Три года счастья

У женщин странная привычка: прижимать к сердцу нож, который нанёс им рану.

Джером Клапка Джером.

*** Новый Орлеан. 2015 год.***

Прожить жить впустую: во лжи, не обращать внимания на мимо пробегающих людей, не любить.

Так долго...

Попасть в паутину лжи и одиночества.

Стоят посреди комнаты в которой только он и она и смотрят друг на друга.

Сейчас она плачет, а он не сможет уйти.

Не сможет.

Сам ведь пришел и все рассказал.

Сам ведь растерзал душу, а сейчас ищет исцеления.

— Зачем ты сказал мне это Элайджа? Я могла бы простить тебе любую другую женщину, но Хейли, не ту, которая внесла в твое сердце грязь, — Майклсон падает на пол от ее удара, сплевывает кровь, а Кетрин шипит.

Если нужно, то она будет его бить.

Бить, чтобы он пришел в себя. Бить по лицу, хватать за пиджак, крепко удерживать своей цепкой хваткой за плотную ткань пиджака и смотреть взглядом полыхающей ненавистью и ничем больше.

Только бить и царапать кожу.

Стерпит.

Жаль, что убить его не может.

Убила бы.

Точно убила бы.

Тело болит от ее ударов Пирс, но хуже задетая гордость. Элайджа Майклсон растоптал свою гордость и погряз в грязи.

Словно с цепи сорвалась.

Счастье разрушено.

Просто психически нездоровая стерва.

— Ты знал, что моя дочь умерла, потому что Тайлер Локвуд укусил ее? Надя нашла меня, а я не была хорошей матерью, Элайджа. Ты ценишь семью, а я не знала, даже, как говорить с Надей. Понимаешь, Елена влила мне в глотку лекарство и я стала никчемным человеком. Я желала убить ее, и милая Елена сказала мне, что ты оставил меня, потому что я изношенный товар и никому не нужна. Она настроила тебя против меня? Милая, невинная Елена. Как ей это удалось?.Поэтому я желала убить ее. Елена Гилберт отняла у меня все! Я не Ангел! Она сказала, что я не стою тебя, Элайджа. Потом я желала убить себя, сброситься с башни, чтобы не умирать от старости и знаешь Стефан Сальваторе спас меня и я у нас была незабываемая ночь любви. Я решила, что в нем есть то, что ты давал мне — защита и забота. Но ты оставил меня, а мы ведь могли быть счастливы. Это крутится у меня в голове. Как и то, что переселив свой дух в тело Елены, желая жить, я только обрекла свою единственную дочь на смерть. Мне было тяжело надеть маску и смотреть на все этого. Дрянь. Я дрянь! Такой ты меня желаешь видеть? Невыносимой стервой?

Злоба.

Агрессия.

Бешеные глаза.

Такой ее и вправду стоит бояться.

Бояться того, что она не отпускает, хватает за ткань пиджак, швыряет в стену, а Элайджа только и может посмотреть ее, коснуться разбитой губы и руками стереть кровь.

— Ну, само собой, правильный и идеальный ступил в грязь и погряз в ней.

— Катерина... Я заслужил всю эту боль... Никлаус разрушил семью, я поклялся, что не встану на строну... Но я лгу... Лгу самому себе...

— Так ли это? Ты побежишь его спасать, Элайджа, потому что так было и будет всегда... Ты простишь его...

— Клаус проклял Хейли, разлучил ее с дочерью, убил Джиа и заставил меня смотреть, как она сгорает заживо, разрушил семью...

— Тебя добили... Поздравляю! Клаус, просто делал, то, что делает всегда — рушит. Все разрушено, а ты вновь будешь все чинить.

— А что ты чувствуешь?

— Уходи! Я ненавижу тебя. Посмотри во что ты превратился, Элайджа. Ноющее нечто, самоуничижительно относящееся к себе, и сказала бы: «Прощай». Я бы сказала «Прощай », такому мужчине, нашла бы другого. Со мной ты таким не был. Где твое достоинство и гордость? Ты ведь понимаешь, что Хейли даже мизинца твоего не стоит? Вот, что значит один раз стать в грязь. Ты же знаешь, что я говорю правду. Уходи и

— Я впустил ее в свое сердце.

— Как и меня... Меня ты ведь тоже не можешь отпустить.

— Без тебя мне нет места и я так ненавижу себя. Я сдался. Я уничтожил себя. У меня ничего не осталось.

Элайджа Майклсон — олицетворение спокойной, морозной и снежной зимы, тот кто скрывает свои эмоции за маской невозмутимости добит.

Упал на колени. Поддался под напором боли и сдался, не выдержал.

У него влажные ладони испачканные его же кровью, и жесткая трехдневная щетина, и Элайджа чувствует себя слабаком рядом со статной стервозной Кетрин, которая ударила его и не раз, отбросила в стену, что тот впечатался в нее и кажется, был слышен хруст кости. Стоит, смотрит на него, не разжимая ладони, а он ведь вонзил нож прямо в ее сердце. Иногда он ощущает себя жалким в сравнении со всей семьей.

Жалким и слабым.

Жалкий и разбитый.

Она агрессивная.

А может его и привлекают агрессивные женщины?

Женщины, которые могут ударить и заставить жить.

В глазах почернело, кровь застряла в глотке и эта боль, кровь сохнет на губах.

Поделить на ноль, чтобы от Элайджи Майклсона вообще ничего не осталось: ни тела, ни плоти.

Умирает.

Тонет.

Пошел на дно и вытащить его может она.

Видит это и понимает.

Стоит ли этот мужчина то, чтобы бороться?

Просто так он бы не пришел в эту комнату, не стал бы так унижаться, если бы и вправду не был в отчаяние.

И так растоптал свою гордость.

Просто не смог забыть ее и закрыть навечно эту дверь.

Ему нужно прийти в себя.

Его нужно растормошить.

Она протягивает ему руку, помогает подняться, отряхивает подол его пиджака, поправляет синий галстук, смотрит на кровавые пятна, а он игнорирует цепкий взгляд Кетрин, раздражается его внимательностью, или добротой.

Подвести черту.

— Можешь идти. Если моя помощь не нужна, но тебе хуже, чем я. Думаю, ты чувствуешь тоже, что и я: ненависть, обида, гнев, разочарование, пустота, отчаяние. Наши жизни изменились. Ты изменил мою. Я готова была меняться ради тебя, наших чувств, а ты оставил меня.

— Это серьезно, когда один человек меняет жизнь другого, — приподнимает бровь Элайджа, а Кетрин наклоняя голову чуть вбок, подводя его к постели, садится рядом.

— Элайджа, будь осторожен, — давит брюнетка сквозь зубы и стирает кровь его с лица. — Негативные эмоции выплесни на тренировке. Сходи в клуб и представь, что груша для бокса — это лицо твоего брата или злейшего врага. Выплесни в тренировке всю свою ненависть.

— Мне нужно было поделиться, Катерина.

Пирс усмехается шире.

Кофе по-прежнему горький.

Кровь соленая.

Один поцелуй может отнять жизнь.

Он вновь с ней, сжимает ее ладони и если он все еще думает о ней, то может все правильно. Его сердце плачет, как и ее.

Любовь ослепляет.

Может, все, что они искали было рядом?

Постепенно расстояния между ними сокращается.

Правда, в жизни Кетрин Пирс слоган: « Поцелуй меня или убей» сыграл злую шутку.

Ее ослепило, не отпускает.

— Элайджа, не упади еще ниже, чем есть. Прошу, борись и посмотри со стороны во что ты превращаешься. Прошу... Возьми себя в руки... Ради меня... Ради себя... Освободись...

Кетрин внимательно рассматривала лицо напротив, подмечая несколько появившихся морщин. Правда, у Элайджи Майклсона не может быть морщин, а она слишком хорошо изучила лицо. Это прожитое сказалось на нем. Семейные проблемы, утонул, а в глазах бездна. Может и напрасно, но она потянулся к лицу своего бывшего любовника и страстно впилась в губы.

И в это мгновения она и вправду вкладывает себя, все, что чувствовала и чувствует.

Может и напрасно, если для него она была отвлечением, ничем не значащей шлюхой, которую он ославил ради семьи. Для Стефана она ведь была случайной. Дважды наступала на одни и те же грабли.

Неужели шлюха заняла особое место в его сердце?

Неужели он вонзил в ее сердце нож, а Кетрин достала его и прижала к своей груди этот окровавленный, холодный нож.

Майклсон растерялся от такого решения поцеловать. Но взял себя в руки и углубил поцелуй, наслаждаясь происходящим, обвивая ее талию своими руками.

Возможно, не такие уж они и бывшие.

Возможно, бывших и не существует.

Возможно, сердце одерживает победу, если Элайджа Майклсон возвращается к ней и доверяет свое сердце ее рукам прислушивается к звуку ее голоса и тому, что нужно жить.

Ее дыхание возвращает в его жизнь.

Одно дыхание на двоих.

Они все еще вместе.

***

Честно, Элайджа Майклсон отпускает ее руки, закрывает черную дверь и надо же как-то жить, держаться и бороться.

Именно с этими мыслями он просыпается.

Верит в то, что нужно жить.

Не верит в то, что ее нет.

Она ведь с ним, в его разуме и сердце. Он знает, что Катерина не ушла в никуда. Она заставляет его жить и бороться.

Она знает, где та, что всегда была и будет с ним.

Он знает, что ради Катерины стоит просыпаться по утрам и жить, дышать.

Он знает, где женщина к которой он всегда желает возвращаться.

Но можно ли вернуть прожитое?

Вернуть то, чего нет.

Спокойнее.

Кофе все еще горький.

Сегодня Элайджа Майклсон просыпается и впускает свет в пыльную комнату.

Сегодня он закатывает рукава рубашки и лично стирает пыль влажной тряпкой, пока девушка пол внушением наполняет бокал своей кровью.

Сейчас Элайджа Майклсон словно раненая птица.

Птица, которой нужно сражаться за свою жизнь.

Подносит бокал к губам и кровь по-прежнему с металлическим привкусом.

Девушка должна продолжить уборку, ну, а пока она улыбается, протягивает Элайджи черную спортивную сумку.

Кофе по-прежнему горький, ведь иначе быть и не может.

От Элайджи иррационально пахнет кофе. Фрея узнает это, когда подсаживается к нему.

Садится за кухонный стол. Галстук, белая рубашка обтягивает мышцы, как у моделей в рекламе духов, и если готовить о духах, то запах у духов Элайджи сладко-кофейный, вместо ожидаемой хвои или мяты и что хуже крови. Странно, но тысячелетняя ведьма боится крови.

— Доброе утро.

У Элайджи нет желания привлекать к себе лишнее внимание. Когда-то он был гордым и самоуверенным, но все изменилось и стерва оказалась права, потому что Элайджа Майклсон втоптал себя в грязь. Тяжело вздыхает, понимая, что сестра переживает и просто так не отстанет.

— Доброе, брат, — цедит, глядя перед собой, добавляет в свежезаваренный кофе молоко. — Как твое состояние?

— Не твоя забота, сестра. Я не должен становиться твоей заботой. Я сам справлюсь со всем...

— Мне не по себе, Элайджа и я так переживаю. Просто так я не отстану и не оставлю тебя. Вот, куда ты идешь сейчас?

— На тренировку, сестра. Надеюсь утренняя уборка в моей комнате не потревожила нашу племянницу?

— Хоуп еще спит. Клаус в ее комнате, охранники рядом. Я могу спокойно позавтракать. Пообещай мне бороться. Я понимаю, как тебе тяжело. Ты все потерял, а наш брат... Он не должен был так поступать... Если бы я могла все исправить...

— Никлаус был Никлаусом... Я больше не собираюсь это терпеть сестра... Мне нужно на тренировку.

— Когда ты простишь Клауса? Долго это еще будет продолжаться. Разлад? Ты ведь всегда прощаешь его. Это я уже поняла.

— Однажды ночью я прощу его, а пока я дал обещание попытаться жить заново. Сейчас мне нужно идти в церковь святой Анны. Марселус ждет.

— Это должно меня успокоить?

— Да.

Проблема в том, что он всегда имел слабость к прощению и поисках искупления. Проблема в том, что он привык чинить других, а сейчас ему нужно починить себя.

Сейчас ему нужно взять в руки и бороться.

Сейчас Фрея видит решимость во взгляде брата.

Что могло произойти с ее братом за одну ночь?

Что могла сделать с ним стерва?

Стерва могла заставить сражаться.

***

Может, у Марселя Жерара и отличное зрение, но тот не верит своим глазам, когда находит Элайджу прижатым к стене в манеже. Ребра болят от синяков, по которым бьёт с новой силой один из новообращенный вампиров Эфре, а ведь Элайджа появился как рыцарь в сияющих доспехах, в своем брючном костюме от Kiton K-5, а сейчас в черной майке и серых спортивных хлопковых брюках.

У Элайджи соль на губах в смешку с кровью. От него волнами исходит уверенность, когда он отбрасывает вампира к манежной сетке и Эфре исчезает, как щенок поджав хвост, и Майклсон расправляет плечи и стирает кровь с своих губ.

— Снова скажешь, что всё было под контролем?

Марсель проходит в манеж, опирается о стену, снимает майку, бросает ее на пол, запустив руки в карманы джинс, смотрит не с жалостью, а с пониманием и Элайджа на выдохе произносит:

— Спасибо. Это уже начало новой жизни, если ты позволишь мне приходить сюда, в бойцовский клуб.

— Это начало чего-то нового... Можешь приходить, когда пожелаешь, Элайджа...

Может, всё, наконец-то, становится на круги своя.

***

Может пора в низ.

Там где ты дышишь телом.

Брось свой пустой лист.

Твари не ходят в белом.

А мы не ангелы,

Нет мы не ангелы,

Темные твари,

И сорваны планки нам,

Если нас спросят чего мы хотели бы,

Мы бы взлетели,мы бы взлетели.

БИ-2 и Агата Кристи - А мы не ангелы.

Из Ада не ходит прямой поезд.

В Аду рельсы разъела кислота.

В Аду рельсы обрываются.

От Кетрин Пирс пахнет кровью и свободой и жизнью похороненным на дне карих зрачков, а если попробовать ее губы, то на вкус как чистая ярость, а Кад впервые сталкивается с подобной душой. Черной, желанной, но сражающейся, как будто что-то держит ее.

Кетрин Пирс сражается.

Она не могла плакать.

Не могла не плакать и не сказать: — Спокойной ночи, Надя. Спи спокойно. Твоя мама любит тебя.

Только чувствовать острое желание разрыдаться, шептать-шептать-шептать имя своей дочери, въевшееся ей в кожу так действительно глубоко, что не вывести.

Она ничего не могла исправить, но был тот, кто мог бы сделать что-то.

Она признавалась ему в любви уже когда-то, правда подав это под соусом лживой откровенности в добавок приправленной ухмылкой, сама не зная зачем, проверяя в вечность с ним или желая пройти испытание этой любовью и все равно добиться Элайджу Майклсона, убедиться чтобы — чувства к нему правда остались в прошлом и являлись сейчас не больше чем сном, забытым под коркой любви к Стефану Сальваторе.

Точно не в прошлом.

Точно не сможет без него.

Что-ж, доигралась, Кетрин Пирс?

Слезы — соль на раны.

Холодные, соленые слезы.

К горлу подкатывала тошнота, и все, что она могла сделать, это лежать, не поднимать голову, чтобы не видеть мертвые, стеклянные глаза дочери, вспоминать слова собственные, вслух произнести которые она никогда бы не смогла, повторить, губы нервно облизнув и захлебываться, глотая собственные слезы.

Она должна оклематься, дать сдачи, тому, кого называют Дьяволом. Кад наблюдает за ней, а она сжала руками зеленое одеяло и захлебывается своей же болью.

«Прекрасно ли тебе находится здесь? » — как будто он передает ей свои мысли, хотя стоит совершенно спокойно, наблюдает за ней в углу.

Это все именно из-за за него и эта любовь должна получить сдачу. Элайджа Майклсон поплатится за все и заплатит по счетам. Заплатить по счетам его заставит заплатить судьба.

Шепот раздражал безмерно, и она, ни разу чувства собственные ноги не понимая, прикусывала язык раз за разом, будто беззащитная жертва своих страхов — жадно сжимая зубы, возможно привкус крови почувствовать желая, или наивно полагая, что столь несущественная боль сможет отвлечь ее от тошнотворной любви, от мыслей, что ее дочь мертва по ее вине, комком собирающейся под ребрами, ожидающей словно чего-то — момента слабости особой, который так ждал Кад.

И ей не нужен был даже дар ясновидения, чтобы знать совершенно точно — мысли ее, отношение особое и плач ему необходимы. Необходимы Дьяволу, но не были никогда, и не будут точно нужны Элайджи Майклсону. Захлебывать до бешено стучащего сердца. Она даже думать не может, потому что Кад читает ее мысли и все видит.

Проиграет, если вновь увидит тот момент или его с другой. Элайджа Майклсон совершенно недостоин любого проявления чувств.

— Черт возьми, Кетрин, не люби, не думай, прошу.

Их отношения — кажущейся очередной уловкой искренностью, что улыбку на ее лице вызывал только его взгляд и прикосновение.

Сыграла в любовь с самим Элайджей Майклсоном.

Итог: нож в самое сердце.

Игра в «не влюбиться вновь», в которую их отношения превратились в какой-то момент, была проиграна с ее самого начала, и она, полностью то осознавая, безупречно в роль свою смогла вжиться — сильной стервы, смелой безмерно и умеющей контролировать эмоции собственные и мысли — уж тем более, и не поддаваться им ни разу, вот и сейчас не должна думать о нем.

Ее единственная и настоящая любовь — Стефан Сальваторе.

Подавлять чувства и эмоции, топтать, как беззащитных мошек или давить, как мух.

Наверное ей нужно было остановиться. Перестать плакать, поднять голову и посмотреть на Када.

Это ведь не реально и он добьется того, что подчинить себе ее душу.

Ясно было одно — ей совершенно точно нельзя думать об Элайджи Майклсоне и смиряться с положением — даже если изменить что-либо никак не получалось, и отстраняться от него постепенно, а может и резко прервать все связи с этим мужчиной. Мужчиной, который вогнал в ее сердце болезненный клинок. А они именно так и было— болезненно действительно, истязающими ее, лишающими ее сил любых, энергию отнимающую. Она почти могла чувствовать, что умирает медленно, теряет последние крупицы разума и самоконтроля и, превращается в безвольную куклу самого Дьявола, проживающую самые худшие дни на автопилоте, глаза мокрые от слез и как будто это хуже, чем глотать раскаленную лаву и прийти в себя лишь с помощью виски со льдом, которые помогали ей прийти в себя.

— Виски со льдом?

— Да, я бы не отказалась. В Аду есть виски? Нужно же выпить за то, что моя единственная дочь обрела покой и прийти в себя. Метти голубые глазки позаботится о том, чтобы Надя обрела покой в тихом месте.

Бороться.

Очередная порция слез нахлынула.

Прежде чем вздохнуть решительно и ударить резко кулаками, чтобы все это исчезло и они остались вдвоем в этой тьме.

Она отпустила дочь.

Она с этого момента начинает новую главу в жизни, и место Элайджи в ней, как и дочери — к сожалению или к счастью может, не предоставлено.

Подходит к нему и рука скользит по плечам, поправляет ткань пиджака, прикосновения у нее мягкие, кошачьи, и Кад подпускает ее ближе — не может не — но боится, как бы та когти не выпустила, когда до сердца доберется.

Такие царапаются.

Видел, как она поступала с остальными идиотами, что попадались в ее сети.

Вправду, к черту слова, если Кетрин Пирс может просто шептать, оставить след от помады на щеке.

Она улыбается, через боль и Каду нравится, как все ее грехи отражаются в ее глазах.

— У меня ощущение, что тебе придется придумать, что-нибудь другое, если желаешь заполучить мою душу, Кейн или как там тебя... Не думала, что у Дьявола есть имя.

— Кад...

Может, в ней теперь больше от Элайджи, чем ей хотелось бы — кровавое благородство Элайджи и умение терпеть всю боль. Еще ядовитое самолюбие и собственничество, которое течет вместе с кровью по ее жилам и голубым венам.

К таким, как Кетрин Пирс нет: ни любви, ни доверия и не должно быть.

Кетрин Пирс точно знает — разрушает все, к чему прикасается.

— Только не думай, заполучишь меня, держать мою душу вне воли, — акцентово мурлычет, хватает руками ворот белоснежной рубашки. — Я думала, что твари не ходят в белом. Я перестану носить черное, когда придумают цвет темнее, а значит никогда. Черный — идеальный цвет для такой твари, как я.

— Но ты ведь мечтаешь освободиться, взлететь, убежать, — в ответ шепчет тот.

Кетрин Пирс не Ангел, но и не Дьявол.

Просто, темная тварь.

Тварь, к которой нет: ни любви, ни доверия.

У нее от его интонаций отвращение по спине мурашками, взгляд в панике мечется.

А где же выход? Выход из Ада? Сюда ходят поезда? Поезда ходят в Ад?

Отпустите...

Отпустите ее темную душу на волю.

Кетрин Пирс впервые страшно. До инея в легких, до дрожи в пальцах, внутри все сжалось, словно кошки когтями царапают изнутри.

Она желает взлететь и освободиться.

Как будто по тонкому льду идет, а внизу — толща темной воды. Ее уже утащило в Ад.

Она ухмыляется почти по-звериному, и его взгляд напоминает на сколько влипла сама Кетрин Пирс. Ей хочется это все остановить раньше, чем оно сломает ее и подчинит.

— Ты сломаешься, — хмуро бросает Кад, впервые в жизни, ему приходиться бороться за чью-то темную душу.

А ей и возразить нечего лично Дьяволу — сломает, перекрошит и подчинит, и останется от нее только только пыль и засохшая кровь.

От Ада не сбежать.

От Ада и собственных грехов нет противоядия.

Разве, что вогнать нож в сердце, чтобы не мучиться и испачкать белое кровью. Ее теперь спасаться только прямым поездом до Рая.

Никто ей не расскажет, что в Аду рельсы обрываются и Рая она не заслужила.

Из Ада не ходит прямой поезд.

В Аду рельсы разъела кислота.

В Аду рельсы обрываются..