Глава 72. Крылья.
Ты снимаешь вечернее платье стоя лицом к стене,
И я вижу свежие шрамы на гладкой как бархат спине,
Мне хочется плакать от боли или забыться во сне,
Где твои крылья которые так нравились мне?
Где, твои крылья, которые нравились мне?
Где, твои крылья, которые нравились мне?
Мы все потеряли что-то, на этой безумной войне,
Кстати, где твои крылья? Которые нравились мне?
Мы погибнем без этих крыльев - которые нравились мне?
Наутилус Помпилиус - Крылья.
Очередной день.
Очередной закат после которого наступит рассвет.
Так ведь всегда происходит и будет происходить, только вот...
Яркий солнечный свет за окном, подарит новый день.
День умирает и вспышки солнца, напоминающие разводы крови в прозрачной воде, расползлись по небу. Жара, стоявшая в последние дни, чуть отступила и в воздухе пахло близостью грозы, что должна была даровать им всем облегчение.
Но дождя не будет или Фрея все же пожелала, чтобы дождь падал с небес.
Ребекка устало взглянула в небо, через окно в кухне: измученная, она готова поджечь травы, сад и весь дом, пустить кровь, чтобы ускориться, здесь время остановилось но она уже привлекла к себе нежеланное внимание старшей сестры, которая нарезала перец, для салата: подозрительные взгляды Фреи и Майклсон пришлось отойти от окна, отвести взгляд от Элайджи, который кажется разучился разговаривать, сидел на скамейке в саду целыми днями и вечерами, проклинал себя за все произошедшее с его семьей, думал, что совершил очередную глупость, а ведь Катерина была права и именно его решение привело ко всему этому : семья распалась, Клаус страдает, чтобы поддерживать их жизненные силы, Хоуп растет без отца.
Его решение запустил эффект домино.
Бесконечные мучения – это в порядке вещей, но они никогда не позволят друг другу умереть.
Бежать отсюда невозможно. Элайджа Майклсон не может быть рядом с братом в трудную минуту или прекратить его мучения.
Он не может быть с братом в трудную минуту.
Он не в силах выбраться от сюда и фактически Элайджа Майклсон мертв, а его тело запечатано в гробу.
Это ведь все не реальное : дом, сад, еда, кровь, напитки, комнаты, закат и рассвет, даже скамейка, на которой он сейчас сидит.
Все это не реальное, впрочем как и он.
Реальная привязанность к семье, брату, что продолжала ей рвать сердце, Элайджа осушает чашку чая, ставит ее на блюдце рядом с собой, поднимает голову к небу.
Неужели он задумался о морали, личному кодексу, что придерживался на протяжении столетий.
Умирает каждую минуту, что проживает в пустую.
За каждым восходом багровый закат.
Он ведь кровью связан со своей семьи и не может разорвать эту цепь.
Грустит?
Его разрывает чувства вины?
Если Элайджа пришел за Марселем, то неудивительно то, что Марсель пришел за его семье.
Марсель тот самый монстр грядущих дней. Монстр созданный их же семьей.
Монстр, который принес им погибель.
Если есть тот, за кем ты придешь, то есть те, которые придут за тобой.
Но жажда жизни и желание прожить еще один день, еще один час, были сильнее даже у такого монстра, как Элайджа Майклсон. Как и любовь оставалась сильнее ненависти и желания убить освободиться от нее.
Кол, у которого щемило сердце, желал что-то сказать брату и решился только спустя долгих месяцев, решился, сев с ним рядом, предварительно рукой сбросив на землю фарфоровую чашку с блюдцем.
И Элайджа тогда опустил голову, виновато глаза глядя на брата, в глазах которого ненависть так сильно сплелась с любовью, что нельзя было сказать, где начинается одно чувство и заканчивается другое.
— Боль такая реальная, даже в этом нереальном мире, да, дорогой братец. Давина ведь мертва по вине предков, меня, моей семьи, тех, кто не должен был допустить это. Знаешь, я был бы не против, если бы этот дом сгорел в огне.
— Я понимаю тебя, твою злобу из-за утраченной любви... Утраченного не вернуть...
— Так бы ты говорил, если бы я пришел за Кетрин? Так бы говорил, если бы я обрезал ее крылья, которые так нравились тебе и оставил бы шрамы на ее гладкой, бархатной кожи? Что с тобой, Элвйджа?
— Мы все что-то потеряли в той войне... Все...
— Ты был счастлив с ней, я видел это. Ты был счастлив, в отличие от этой волчицы, шлюшка Пирс стоила чего-то, потому что заставляла тебя жить...
— Прошу тебя, Коул...
— Нет, ты можешь сколько угодно спасать Ника, убеждать себя в то, что ты любишь Хейли, но это не так... Знаешь, я понял, что Кетрин была для тебя той женщиной, что и Давина для меня. Настоящей любовью. Давина не позволяла мне быть тем, кем я всегда являюсь, тоже самое Кетрин делала для тебя.
— И ты прав, Коул, но те крылья, Катерины, которые так нравились мне уже давно обрезали, ее белые крылья испачкались алой кровью, черной сажей. Тех крыльев уже нет... А я люблю ее, даже без тех крыльев, даже израненную, падшего ангела с черными крыльями.
— Любить ее ты ведь не перестал? Я прав... Я не знаю, как смогу жить в мире без Давины.
Так Элайджа Майклсон и не знал, зачем вся эта безумная война, жалкое существование, не знал, существует ли он без своего брата.
Глупо ведь доказывать, что сажа белая?
Глупо ведь Коул прав?
Где сейчас та, чьи крылья могли спасти его?
Мертва.
Любовь мертва.
— Коул, если будет шанс вернуть утраченную любовь, то сделай это и наплевать, какую цену придется заплатить... У тебя может быть и есть шанс на счастья, в отличие от меня... Прости меня, Коул... Ты ведь часть семьи, а я, сожалению веря в искупления Никлауса, столько раз подводил тебя, не был хорошим братом для тебя...
— Брат за брата... Дело ведь в принципах и традициях... Не нужно извиняться, Элайджа... Все мы совершали ошибки, а я ведь помню, как ты держал меня, когда Ник вгонял клинок в мое сердце, наверняка развлекался с личной шлюхой Пирс, когда я сгорел дотла в Мистик Фолс...
— Я рыдал на груди женщины, которую люблю, искал утешение, когда о смерти младшего брата... Может, я стал другим, изменился, наплевал на свои жизненные принципы и надеюсь, что ты выберешь иной жизненный путь и утра любви не сломает тебя окончательно, брат... Я сказал все...
— Брат...
Ребекка знала, что встретит братьев с улыбкой, ведь видела, как Элайджа ударил брата по плечу, потянулся навстречу и заключил в крепкие, братские объятья, надеясь, что хотя бы сейчас Коул многое переосмыслит и выберет любовь в ущерб семье.
Теперь все будет по другому.
Брат всегда остается братом.
Хотя, что может остановить Коула, если они вернуться к жизни. Он ведь никогда не был включен в клятву : « Всегда и на вечно.» Кол был исключен из этого списка, изгой семьи и что его остановит, если появится шанс на воссоединение с Давиной Клер. Он будет драться за любовь, а не за семью, даже если это путь предателя.
Дешевые семейные драмы.
Ребекки не нужно идти в кинотеатр, ведь каждый вечер, во время ужина она наблюдает одно и тоже : она помогает старшей сестре накрывать на стол, Кол выпивает очередной бокал виски, пока Элайджа подбрасывает паленье в камин, разжигает огонь, прежде, чем сесть за обеденный стол.
Ребекка и вправду устала от этого, сил нет играть в семью, даже ради Фреи. Сил нет, потому что ее брат пржертвовал собой, чтобы спасти их.
Ребекка Майклсон не привыкла молчать, но сказать сейчас абсолютно нечего. Только и остается язык прикусывать и давиться удручающей неопределенностью, что горло царапает. Все, Ребекка Майклсон погребена под в щепки разнесенных мечтаний и разбитого сердца и ей так хочется плакать от боли. Ее кажется, что и ее сердце, тонкими нитками и не заштопать. Она потеряла не только брата, но и возлюбленного. Хотя, Ребекка Майклсон потеряла Марселя давно. Потеряла, ведь Жерард предпочел власть любви.
Хочется кричать, обернуть этот стол, перебить посуду, плакать.
Но она не может, да у нее никто не спросит, чего она боится.
Сидят в двух метрах друг от друга, а словно по разные стороны пропасти бездонной. Пропасть, ведь каждый из них озабочен своими личными проблемами и сходят с ума по своему. Сделаешь шаг навстречу — погубишь всю эту вымышленную семейную идиллию и приблизишься к очередному личному концу. Очередная семейная стычка не приведет ни к чему хорошему. Остается только взглядами мучительно-острыми играть, как маленькие, еще ни в чем разбирающееся, не знающие тяжести и сложности жизни дети. А на душе все так же паршиво, пустота черная разрастается, разъедает. Когда все так изменилось: у нее появилось острое чувство вины и опротивело все вокруг, в этом мире, ей снятся мрачные, страшные сны, как будто она умерла.
Еще не сошла с ума.
Еще нужно держаться.
Ее не стало.
— Бекка, надеюсь с Марселем ты расстанешься, ведь это он укусил нас всем и мы теперь здесь, если конечно Ник не опередит и не убьет его, - язвит Кол, вставая из-за стола.
— Так лучше для нас, а Давина, бедная девочка, - пожимает плечами, как ни в чем не бывало. — Интересно, как ей там ее бедной, разорванной душе?
— Прекрати! – кричит, разбивает кулаки в кровь, о столешницу.
Фрея в кулачки сжимает пальцы и вздыхает тяжело. Самой страшно - идеальная семейная идиллия на глазах рушится, а она сделать ничего не может, только наблюдать, как ее личная Вавилонская башня с землей ровняется. Кол наивно думает, что правильно поступил, позлил сестру и развлек себя. Но такой интересный парадокс наблюдается у этой семьи : хоть вместе, хоть порознь — несчастны будут. Несчастны по своему. Каждый несчастен. Печальная история одной семьи без права счастливый конец.
— Прошу вас, - вмешивается Элайджа, а точнее угрожает пальцем сестре.
— Я ухожу в свою комнату, - встает, задевает Коула плечом и между прочем на его лице ухмылка, оборачивает стул направляясь к лестнице, но пройдя несколько ступенек останавливается. — А знаете, я ненавижу себя за то, Ник страдает, чтобы спасти нас – свою семью. Я виню себя за то, что мы не умерли.
Не сломалась, но растворилась на втором этаже, хлопнула деревянной дверью, да и каждый знает, понимает, но не говорит.
Ребекка Майклсон поставила точку.
Выдержит.
Сможет.
Майклсоны находятся в тихом одиночестве, лишь иногда пробелы, которые они должны были прожить в реальном мире, заполняя короткими ссорами и обидными словами, как ножи в спину летящими. Хоть какое-то взаимодействие — прогресс. Смотреть на величайшую семью «Первородных» больно: стараются расплести судьбы свои, а те только крепче сплетаются друг к другу, мол, мало помучились, еще немного страданий на них ливнем бесконечным обрушить надо.
Ребекка слышит, как по окну барабанит дождь, возможно это слезы Фреи. Она ведь не видит слез на глазах сестры. Фрея хрупкая и Элайджа не позволит сестре разбиться, останется рядом, усадит в кресло у камина, набросит на плечи теплый клетчатый плед и подаст сладкое какао с печеньем. Может поддержка и сладкое поможет ей прийти в себя.
— Мне это не понравилось и тебе придется принести извинения наше сестрам, - требует Элайджа.
— Заткнись, не твоего ума дело, такой правильный Элайджа, - грубо отвечает Кол, берет с каминной полки недопитую бутылку виски, как будто не видит в каком состоянии Фрея, что она вся дрожит, Колу наплевать и он выходит во двор, хлопая входной дверью.
Он ведь волен делать все, что вздумается. Верно?
Даже сидеть на бетонном крыльце под проливным дождем и пить виски.
Что ему стукнуло в мозг?
Виски ударило в его виски?
Виски или вина душит его душу?
Или его никто не понимает?
Ему бы стереть ластиком все воспоминания.
Не хочет понимать, что он любил, а теперь его сердце разбито, а внутри его что-то рвет, на куски, холодные пальцы сжимают стеклянную бутылку, подносит к губам, отпивает янтарную жидкость.
Семья всегда его не принимала, да и в клятву Коул не входит, к сожалению.
Встречи Майкосонов обычно заканчиваются расплывчатым разочарованием и горечью в горле, хрустальными слезами и кулаками разбитыми. И черно-белое кино это продолжаться будет, пока актеры не выдохнуться окончательно, не устанут грызться друг с другом или смиряться и будут улыбаться друг другу, обниматься и начнут с начала и будут семьей.
Долго еще им произносить заезженно-пресные фразы из тысячелетнего сценария повторять, тонуть и всплывать через силу. Не замечать предупредительных знаков, по кругу ходят, снова и снова предавать и прощать, сражаться бок о бок, терять и находить любовь, страдать, умирать, воскресать и играть главные роди в этой дешевой драме. Дешевой семейной драме.
Личной драме семье Майклсонов.
***
Кетрин Пирс боялась ветра : злого, холодного.
Один злой ветер уже унес ее счастье.
Другой унес ее в Ад.
Кетрин Пирс стала бояться открытых окон и высоких этажей, сильного ветра.
Боится и этого ветра, который ворвался в комнату и распахивает окна, черную дверь.
Сквозняк.
Прижата лицом к стене и на ней длинное черное платье, верх и рукава которого украшены тонким черным кружевом, а вот юбка в пол выволненена из высокачественного черного шелка.
Это точно конец, ей не выжить и этот ветер унесет ее.
Она боится, дрожит, стоит лицом к стене.
Это конец и ей так хочется плакать или забыть о боли в стене.
Ей не выжить без крыльев, которые так нравились Элайджи Майклсону?
А кстати, где же те крылья ангела, которые так нравились Элайджи Майклсону?
Погибнет без тех крыльев, которые так нравились ему?
Времени нет.
Однажды она поняла: не хватает чего-то.
В день, когда ветер ворвался в комнату.
Она поняла, что у нее нет за спиной тех крыльев, которые нравились Элайджи Майклсону и помогли бы ей выжить.
Она поняла, что испачкала белые крылья алой, тягучей кровью, в перьях грязь : черная, противная, липкая, тяжелая, тянущая на дно.
Она поняла, что крылья то черные.
Зря обманутые ей мужчины верили и говорили ей то, что она ангел сошедший с небес.
Ангела в ней видел и Элайджа Майклсон. Видел до того самого момента, пока не оставлял дорожку влажных поцелуев на ее тонкой шеи, ключице, снимал вечернее платье.
Ангела в ней видел и Элайджа Майклсон, пока не снял, не расстегнул молнию ее черного платье, которое упало на пол и не увидел свежие шрамы на ее нежной, бархатной кожи.
Не ангел.
Нет крыльев?
Где крылья, которые так ему нравились и которые так он любил, ценил?
Потеряла.
Отрезала, кричала от боли, оставила шрамы, только чтобы выжить и стать сильной.
Не ангел.
Потеряла крылья, только чтобы выжить.
Испачкала грязью и кровью белые крылья и теперь они не нужны ей, а значит Кетрин Пирс может их выбросить.
Падшим ангелам не положены крылья, если только черные, скорее вороньи.
Где крылья, которые так нравились Элайджи Майклсону?
Потеряла, лишилась в этой безумной войне за свою жизнь.
Потеряла, лишилась, но прежде исчачкала белые крылья грязью и кровью.
А где те крылья, которые так нравились Элайджи Майклсону?
Кетрин Пирс выбросила их на помойку, забыла о них.
Без тех крыльев, что так нравились ему, им не выжить.
Без тех крыльев, что так нравились ему они погибнут.
А где ее крылья?
Где ее крылья, которые так нравились Элайджи Майклсону.
Она сможет выжить, устоять против ветра только благодаря этим крыльям. Эти крылья все еще за ее спиной. Это не белые крылья, но черные крылья, которые помогают ей устоять против ветра.
Ветер утихает и Кетрин Пирс видит распахнутую чёрную дверь, белый коридор с множеством дверей вступив в коридор, она оказывается в своей привычной одежде, осматривает себя и эта одежда ей нравится больше : серая майка, черные узкие брюки, черная кожанка, украшения, несколько браслетов, серьги и замшевые ботинки на устойчивом каблуке.
Теперь у нее есть дела и она не боится, когда открывает одну дверей и проходит туда, оказывается в одном из воспоминаний Элайджи Майклсона.
Очередное воспоминание, она видит его : брючный костюм голубая рубашка идеальную обычно укладку, до блеска начищенные туфли.
Однажды Айя понял: что-то неправильно позволять кому-то так рвать себя на части, рвать на куски сердце и не понимать.
Вряд ли Элайджа Майклсон понимает, то что сейчас чувствует Айя.
В день, когда она желала освободиться и отпустить все чувства.
В день, когда тот, кого она любила приставил к ее груди пистолет.
Может, смерть это и есть ее искупление.
Смерть- все, что может сделать Элайджа Майклсон, чтобы избавить ее от себя.
Взгляд скользил с одной фигуры на фигуру афроамериканки, которая была одета в черный кожаный комплект; но Пирс не задерживала свой ни на ком ни мгновение.
— Элайджа...
Кетрин укоризненно прицокнула язычком, стала за спиной Майклсона, коснулась руками плеч первородного, но ее ведь нет здесь нет и она понимает, что достучаться до Элайджи не выйдет, просто отошла от него замолкла на пару секунд, посмотрела на женщину из глаз которой вот-вот польются слезы, но Айя ведь сильная и не позволит этому случиться.
Она понял: это разум Элайджи, его воспоминания за тысячу лет.
Она просто словно она оказалась зрителем дешевого телешоу или смотрит фильм.
Кончиками пальцев по курку, концентрируясь из последних сил, удерживая рвущиеся на свободу когти, смотря в глаза Айи, вот только руки дрожат и Майклсон опускает оружие.
Не смог бы лишить жизни ту, что так многое значила для него.
Пусто в груди.
Когда, это случилось? И почему?.. Как?.. Когда? Как он умудрился опустить оружие и не знал, что делать?
Время капает, как капли воды в незакрытом кране.
— Я была на твоей стороне, Элайджа. Все мы были готовы умереть за тебя. И чем ты отплатил? Предательством, бросив нас.
— Вы не были брошены. Ты не была покинута. Да, я подвел вас. За это я никогда не смогу простить себя....
— Если бы твоя жизнь была связана с человеком, который оставил тебя, несмотря на твою преданность, что бы ты выбрал, как не освобождение? Покончи с этим, Элайджа! Или я возьму этот пистолет и убью тебя! Чтобы наконец-то стать свободной.
Почему?
Черт, Пирс же все равно. Ей. Все. Равно.
Почему она смеется, глядя на Айю, которая преданна, верна своим принципам и любит.
Ничья.
Только Пирс смеется, готова упасть на пол от смеха, ведь Элайджа и ее, когда-то оставил ради семьи.
Только вот нужно сдерживать и Пирс шепчет ей на ухо.
— Милочка, не одна ты такая несчастная, пострадавшая, тебя бросили... Оу... Элайджа бросил тебя ради Клауса... Боже, куда ты... Просто уймись, хорошо? Он и меня оставил во имя и блага семьи... Клаус и эта братская связь – все, что дорого для него. Дешевая трагедия, а Элайджа Майклсон он не должен, слышишь, а я скажу, что он идиот и козел.
Так тихо, и острая палка протыкает грудь Айи. Пирс чувствует запах крови, оборачиваясь, ускоряясь, чтобы оказаться рядом с выходом из этого и продолжить гулять по разуму Элайджу.
Волчонок Хейли проткнула грудь Айи.
— Это куда милосерднее, чем судьба Джексона.
Джексона? Где-то Кетрин слышала это имя. Муж Хейли, который видимо пострадал по чей-то вине и не удивительно, что вина на этом была вина Маршалл.Пирс не спешит покидать комнату, смотрит, как напуган Элайджа, как смотрит на труп Айи с проколотой грудью.
— Ну куда же без волчонка Хейли. Она теперь что, убивает твоих бывших, Элайджа? Мозги Хейли только для этого нужны? Не могу...
Хочется смеяться от облегчения и растрепать кудрявые волосы, так красиво спускающие с ее плеч. Хейли теперь в этой семье делает всю грязную работу, если совесть Элайджи совесть не позволяет убивать тех, кто когда-то был дорог тебе. Хочется смеяться, но она просто уходит, закрывает за собой белую дверь.
Ну же, Кетрин Пирс... Не рада?
И тут же пройти в другую дверь.
Дверь, открыв которую она видит девушку стоявшую на дворе особняка Майклсонов, видит, как Клаус сдерживает Элайджу.
Но, Пирс ведь не может ничего сделать, разве что крикнуть Клаусу :
— Решил поиграть, Клаус?
Но, Джиа не может ничего сделать, только подчиниться, ведь бороться она не в силах.
Губы привычно кривятся едкой усмешкой, пока в груди сжимается что-то, давит, терзает, рвет изнутри, оставляя рваные раны, и привкус крови на языке туманит голову...
— Элайджа?
— Джиа, будь милой девочкой и сними защитное кольцо.
— Нет! Нет!
— Я не могу себя остановить.
Туманит голову, когда она видит, как девушка снимает кольцо и вскрикивает от боли, сгорает, догорает, как спичка. Кружится... все кружится перед глазами. Толи от воздуха заполненного гарью и едким серым дымом, или от криков брвтье Майклсонов, которые сцепились друг с другом, летят вниз по лестнице...
Опять Никлаус поступил так, как поступает всегда...
Видит, как Клаус без страха заглядывает в глаза, полыхающие багровой яростью, оскал клыков. Элайджа ведь попытался прижать его к кирпичной стене, сжать руки на горле, а Клаус зол, отбросил его на пол. Отбрасывает от себя.
— Это намек на легендарного зверя за Красной Дверью? Ну давай же братец — выпусти его — тихо произносит Клаус, предвкушающие прищурившись.
Элайджа будет сражаться и так быстро не простит брату этот поступок. Клаус знает, что Элайджа не простит его так быстро, пронзает грудь брата ведьмовским клинком.
Кетрин даже кажется, что кровавое пятно на его рубашке кажется симпатичным.
Только ветер и обгорелый труп, на который Пирс смотрит с сожалением.
— И вправду, бедная Джиа... Бедная, несчастная, труп...А знаешь, как бы я поступила на твоем месте? Я бы сбежала до того, как все это началось и выжила бы... Я всегда выживаю...
Ей и вправду жаль, но она должна идти, ведь есть еще множество дверей за которыми она не была.
Это и вправду становится интересной забавой.
— Заблудиться что ли? Заплутать между воспоминаний? Пожалуй, это интересная игра...
Узнаю тайны Элайджи, пока не заперта в той комнате...
Нескладное недоразумение, когда открыв очередную белую дверь Пирс видит себя. Замерла, обняла себя руками и всмотрелась в этот силуэт : такая живая, невинная, растрепанные волосы заплетённые в косички разбросаны по подушке, румянец на щеках, а на лице улыбка и видимо ей сниться, что-то хорошее. Хрустальные слезы, ведь она была когда-то такой, могла быть счастливой, где-то между Землей и небесами.
Ветер бьется в окно.
А где сейчас ее счастье?
Видит себя мирно спящую в постели, в хлопковой белой, до пят рубашке.
За окном ее спальни, свобода и пахнет прохладой, ночь вступила в свои законные права, а для Катерины ночь, вовсе приравнивается к концу света, во всю раздавалась песня цикад, голоса птиц, замковой стражи, блики светлячков, только услышав звуки, Петрова поняла, что почти весь день она провела взаперти, потому что так пожелал Никлаус, часами рассматривая полатно, на котором она была изображена.
Ветер рвется в окно.
В острых деталях и линиях читался характер художника: импульсивный и вспыльчивый, нетерпимый и яростный,тот, кто может пролить кровь, даже не думая о последствиях, и когда она кончиками пальцев осторожно прикоснулась к полотну, ей на мгновение показалось, словно она прочувствовала весь спектр эмоций, сложных и безумных, что так держал в себе этот художник, и настолько сильным был этот эмпатический мираж, что ее пробрало до дрожи и мурашек.
Но ее не столько занимал нрав художника, сколько другой вопрос: зачем Клаусу Майклсону, рисовать ее портрет?
Ей ведь не понятно, зачем Клаус стал ухаживать за ней, целовал руки, красиво говорил даже о свадьбе, но ей то казалось, что она безразлична ему.
Клаус будет счастлив только тогда, когда ее труп будет лежать у его ног, а волчья сущность будет освобождена и в тот момент он будет поистине счастлив.
Где ее счастье?
Катерина не знает или просто не видит. Она уверенна, в том, что Лорд Никлаус не ее счастье.
Погасив свечи она легла в постель и вспомнила вчерашний прием. На нем царила и абсолютная гармония, Никлаус был занят, наверное видимо очень интересной беседой с симпатичной белокурой женщиной, но говорить с придворными дамами ей было скучно от чего Катерина и решилась сбежать, никто не видел, как она поднялась в свою комнату.
Правда не видели?
Лорд Элайджа видел, правда не стал ее мешать. Видимо понимал, что здесь ей не по себе.
Вот только за она расплатилась, когда Клаус ворвался в ее комнату, которую желал разнести, обронил тяжелый подсвечник на пол, чем напугал ее, кричал, что она должна повиноваться ему и Катерина вправду готовилась к худшему, только вот Элайджа вмешался, встал между братом и плачущей Катериной. Все обошлось тем, что следующей день она провела в своей комнате, как натурщица для этого самого портрета.
Она смотрела на тень Лорда Никлауса, в руках которого была кисть испачканная кисть.
Она смотрела на его тень, пыталась что-то увидеть, увидеть свет. Ведь у каждой тени, есть свет.
У этой тени не было света.
Где ее счастье?
В детстве, в котором так оберегали ее невинность?
Детские годы, как и невинные игры с сестрой, испачканные босые ноги, игры с домашними животными, остались позади, и теперь она не боялась уже замка, понять, что : хозяин этих земель Лорд Никлаус и ее хозяин, возможен ей придется провести с ним всю свою жизнь и вернулся домой не выйдет и, вероятно, придется влиться в местное, знатное общество.
Правда, это ведь не счастье Пирс.
Ее счастье сейчас стоит рядом с ней, улыбается смотря на то, как она спит, проводит пальцами по ее лопаткам.
— Здесь должны быть крылья, Катерина... Крылья, которые я бы берег. Крылья, которые могут спасти нас обоих... Ты мое счастье, Катерина... Я найду способ спасти тебя и мы обретем счастье... Мы будем счастливы вместе, когда я сумею рассказать тебе правду и спасти... Я люблю тебя, Катерина и верю в то, что ты не отвергнешь меня, даже после всей лжи и тьмы, когда узнаешь о настоящем звере скрывающемся внутри меня...
Она ведь не слышала этого... Слышит только сейчас...
Она слышала другое. Слышала, когда проснулась от того, что ветер ворвался в комнату, ей было холодно.
Она не смогла уснуть и решила выйти в замковый коридор.
Замковые коридоры были именно такими, какими она себе их и представляла: каменные холодные стены, узкие окна и бесчисленное количество свечей. Здесь же были и старинные гравюры и даже гербы, на которых она видела витиеватую букву «М», но внимание ее захватили совсем не они, а совершенно другое, истинная жемчужина, что открылась ей за очередным поворотом: совершенно роскошная библиотека, которая, казалось, сошла в этот мир из ее фантазий.
Она была в этой библиотеке, что была рядом с ее комнатой, потому что Лорд Элайджа часто бывал в библиотеке, сидел у камина со свитком или книгой.
Но сейчас она увидела открытую дверь библиотеки и мужские тени.
Прижалась к холодной стене и закрыла рот руками. Узнала по голосам, что это Элайджа и
Тревор.
В камине весело трещал огонь.
Она не знала, сколько времени могла проводить между стеллажей, прижимая ладошки ко рту, чтобы ее восхищенные « Охи» не привлекли нежеланное внимание, слушала Элайджу, который рассказывал о редкой книги, о которой она даже и не слышала.
Сейчас она боялась. Вправду боялась выдать себя.
— Лорд, Элайджа, что вы здесь делаете? Никлаус запретил вам приближаться к комнате Катерины?
— Тревор, послушай, твоя слепая влюбленность не приведет ни к чему хорошему, потому что двойник умрет в полнолуние, а если ты попытаешься помешать, то Никлаус лично убьет тебя. Катерина никогда не будет с тобой... Она ничего не испытывает к тебе, потому что она испытывает чувства, ко мне и мы будем вместе в нашей вечности. Ты желаешь себе смерти? Своей смерти? Так я могу убить тебя прямо сейчас вырвав твое сердце, которое никогда не будет принадлежать Катерине...
Тревор, едва ли не подпрыгнув от испуга, сталкиваясь взглядом с мужчиной, чьи глаза удивили его своей жесткостью и которую Элайджа демонстрировал при каждом удобном случае.
Притягивает к себе Тревора, смотрит в глаза :
— Прошу прощения, — пролепетал первородный. — Ты не видел меня в комнате леди Катерины, у меня были дела в библиотеки. Все в порядке... Уходи...
— Все в порядке, — неожиданно мягко произнес он и поспешил уйти, исчезнуть в дворцовом коридоре.
И только когда она вернулась в свою комнату, пропуская между ушей расспросы служанки, которая обеспокоилась ее отсутствием , тольк вновь вспомнила о портрете и инициалах, в правом углу пергамента. Странное предвкушение щекочущим чувством заполнило ее грудь и этот страх, глаза Элайджи в которых таилась и невыносимая грусть, от которой ей хотелось плакать, и странная сила, от которой ее бросало в дрожь, хотела верить во что-то, в то, что этом мужчина ее счастье.
А счастье то, оказалось жестоким.
Ее счастье исчезло, закрыло дверь в ее комнату и проснулась она выходит не от холода, а хлопка и ветра, который впустил Элайджа.
Катерина думает, что они не вернутся с Болгарии, если кареты отправятся в путь. Она дрожащими руками хватает камень и бежит, уверенная в том, что ноги ее не подведут.
Кетрин бежит прямо в объятья смерти.
Бежит, ранет щеку, падает и поднимается с земли, не сдается, потому что она в полном одиночестве и рассчитывать может только на себя.
— Лучше вы умрете, чем я.
Она ведь обрекла Роуз и Тревора на верную погибель, да и себя впрочем. Ее настоящая семья отреклась от ее, у нее впереди должна была быть вся жизнь, а не хрустальные слезы.
Если не она, то кто спасет ее?
Она спасла себя засунув голову в петлю и обратившись в монстра?
А что слало с ее крыльями, которые так нравились Элайджи?
Где те крылья?
Она обрубила те крылья, потому что больше они не нужны ей.
Вместо крыльев свежие шрамы на гладкой кожи спины.
— Что ты наделала, Катерина?
Она слышит всего лишь спасла себя.
Ее всего лишь раздражает голос Тревора и она заканчивает обращение прокусив шею пожилой женщины.
Она всего лишь сбегает в ночь с порывом ветра.
Вечная беглянка.
Где теперь ее счастье?
Унесло ветром?
***
— Я найду ее даю свое слова.
— Если ты не найдешь ее, даю слова тебе конец...
Клаус смотрел на пламя в камине вспоминая слова брошенные в адрес брата. Он был в гневе, под глазами набухли черные венки, зрачки заполнились якро-желтым.
Он столько веков наблюдал за тем, как Элайджа предан ему и сделает все ради его, а сейчас знал, что на пути встала любовь, настоящая. Знал, что Элайджа вернется только без двойника.
— Она обратилась покончив с собой. Тревор помог ей. Я чуял ее кровь...
— Не лги мне, брат... Любовь сделала тебя слабым и наказание...
Элайджа ведь видит, как полотно в камине обращается в пепел.
Огонь обращает его счастье в пепел. Сглотнул тяжело просто отвел взгляд, убирая со лба прилипшие пряди волос. Не смог бы смотреть на то, как его счастье обращается в пепел. Пальцы дрогнули. Элайджа замер, мысленно рисуя способы, какими Никлаус будет пытать его, а гибрид знал, как причинить боль, заставить страдать любого члена его семьи, знал, что его укус доставит не просто дискомфорт, но погрузит в галлюцинации, сведут с ума и
Элайджа будет испытывать мучения на протяжении нескольких недель. Клаус не сдерживает на рвущегося на свободу волка, что уже не просто скулил — метался, скалился, низко рычал, угрожая.
Не сдерживается...
Низкий, рык, и Элайджа отшатывается. Доля секунды, меньше мгновения, и даже реакции Элайджи оказывается недостаточно, чтоб оттолкнуть, брата, который кусает его в запястье.
Элайджа вскрикивает от боли, закрывая руками лицо, падает на колени, а Клаус не думает, это инстинкты, потому что это наказание для его брата, касается плеча Элайджи и шепчет :
— Тише, а я посмотрю на твои мучения и это достойное наказание для тебя? Ты ведь желал был счастливым брат, но ты никогда не познаешь и минуты счастья.
Отводит руки осторожно, помня о своих принципах. Клаус живет только по своим законам.
Элайджа смотрит из-под пальцев испуганно и растерянно. Приоткрывает свои чуть губы, думать, не получается, не соображает совсем. На лице выступают капли пота.
Это его наказание.
А где его счастье?
Что со Кетрин происходит, когда она увидела все это?
Кричит, бросилась к Элайджи села на колени, обняла, попыталась прижить к своей груди и ее слезы из-за осознания, что он страдает по ее вине. Все это ее вина.
— Элайджа, я рядом... Это не убьет тебя, я ведь знаю...
Хотя какая разница, если он, не слышит ее, не видит, не ощущает ее тепло.
А где их счастье?
А где ее крылья, которые могли спасти их?