смены длинные, эти парни, бумажки, суды... Ты себя гробишь.

Она подняла взгляд.

— Тебя чуть не убили. Я не собираюсь сидеть дома и вязать носки, пока ты тут лежишь.

Он отвёл глаза. Её прямота всегда выбивала его из колеи.

Маша подошла ближе, поправила подушку под его спиной. Осторожно — словно он был стеклянный.

— Больно? — тихо.

— Да так... терпимо.

— Не ври. Лицо у тебя белее стены.

Он хрипло засмеялся.

— Это стиль такой.

Она тоже улыбнулась. И в этой улыбке было что-то такое... настоящее, мягкое. От чего у него внутри становилось странно горячо — несмотря на холодную осеннюю погоду за окном.

После того как он поел — она буквально кормила его с ложки, пока он ворчал, — они долго молчали. Маша сидела на стуле, облокотившись на кровать локтем.

— Знаешь, Валер... — вдруг сказала она. — Я когда сюда бежала, думала, что сердце выскочит. У меня руки дрожали.

Он хотел ответить, но замер. Сердце толкнулось куда-то в горло.

— Не надо так переживать. Со мной всё нормально будет.

— Ты не бессмертный, — тихо сказала она. — И ты за всех лезешь. За меня тогда... тоже.

— А что, по-твоему, надо было? Стоять и смотреть?

Она открыла рот, чтобы ответить — но вдруг замолчала. Просто смотрела на него. Долго, очень долго. Так, что от её взгляда становилось трудно дышать.

Скажи. Скажи ей сейчас. Скажи, что она тебе нравится. Что на неё смотришь — и всё внутри переворачивается. Что хочешь держать подальше от всего этого дерьма, и от жизни такой, и от крови...

Но он только сглотнул и произнёс:

— Спасибо, что пришла.

Она улыбнулась — будто поняла намного больше, чем он сказал.

Через неделю — выписка

День был серый, мокрый. Деревья голые, асфальт скользкий. Фил шагал медленно, придерживаясь за перила. Ребята приехали за ним: Космос, Пчела и Белый.

— Ну что, герой, — Космос хлопнул его по плечу так, что у того свело спину. — Домой поедем, а? Пока опять себе приключений не нашёл.

— Не начинай, — проворчал Фил.

Маша рядом стояла с папкой и лекарствами. На лице — усталость, под глазами тёмные тени, но взгляд твёрдый.

— Я поеду тоже, — сказала она.

— Не надо, Маш. — Он чуть поднял бровь. — Ты и так замучилась со мной. Отдыхай.

Она сузила глаза.

— Это кто говорит? Ты? Который даже чай без боли налить не может?

Пчела прыснул от смеха, Космос усмехнулся, Белый сделал вид, что смотрит в сторону.

— Маш, правда... — Валера говорил мягко. — Ты замучаешься. Я сам справлюсь.

— Нет. — она резко. — Я к тебе зайду. Хочешь — не хочешь. Лекарства принимать надо, рану обрабатывать надо. Готовить — тоже. Я не спрашиваю.

Он замолчал.

Она правда не уйдёт. Эта упрямая, сильная девчонка... Почему меня это так радует и так пугает одновременно?

Квартира встретила тишиной и холодом. Отопление давали еле-еле, стены будто промёрзли.

— Садись. — Маша подвела его к дивану. — Сейчас чай сделаю.

— Машка, — он устало опустился на подушки, — да хватит тебе бегать...

— Замолчи, — сказала она, уже включая плиту. — Будешь умничать — укол без обезболивающего сделаю.

Он хмыкнул.

— Ты юрист или медсестра?

— Я Маша. А Маша — это всё сразу.

Он смотрел, как она развешивает его куртку, убирает грязные кружки со стола, вздыхает, разглядывая бардак.

— Ты живёшь как... как холостяк, который не собирается жить долго, — фыркнула она.

— Так и есть.

— Перестань так говорить.

Он промолчал.

Потом она подошла ближе, присела на краешек дивана.

— Покажи шов.

Он приподнял майку. Она пальцами аккуратно раздвинула пластыри, смотрела внимательно — брови слегка сдвинуты.

— Заживает нормально. Болит?

— Терпимо.

— Значит — очень. Ты же всегда врёшь, когда больно.

— Откуда ты...

Она не дала договорить.

— Я тебя знаю, Валера. Больше, чем ты думаешь.

Тишина легла между ними — такая тягучая, как туман за окном.

Он снова хотел сказать. Хотел признаться. Но каждый раз что-то внутри сжималось. Страх. Не за себя — за неё.

Если она будет со мной... её жизнь сломается. А я этого не переживу.

Так продолжалось две недели.
Маша приходила после работы — уставшая, злая, но неизменно заботливая.

Она ставила на плиту суп. Мыла посуду. Стирала ему майки. Проводила рукой по его плечу, если видел, что ему тяжело.

— Опять не пил обезболивающее, — говорила она строго. — Ты что, железный?

— Да нормально всё.

— Валера, ну не будь ты... — она закатывала глаза. — Ты меня до инфаркта доведёшь.

Он смотрел на неё, и сердце каждый раз билось быстрее.

Иногда она дремала в кресле, устав от дня. Волосы падали на лицо, пальцы сжимали кружку с чаем. И он прикрывал её пледом — тихо, чтобы не разбудить.

Как же я тебя люблю, Машка... Господи... Но если скажу — всё испорчу. Я — бандит, у меня ножи, кровь, враги. А ты... ты свет. Ты не должна в этом гореть.

Она пришла поздно — почти к одиннадцати. Пальто мокрое, лицо усталое, шаги тяжёлые.

— Устала? — спросил он.

— Как собака, — честно ответила она. — Но я всё равно здесь.

Он смотрел на неё долго. Очень.

— Маш...

— Что?

Он хотел всё сказать. Всё.
Но слова застряли.

— Спасибо.

Она тихо улыбнулась.

— Я знаю, Валера. Я всё вижу.

Он опустил взгляд — и впервые за долгое время почувствовал, что не такой уж он сильный. И что иногда самое страшное — сказать правду.

Но она была рядом. И этого, черт возьми, было достаточно, чтобы пережить и боль, и осень, и туман.