Три года счастья

Не спеши попасть в этот кукольный фарс,

Все роли сыграли за нас,

Можешь расслабиться и улыбаться!

Зачем стремиться к вершинам могил?

В глазах, тех, кого я любил,

Я был самим собой и предпочел им остаться.

Не завидуй.

Свету в чужом окне!

Там нас с тобою нет,

И, если плохо тебе - не показывай виду!

Наудачу.

Путь мой во тьме лежит,

И больше незачем жить,

Но, когда хочется плакать - не плачу!

Конец фильма - Не завидуй.

*** Новый Орлеан. 2016 год.***

Голова кругом.

Несколько дней для Марселя прошли, словно в тумане.

Этот век все никак не закончится.

Новый век никогда не наступит.

Никогда не наступит для Камиллы, Давины.

Двойные похороны.

Точнее тройные.

Джошуа еще пытается шутить, а для Марселя все шутки давно закончились и он не пьян, когда намерен принять сыворотку раздобытую из крови Авроры. Он должен сделать это. Он может превзойти самого Никлауса Майклсона.

— Круто, ты тоже скоро умрешь, надо будет сдать костюм в химчистку.

— С этим я точно не погибну.

Двойные похороны и Жежарду кажется, что Кол Майклсон вот-вот разрыдается, упадет на землю, царапать и срывать эту траву, ведь ему плохо, он утратил свою любовь и зачем ему жить?

— Простите,я не могу.

Не может, показать, что ему больно.

Не может смотреть в глаза тем, кого он любил, а семья ведь отняла Давину у него. Ему и правду будет наплевать, если они все будут гореть в Аду. Плевать. Теперь наплевать и Кол Майклсон предпочтет остаться тем, кем был всегда.

И хочется плакать, но он не плачет.

Плакать.

Зачем ему теперь жить?

Марсель не может не прийти на Ирланские похороны, которые устраивает Хейли Маршалл, пожалуй ее волнует только Элайджа, которому она, словно заботливая жена поправляла черный галстук перед началом траурно церемонии, возможно состояния Клауса Майклсона и то, чтобы виски не закончился .

Не может не прийти и не положить одинокую белую розу на деревянную крышку гроба.

Марсель Жерард еще не сыграл свою роль.

Все меняется слишком быстро.

Слишком быстро все меняется и Клаус Майклсон в один момент становится никем для

Марселя. Он больше не верит.

Он зол. Гнев взял верх над ним.

Если Клаус король то, пришло время свергнуть короля.

— Всегда и навечно это всего лишь оправдание,чтобы делать все,черт возьми,что вам хочется.

Выбор есть всегда, ведь правда?

Клаус мог бы его отговорить принять сыворотку на том мосту, но Марсель потерял покой и гнев управляет им.

Мог бы...

Марсель и так уже все решил. Решил и не отступит, а в голове столько разных мыслей. Тех самых запретных мыслей, о которых он не может сказать.

— Как ты не поймешь, я буде делать тебе больно любым доступным способом, покуда я жив ты не будешь знать покоя. Ты можешь и дальше звать меня частью своей семьи, но я тебе больше не друг. С этого момента и навсегда, я никто иной, как твой злейший...

« Враг» - именно это слова и пытался произнести Марсель, ухватившись за ворот пальто и смотря в глаза Клауса Маклсона, прежде, чем содрогнулся, взгляд застыл на вечно и эта боль, когда Элайджа Майкслон пробил его грудную клетку и в следующую секунду сжимал в руках окровавленное сердце Марселя в своих руках, а его тело падает с моста и течение унесет не только тело, но и этот грех Элайджи Майкслона.

— Нет!

Крик брата, так давит на уши, так напоминает крик, который он слышал несколько часов назад в глубине своего разума.

Крик отчаяния.

Элайджа должен был сделать это, во имя спасения семьи. Должен был убить очередного врага, только был ли Марсель их врагом или этого врага Майкслноны породили сами?

Был ли у него выбор?

Если выбор был, то почему он лишил Марселя жизни, сжимает в своих руках его окровавленное сердце и ведь дрожит.

Дрожит от страха.

Дрожит, потому что видел видения сестры, видел опасность.

Мог ли кто-то остановить Элайджу Майкслноа и оговорить не брать этого грех на свою душу.

Был ли выбор?

Его могла отговорить женщина, за черной дверью к которой он всегда возвращался, только вот Элайджа Майклсон был уже сломлен, когда присел в кресло, закрыл свои глаза и открыл черную дверь.

Его пыталась остановить женщина за черной дверью.

— У тебя всё на лице написано, Элайджа Майклсон. Говори...

Она смотрит не в глаза, а в душу, потому что любовь - это синоним к слову вечность. Блестит в его карих глазах искрами боли, а зрачки отражают боль и отчаяние раскатывающимися по коже. Элайджа загоняет в сердце нож по самую рукоятку, выпуская яд сомнений и горьких переживаний.

Кетрин сомневается и больше не видит в нём того, кому отдала свое сердце.

Не видит, ведь он разбил и предал ее.

Она бы так все и ославила, если он желает возвращаться к ней. Только вот волчица стала проблемой. Огромной проблемой.

Может ли Элайджа быть счастлив с Хейли?

Кетрин думает, что не может. Она думает об этом, когда расстегивает пуговицы его рубашки, проводит ладонями по оголенному торсу.

Сегодня на ней его черная рубашка и Пирс даже не задумывалась почему все именно так.

Почему на ней черная рубашка, а на нем белая.

Ей и не нужно думать, когда она улыбается ему, а его улыбка такая прекрасная и искренняя, она кладет плечо руку. Ее волосы уложены на одну сторону, она встает на носочки, перешагивает так, что ее ноги оказываются между колена Майклсона. Он сидел на краю постели, улыбался и точно знал, что больше не вернется сюда. На его правой руке тикают наручные часы, хотя, идет ли здесь счет времени. Сердце стучит быстрее, когда его рука удерживает ее за икру. Не хочет отпускать ее, но так ведь нужно.

Нужно, если желает жить дальше, а не этой иллюзией счастья.

В этом прикосновении, то как она поглаживает ее кожу, она чувствует его самоотверженную заботу, которая совсем не кажется докучной.

Все еще нужна ему.

Все еще с ней.

Любовь – это ведь величайшая слабость? Не так ли?

Элайджа позволил себе улыбку рядом с ней, хотя ему казалось, что он уже давно проклят.

Черный.

Черная.

Только Майклсон отрицает это и каждый раз надевает белое.

Отрицает тьму.

Элайджа бродит по земле столько веков и наблюдал за тем, как расцветает и крепнет настоящая любовь, что научился узнавать ее с полувзгляда и с полуслова, но сам же не верил в любовь.

Знает ведь, что женщины были и будут в его жизни, только вот будет та, к которой он всегда будет желать вернуться. История любви с Катериной оставалась его самой любимой, но можно ли назвать настоящей любовью?

Он любуется блеском, огнем в ее глазах цвета виски. Она принимает его любовь, потому в груди становится так тепло рядом с ним. Он принимает все это, потому что ему так хорошо рядом с ней. Она простила его. Может, пора перестать бегать от счастья, если оно само идёт тебе ? Прекратить бег и почему-то Пирс понимает это слишком поздно. Кареглазое, жестокое, но заботливое счастье. Ее счастье. Элайджа был ее счастьем.

— Я не опасна,потому что мертва, - выдохнула Пирс.

Он вплотную приблизил свое лицо к ее и тихо прошептал.

— Не для меня. Не для моего внутреннего зверя, Катерина. Только тебе под силу контролировать меня, утолять голод. Я видел пророчество Фреи и должен покончить с этим, чтобы моя семья не пала от рук монстра, - на выдохе.

— И кого же в этот раз ты должен убить? – приподнимает голову, заглядывает в глаза.

— Марселя Жерарда, - отвечает тот.

— Что? Ты в своем уме? – отшатывается назад, убирает свою ногу.

— Я видел пророчество и если Марсель переступит черту, - продолжает тот. — Мой брат считает, что его гнев оправдан, а я должен остановить это.

— Остановить или приблизить ваш конец? – хмыкает она.

— Остановить падение своей семьи, - уверенно говорит первородный.

— А ты не подумал, что все то, что ты видел говорит о том, что Марселя не нужно трогать? Если он и может стать вашей погибелью, то легче предупредить все это, чем расхлебывать последствия созданной проблемы. Я предпочитаю игнорировать проблему, ну ты знаешь это, дорогой. Гнев и злоба затухнут со временем, - легкие касание, которые Пирс оставляет на его плече.

— Нет, Катерина, - Майклсон пытается встать, но Кетрин не спешит убирать свою руку с его плеча, не позволяет подняться. — Любой, кто пытается пойти против моей семье – мертв.

— Но, я же жива, Элайджа? Почему? – спрашивает брюнетка.

— Потому что я доверяю тебе и против меня ты не осмелишься пойти, - отвечает Элайджа убирая ее руку со своего плеча. — Теперь я осознал, что мог доверять тебе всегда.

— Так доверься мне и сейчас! Не делает того, что задумал! Не ломай себя, Элайджа, – вскрикивает, разводит руками.

А в следующую секунду от отталкивает ее, грубо, что Пирс оказывается прижата к стене и может только смотреть как он уходит, не говорит ни слова, а черная дверь закрывается за его спиной.

А в следующую секунду Элайджа Майклсон сломается. Сломается, когда услышит ее крик.

Крик из-за закрытой черной двери. Крик, который заставляет тело содрогнуться в конвульсиях, вздрогнуть. Крик, который вызывает желание провалиться сквозь землю, утонуть, сгореть заживо, только бы не слышать. Что он вообще задумал? Что он вообще сделал?

— Нет! Элайджа! Нет! Нет! Остановись! Не уходи! Нет! Ты продашь свою душу, если сделаешь это! Ты сломаешь! Ты не стабилен! Нет! Нет! Нет! Нет!

А в следующую секунду, он слышит, как она бьет кулаками в дверь, пытается прорваться сквозь его разум. Бьет, желает разнести в щепки, снести с петель, сбивает в кровь костяшки, а ему это отдает головной болью и не более.

А в следующую секунду он понимает, что это его вина.

А в следующую секунду она не знает, что делать и как вернуть его, падает на пол и на глазах слезы.

А в следующую секунду ее сердце рвется на части, не знает, как жить дальше.

А в следующую секунду она понимает, что проиграла и больше никогда не увидит его вновь. Он не вернется.

А в следующую секунду она кричит, оборачивает кофейный столик и горячий кофе, но согревает, а обжигает кожу, оставляет ожоги.

Ожоги, боль и кровь.

Во что желал верить Элайджа, когда лишил жизни Марселя, а сейчас смотрит на искры пламени и кажется, не дышит.

— Мы доверяли ему все наши тайны, а затем, Клаус, мы предали его. У меня не было выбора.

— Ты правда в это веришь?

А во что он сейчас верит?

Верит, когда продал свою душу, а зверь оказался на свободе.

Что он делал, во имя семьи, до открытой Красной Двери, до того, как его надломали. Что делает сейчас? Дверь скорее воплощение его Зверя, настоящего вампира и хищника, но никак не подлости и низости, которую он проявил что в случае с Давиной, что в случае с Марселем, что в случае с Селест, Катериной, Колом, Ребеккой, Финном, Винсентом и много кем еще за свои тысячу лет. Внешность не всегда отражает скрытое безумие. Он не безумен, не считая его расстройство на теме семьи, которое довело его до всей этой истории с Хейли, втаптывала в грязь, как воплощением этой идеи воссоединения семьи. Он не борется. Никогда не вставал против того же брата, что называется, напрочь или как стена, ради своего личного счастья, всегда потакал, ничего не отстаивал. Вся его семья сколько по времени провели в гробах, все его женщины сколько умирали и страдали, сколько возможных друзей отталкивали обман и предательтво, сколько раз он обманывал, предавал, поддерживал тех, кто поступает подло. Просто стоял и делал вид, что осуждает, не более. Но еще чаще он попросту участовал в этом. Что в этом от безупречности? Ничего.

А что дальше?

Слезы? Боль? Безразличие?

Элайджа падает на колени перед Хейли, обхватывает пуками ее ноги и молит о прощении. Ему нужно прощение, тогда ему с станет легче.

Он просит прощение за отнятую жизнь Марселя еще не зная,что если он сейчас испытывает боль, то Марсель чувствует себя маленьким мальчишкой, которого избили, растерянным и слабым, а ещё таким глупым, потому что он верил в то, что являются частью семьи Майклсонов, а Элайджа ведь убил его, вырвал сердце.

Марсель испытывает только гнев, ярость, как только открывает глаза. Под глазами набухают венки и где-то глубоко, на дне он потерял себя.

Ушел на дно.

Только вот он слышит свое дыхание, захлебывается ледяной водой.

Боль.

Глубоко.

На дно.

Целый океан боли, лишь несколько капель которого текут в эту секунду по резко набухшим венкам под глазами. Марсель думает – как он мог упустить это. Как мог игнорировать, как мог позволить Элайджи убить себя и оставаться на дне наедине с пожирающими душу воспоминаниями. Как мог заставить себя обойтись отчаянно-лживым «я в порядке», когда чётко осознавал, что – нет, ни черта не в порядке. Как мог верить, в то, что он часть семьи Майклсонов?

Где-то внутри здравый смысл шепчет Элайджи: Не вини себя. Ты защищал семью. Ты делал то, что делал всегда – защищал семью.

Хейли слышит, как он дышит рядом с ней.

Хейли должна помочь ему. Помочь тому, кого любит.

У Элайджи было много времени, чтобы спрятать и этот свой грех, чтобы, может быть даже, самому забыть. У него была почти вечность, чтобы забыть.

Вечность наедине с этой болью, – от этой мысли хочется вырвать себе сердце из груди, потому что оно болит, сбивается с ритма, горит огнём. Вырвать, как вырвал Марселю.

Хейли боится надавить слишком сильно, сломать. Понимает ведь, что без последствий не обойдётся. Старается быть осторожной, потому что доверие, которое было когда-то таким невероятно хрупким, всё ещё слишком легко разрушить.

Слишком поздно чинить сломанного Элайджу.

Сломал сам себя.

Сам не свой.

— Что произошло? Скажи мне, пожалуйста.

— Марсель. Я забрал его жизнь.

На его глазах слезы.

Он не может понять, правильно он поступает или нет. Он будто стоит на краю обрыва, одной рукой удерживаясь над пропастью, а другой отпускает, падает в пропасть из мрака времени застаревшие воспоминания. Кошмар наяву, ужас из реальности, и если однажды ему не достанет сил... Может случиться страшное.

Страшное, если он не справится.

«Ты справишься. Тебе хватит мужества», – отдаётся эхом в мыслях мягкий уверенный голос, правда он ведь должен справится.

Хейли ведь помогает. Эта их неповторимая связь – в это мгновение – не любовь. Или, если быть точнее, очень особенная сторона любви: знать, из какой тьмы тебя вытащили и быть с ней, когда приходит черёд бороться со своими демонами.

Хейли не умеет подбирать слова, не умеет играть ими, не умеет намекать, подбадривать или сводить что-то важное к шутке. Она просто скажет то, в чём действительно уверенна в эту минуту, когда мужчина перед ней – израненный изнутри, но всё ещё самый прекрасный на свете, тот, кто любит ее, и тот, кого любит она сама больше жизни, – обращает свою боль вовнутрь, ненавистью к себе. Она больше не может позволить себе молчаливо стоять и смотреть на Элайджу, который смотрит на пламя в камине.

— Только так мы мог быть уверен, Элайджа, а Никлаус, думаю внутри он уже это понимает. Но прежде всего, ты должен простить себя.

Элайджа видит поднимающийся взгляд абсолютно ее светлых глаз, и знает, что светлые блики – это только отражение ламп в не сорвавшихся пока слезах. И всё-таки ему кажется, что обжигающая тьма из прошлого стала чуть менее плотной.

Слышит ее дыхание и может быть не коснуться ее губ, не может не забыться.

Теряет себя всего за одну ночь.

Теряет себя в объятьях Хейли.

Элайджа думает, надеется, верит, что однажды, вместе, бой за боем, они выиграют эту войну и воссоединение семьи реальное.

Он просыпается, когда солнце уже взошло, слышит, как она рядом с ним, касается ее плеча.

Контроль над инстинктом самосохранения? Почему Элайджа так поступил с Марселем? Желал спасти семью? Инстинкт работает неосознанно? Что было неосознанного в убийстве Марселя?Вся семья Первородных всегда была подлой. Единственным, кто выделялся в этом плане, был Элайджа От других, кроме подлости и ожидать нечего, они так вели себя всегда и порой соревновались с Клаусом в низости. Все они, кроме Элайджи. Он был в этой семье моральным компасом и сдерживающим фактором. И потому именно падение Элайджи может погрузить эту семью в Хаос. Ребекка желала обрести настоящую любовь,Коул, который всегда был безжалостным убийцей, поверил, что любовь откроет ему дверь к свету, только увы, света он не увидит, ведь Давина умерла во имя того, чтобы Фрея могла остановить Люсьена Касла. Стоило это того? Клаус не потерпит, если кто-то превзойдет его. Личность Элайджи просто уничтожили, а случай с Марселем и Давиной - просто выстрел в голову едва шевелящейся морали. И между ним и его семьей была огромная пропасть в морали и понимании. Сделал ли это бессознательно, а теперь винит себя и не простит.

Хейли ведь просила его простить себя.

— Ты наблюдал, как я сплю?

— Возможно чуть-чуть.

Он ведь и вправду наблюдал, думал, что совершил, а сейчас смотрит в лицо улыбающейся Хейли, которая касается его лица, оставляет поцелуй на его губах и говорит то, он никогда не останется один.

— Несмотря на то, что мы сделали. И кого только не потеряли. Мы все еще вместе, ты не один.

Тысяча лет бок о бок друг с другом слишком тяжко для любой семьи. А Элайджа как взвалил на себя груз "старшего брата", так и несет до сих пор. Но, видимо уже по-другому не может. И чем дальше, тем хуже.

Что оно еще может еще сделать? Никлаус ведь предпочитает все переживать в одиночестве.

Люди хотят побыть в одиночестве, но они не любят быть одинокими.

Клаус был в одиночестве, до прихода Винсента и Джошуа.

— Гамлет. По этой книге мы учили Марселя читать.

— Класс! Но раз его нет, мы...

— Он мертв.

— Сыворотка. Марсель ее не принял из -за меня! Если бы я не просил подождать...

— Ты правда так думаешь? Потому что он хотел, чтобы они так думали. Правда в том, что Марсель принял ее, как только я предложил. Он даже не сомневался. И если Майклсоны считают, что он мертв - их ждет большой сюрприз.

Хуже...

Слишком поздно.

Хуже, то, что Марсель не потерял себя на две, а выплыл из самого дна.

Поздно ведь Фрея отравлена, а прлтивоядие исчезает из сейфа.

Поздно сожалеть, ведь Марсель и так уже укусил Элайджу и Коула, которые сейчас страдают.

Коул из-за видений связанных с Давиной, кричит, разрывает глотку и просит Фрею, хоть как-то облегчить страдания? Такую долгую и мучительную смерть он заслужил?

— Хотя бы усыпи меня!

— Я могу погрузить нас в магический сон.

Элайджа стишком поздно понимает, что заслуживает еще более мучительной смерти за то, как поступил с Марселем и его меньше, чем Коула волнует укус на его руке. Он осознает, что виноват только он и никто другой, а укус на руке весьма оправдан, как и последствия. Неужели Элайджа стремился в могилу, во тьму? Неужели так он относился к Марселю, что вместо того, чтобы скорбеть, винить себя за отнятую жизнь, того, кто рос у него на глазах он провел ночь в объятьях волчицы?

Последствия.

Только бы не заплакать от осознания того, что ты возможно в последний раз видишь того, за кого сражался столько столетий, поддерживал и верил в искупление.

Элайджа Майклсон возможно в последний раз видит брата.

Возможно, для Элайджи никогда не наступит новый век.

Плакать запрещено.

Можно только заключить брата в свои объятья брата, доказать на сколько крепка братская связь и сказать, что пришло время Клауса сражаться, сказать, что он выстоит, ведь самого Клауса Майклсона не так и легко сломать.

— Я не могу сделать это без тебя, Элайджа.

— Послушай меня. Ты должен быть сильным. Ты нужен нам.

Плакать нельзя.

Элайджа Майклсон даже не может подняться с постели его мучают галлюцинации то ли это предсмертная эйфория. Сон, где он счастлив, кружит Хейли на своих руках, прежде, чем ступить в лавандовое поле держа Хейли на своих руках. Это ли его мнимое счастье?

Он ведь из последних сил обнимает ее, шепчет.

А что если Хейли Маршалл пришла проститься навечно?

— Я видел тебя. Я видел сон с тобой. Я обнимал тебя. Ты казалась счастливой.

— Это был не сон. И я была счастлива.

— Если Никлаус не сможет сделать это...

— Он сможет.

— Послушай меня. Ты достаточно страдала. Пообещай мне... если не ради себя, то ради Хоуп... Ты уедешь так далеко от этого места, как сможешь. Я хочу, чтобы ты была счастлива.

Она должна сдержать слова и быть счастливой. Счастливой вместе с дочерью. Должа быть счастливой после всей пережитой боли.

Плакать нельзя.

Сломаться тоже нельзя.

Плюнуть в лица тем, про пришел посмотреть на его падения, этот пафосной суд, а главный судья – Марсель кажется ему уж слишком пафосным с этим троном обитым красным бархатом. А где же корона короля?

Неужели Клаус Майклсон чувствует страх?

Клаус только может играть роль и не показывать виду, что чувствует.

У Клауса чувство, что земля уходит у него из под ног, и тиски сжимают сильнее сердце, намереваясь раздавить жалкий орган качающий кровь или разорвать его, ведь для Клаус Майклсон не использовал его для милосердия или любви.

— Готова? — глупый вопрос, к сестре, которая рядом с ним даже под проклятием и на гране того, чтобы сойти с ума.

Глупый, потому что он и сам не до конца понимает о чем спрашивает. Клаус Майклсон просто желает остаться самим собой, для тех кого он любил. Готова ли Ребекка к очередному грандиозному спектаклю из которых состоит их жизнь? Готова стать куклой, актрисой, сыграть свою роль? Бороться с безумием, или вверить их судьбу Хейли, заклинанию Фреи, которая на гране смерти? Готова ли она уснуть зная, что может не проснуться? Готова камнем упасть вниз. Готова ли принять то, что следующий век она может и не встретить?

Она бы запела и не радости, а от того, что пьяна.

Попала в этот кукольный фарс.

— Чтобы план Фреи сработал, мне нельзя сойти с ума, а тебе умирать. Каковы наши чертовы шансы? — скрывает за мрачным весельем страх Ребекка. Потому что для слабости не то место и время.

Потому что слова лишь пустой звук, отражающийся от стен, где собрались все те, кто ненавидит ее брата. Она смотрит на всех этих вампиров, которые разгромили место, которое она называла домом и могла быть счастливой. Ей плохо, но она должна посмотреть в глаза мужчине, которого любит всем сердцем, и который выбил власть, а не ее.

Разве это суд?

Справедливый суд?

Марсель судья, она – защитник обвиняемого, а все эти собравшиеся вампиры исцы?

Ей смешно.

Потому что время объятий прошло и теперь они должны быть сильными ради Элайджи, Кола, Фреи, Хейли и Хоуп.

Сильными ради семьи.

Их путь лежит во тьме.

И плакать нельзя, когда хочется.

Не спешить.

Клаус кажется расслабился, улыбается, а она не спешит выйти туда и сыграть ту роль.

Не стремится свести в могилу себя и брата.

— Разве не ты говорила, что я могу и Дьявола уговорить?

И вправду Дьявола.

Снова одни против всего мира, как было всегда, как будет вечно.

Ребекка заставляет себя улыбнутся в ответ, преодолевая ужас, сковавший каждую клеточку ее тела после разговора с Марселем. Но Ребекка улыбается: жалко, вымученно. Впереди их не ждет ничего хорошего. А на губах, как и тысячу лет назад, вкус пепла от белого дуба, вкус поражения, но Ребекка все равно улыбается — Майклсоны умеют проигрывать.

Глаза прикованные друг к другу.

В одних — обещание выдержать, в других — вернуться.

А ему хочется плакать.

А ей хочется упасть на землю и рыдать.

А их путь лежит во тьме.

— Возможно, пришло время сказать жестокую правду о моем дорогом брате - Клаусе Майклсоне. Да, он мой брат, и я любила его на протяжении веков. Но никто не чувствовал на себе всю тяжесть конца его гнева, кроме меня. Он утверждал, что своими действиями он защищал семью, но он лжет. Мой брат не хочет слышать жестокую истину. Что он уничтожает все, к чему прикасается.

А может он и вправду все обращает в пепел?

А может их путь лежит во тьме, наудачу?

А он видит, как она сходит с ума.

Главное выжить, не показывать, что тебе плохо, не завидовать свету в чужом окне.

А все остальное не важно, все остальное лишь пепел, что развеет ветер, ведь настоящий воин знает: война не закончена, пока есть хоть один боец готовый продолжать сражаться.

— А что касается вас. Да, я однажды убил ваших близких. Я убил твою шлюху. Я избавил мир от твоих трущоб. И я освободил тебя от твоей измученной матери. И что с того? Каждый из вас, кто стоит здесь сегодня, стоит из-за меня. Эта пародия на суд, возможна только из-за меня. А ты бессмертный, это подарок от меня. Долг, который вы никогда не погасите. То, что навсегда затмит мои прошлые преступления. Я ничего тебе, не должен.

А дальше Клаус Майклсон кричит от боли и это не велело, ведь Марсель придумал наказание пронзив его грудь ведьмовским клинком. Теперь только боль и разум, который будет терзать его день изо дня.

— За Давину, Диего, Тьерри, Джию, Ками и за юнца, которым я был. Того, кого ты когда-то звал сыном.

Теперь Ребекка может расслабиться, потому что он выжил и теперь может уйти вверяя их судьбу Хейли.

— Ник нашел способ остаться в живых. План сработал. Теперь твой черед, Хейли. Пусть его жертва будет не напрасной.

— Хорошо. Жди там. Я за тобой приду.

Больше ей не зачем плакать.

Больше ей не зачем жить.

Клаус Майклсон сыграл свою роль, был самим собой и предпочел остаться им в глазах тех кого любил, в глазах дочери.

Дорогая Хоуп! Я не знаю, когда ты найдешь это письмо. Тебе станет любопытно в детстве, или ты будешь подростком со своим мнением, или женщиной, у ног которой лежит весь мир. Я пишу, чтобы сказать, что люблю тебя, и объяснить, что в самый темный час для нашей семьи, я был призван, чтобы спасти моих братьев и сестер, и я так и сделал.

Пожалуйста, не оплакивайте меня, не терзайте себя за ту боль, что я терплю, я делаю так во имя тех, кого я люблю. Единственное, о чем я жалею, так это о том, что буду далеко от тебя...

Будь хорошей для своей мамы. Я спокоен, потому что она защитит тебя. И я знаю, что она не успокоится, пока наша семья не будет вместе снова.

Моя жертва нужна, для того, чтобы ты могла спокойно жить. Чтобы ты смогла стать прекрасной дочерью. Пожалуйста, помни, что ты самое лучшее, что есть у нашей семьи. И мы сражались, чтобы защитить тебя. Ты есть и всегда будешь нашей Надеждой.

А дальше Майклсоны утратили, лишись способности дышать...

Утратили дыхание...

А дальше мир Фреи, где так тихо и нет боли, страданий...

Элайджа смотрит на свою руки и боль ушла вместе с укусом, вместе с жизнью. Он встает с деревянной скамейке, видит перед собой сестер, слышит голос младшего брата и тот вправду всегда был не сдержанным, но именно сейчас, Элайджа Майклсон счастлив видеть солнечный свет и слышать голос брата.

— Это не совсем то, чего я ожидал. Но, я полагаю, беднякам не приходится выбирать, - говорит Коул осматривая свой белый полувер.

— Я всегда мечтала о таком. Дом в далёкие от города,и только семья, - Фрея изо всех сил старается натянуть улыбку.

— Это творение принадлежит тебе или Никлаусу?-сказал Элайджа подойдя к Коулу и смотря на Фрею.

— Мы привязаны к нему заклинанием,которое Дания поддерживала во мне жизнь веками. Я погрузила нас в сон, пока Хейли ищет лекарство,- объясняет

— Ты создала палату охоты, -догадывается Элайджа.

— Немножко добавила к заклинанию-сказала Фрейя улыбаясь. — И мы сможем оставаться здесь до пробуждения.

А дальше Фрея берет за руку младшего брата, уводит ее в тень сада, ведь должны же они от мыслей того, что фактически они мертвы и лишились дыхания.

А дальше к горлу Элайджи Майклсона подступает ком, он теряет дар речи, не знает, что и сказать, ведь слезы его младшей сестры настолько реальные, как и боль, которую сейчас испытывает Клаус заточенный в стену с клинком в груди.

— Он знал. Ему пришлось стать якорем, для заклятия Фреи. Он спас нас.

Для Майклсонов настал их темный час, сегодня пророчество свершилось и семья пала.

Для Майклсонов настал тихий час длинною в пять лет.