Три года счастья

Потерять тебя, не узнать тебя, плыть без тебя -

Не добивай меня.

Ты говоришь глупости у самой пропасти;

Молю - отпусти, меня отпусти.

Разожми ладонь и я полечу, разбиваясь

О камни, может быть вылечусь я...

Бьянка - Вылечусь.

*** Шотландия.Эдинбург. 2015 год. ***

Аврора ДеМартель дала себе слова прошлой ночью , что это был последний раз. Последний раз, когда она подвела своего брата.

Аврора ДеМартель теряет себя.

Молчит, когда в окружении вампиров " Стрикс" и ведьмы, спускается к завтраку и мило улыбается брату, думает, что неужели ее выпустили из клетки. Тристан пьет кофе, Айя нагибается, что-то шепчет и Аврора не может расслышать, только видит, как Тристан изменяется в лице, поперхнулся кофе. Айя ведь не может лгать, что Люсьен Касл желает встретится с ним. Но о чем говорить таким разным? Они ведь разные или есть, что-то, что может объединять их. Они схожи в мести.

Аврора срывается с места, вздрагивает одновременно с Тристаном.

— Брат, что-то случилось? Ты испачкался кофе? Ты обжегся?

— Все хорошо. Я сейчас переоденусь. Просто узнал, что кое кто желает встретится со мной.

Мне нужно идти, а ты будь спокойна. Айя и Адриана останутся с тобой.

Краткий поцелуй в щеку и Аврора вновь вынуждена разделиться с братом.

Пережить.

Не бежать, а быть запертой ради ее же блага.

Запертой под присмотром ведьм и Айи, которой еще недавно пыталась вырвать сердце.

Какие ее грехи могут видеть другие?

Все началось тогда, когда вы оба были детьми. Они были веселы и все считали забавой.

Только Авроре было больно и она винила себя в смерти матери. Ей восемь и она растет в окружении мужчин. У нее есть женщины, которые отвечают за ее воспитание и отец любит ее, но большее внимание он уделяет наследнику. Аврора ревнует и ворует кольцо отца, подбрасывает его в комнату брата, его его и находит стража. Граф избивает Тристана на глазах Авроры, которая плачет и останавливает все тем, что цепляется в брата и не отпускает. Должна же была она хоть что-то сделать.

Тогда она впервые подвела брата.

Самое забавное — она думала, что со временем все забудет.

Оба считаете, что жить смогут дальше.

Не выходило.

Слишком много грехов и крови в ее жизни.

Тристан всегда сражался за нее – единственную семью, а она его только подводила.

Она только подводила его.

Всегда.

Подводила отрывая головы и веселясь или плача днями вспоминая его, отреченную любовь.

Он ведь был рядом, старался утешить, клялся что все ответят. Все обернется в их сторону.

Не стоит.

Адриана пытается улыбнуться, только Айя запрещает ей близко подходить к Авроре и сама передает рыжеволосой вазу с черникой, предпочитает не видеть прозрачные слезинки на лице Авроры. Тристан всегда прятал ее в своих руках и объятьях. Защищал сестру, чтобы она не сделала. Тристан готов даже остановить планету, только бы его сестра улыбнулась и была счастлива, освободилась от всего этого.

Ваза летит в стену, разбивается на осколки, а темно-красный след от синих ягод испортил светлые обои.

Останутся пятна на обоях.

Останутся пятна в душе.

Слезы душат, что та закрывает лицо руками, опускается в кресло.

Виновата перед братом и может сейчас она может исправить.

Все, что может – уйти.

Она ведь побывала бежать в двадцатом веке во Францию и даже была счастлива с Люсьеном, который слепо любит ее на протяжении стольких веков.

Была.

Она сбежала.

Опять поставила точку и разбила сердце Люсьену.

Бежать.

Бежать и не останавливаться.

— Нужно это прекратить, — слетает с твоих уст.

Ощущает, как совесть когтями царапает стенки желудка, печени, поджелудочной, выкручивает кишки и главное сердца, крадется по внутренностям, завязывает все внутри в узел.

— То, что будет нужно предотвратить.

Рывок, магический барьер не позволяет ей переступить порог комнаты.

— Да, сбежать неивыйдет, — это все, что удается произнести вампирше.

— Мне нужно видеть, Тристана, - вскрикивает ДеМартель.

— Спокойнее, тебе нужно успокоится и Тристан скора вернется и вы поговорите, - произносит Айя. — Успокойся, прекрати плакать. Весь дом слезами зальешь. Тебе опять скучно?

— Я хочу все исправить, - шепотом.

***

София не выпускает из рук мобильный. Уговорить Люсьена выйти из автомобиля и зайти в ресторан не так то просто. Вряд-ли он желает встречаться с прошлым. Не желает встречаться с тем, кто избил его до смерти, считал слугой, ходячим куском мяса и его сестрой, которая только разбивала его сердце, а он любил. Любил и прощад Аврору, даже после того, как им казалось, что они были счастливы.

Были.

Люсьен не выйдет, каким бы смелым он не казался.

Смотрите, сам Люсьен Касл струсил и решился не выйти из BMW.

Не решился, хотя видел, как остановилась серое Audi, хорошо, что не лимузин. Тристан покидает автомобиль в окружении нескольких ввмпиров из сообщества.

Нога заброшена за ногу, в руках бокал белого вина, на ней платье цвета сапфира длиной ниже колена, белые туфли на высоком каблуке, клатч, который лежит на ее коленях.

Ловит на себе его взгляд — удивительное сочетание синено моря и шлеф дорогих духов, — он рассматривает на ее шее колье, целует руку Софии, что той даже становиься не по себе, спина покрывается капельками пота, вынуждена поставить бокал на стол.

Он всегда понимал с полуслова. Ухмыляется, видя, что за столиком предназначенным для четырех персон два места свободны.

— Мистер ДеМартель... Приятно познакомится. Мое имя София. Я помошница Люсьена, и он просил извиниться, за то, что задерживается. Он скора присоедениться к нам. Я заказала белое вино, а права выбрать ужин оставила за вами.

— Мы можем поужинать, потому что Люсьена нам придется ждать до начала следующего столетия, София. Блюда из рыбы отлично подойдут к этому вину.

А дальше София и не знает, что сказать, потому что Тристсн ДеМартель подобрал закуску только по запаху вина и подозвав официанта заказывает блюдо из рыбы, салаты с зеленью. Он рожден с голубой кровью, что течет по его венам и его растили подобающее. Он рожден аристократом и даже поражение примет с достоинством.

Оба знают, что дальше так продолжаться не может.

— Люсьен думает, что Майклсонов можно победить у него есть план, который реален и уже может быть воплощен в жизнь. Их семья сейчас слаба, как никогда, а ведьма по имени Алекс предсказала их падения к концу года и звучало это так : "Двух не стало, осталось три,но через год не станет и их.

Стоит сгинуть семье твоей

И явится Монстр Грядущих Дней". Люсьен действительно изменился. Ради возмездия он изменился, а вы по-прежнему видите в нем все того же жалкого конюха, который влюблен в вашу сестру? Он любил ее и был искренним.

— Потому и я говорю, что у него ничего не выйдет в войне с Майклсонами. Люсьен жалок, ведь будь у него капля смелости он бы сидел за этим столом. Стоит ли мне доверять такому трусу? Вот где он сейчас?

— Тристан... Думаю руку жать ты мне не захочешь, ведь я так и остался конюхом, но после стольких столетий : " Здравствуй. Рад тебя видеть снова. "

Не может? Слишком больно? Не хочет? Слишком привык?

Стоит за спиной ДеМартеля и запах одекалона смешаный с кровью, голос Касла не кажется такой уж и иллюзией.

Это и вправду он.

Наступил на горло своей гордости, а значит и ДеМартель пойдет ему навстречу.

А ради чего он затеял все это?

Все же пришел в ресторан прочитав последнее сообщения Софии : «Ты, жалкий ублюдок. Подними свой зад и иди сюда, если желаешь чтобы он согласился. Наступи на горло своей гордости или потеряешь все. Ты не можешь быть одним в этой войне. Не вынуждай меня тащить тебя сюда за шиворот твоей дорогущей рубашки.»

Женщины мог быть изобретательны, ведь на ее коленях, поверх клатча лежал мобильный переключённый в режим « без звука» и София умеет быстро набирать смс, при этом не забывая смотреть в глаза Тристану и улыбаться.

Стоят друг на против друга. Вампиры из сообщества вынуждены отступить. На Люсьене туфли любимой фирмы Тристана – Berluti, на ДеМартеле серый костюм от Brioni, на рубашке Касла запонки не иначе, как Atelier Yozu. Тристану и впраду интересно сколько миллионов Касл заплатил за эти запонки. Они не такие уж и разные, ведь в выборе часов они оказались схожи. Тристан замечает его часы, когда пожимает ему руку, а после Касл садиться рядом с Софией и демонстративно целует женщину в щеку. Patek Philippe - знаменитый швейцарский бренд элитных часов и на руках ДеМартеля и Касла часы именно этой фирмы, только разных моделей. Ценят одно и тоже, только вот Тристан ДеМартель родился с голубой кровью, которая течет в его жилах, а Люсьен Касл добился всего иным путем.

Разные.

Одинаковые.

Кто кого унижает?

Чистокровный аристократ или слуга, который теперь купается в роскоши.

— Нам есть, что обсудить, Люсьен.

— У нас один и тот же враг, против которого мы можем объедениться.

И София улыбается, понимает, что разнимать их сегодня не нужно.

Сегодня они договорятся.

Сегодня Аврора ДеМартель приняла решение.

Верное решение.

— Аврора? – Тристан морщится, видя силуэт своей сестры, которая спускается с лестницы.

Она не спит, ждала его возвращения и спускается в гостиную, она сама не своя, глаза мокрые от слез, помогает снять пиджак с его плеч и он то понимает, что разговор предстоит тяжелый.

— Как ты вышла, сестра?

— Свернула шею Айи, ведьма испугалась, потому что я сказала, что ее кожа ее семьи украсит фасад их дома, Адриана ведь так дорожит семьей и именно поэтому она здесь. Ведьмочка сняла заклинание.

— Все же Айя будет зла, когда очнется.

— Вечные уколы вербены не продержат меня долго. Ты знаешь, что бывает, когда мне становится хуже. Сейчас мне хуже и я нуждаюсь в помощи.

— Ты сильна, сестра. Что доставит тебе радость, только скажи... Я заклюл сделку с Люсьеном Каслом.

— Мне плевать,Тристан. Я не смогу и хочу, чтобы ты был счастлив без меня. Отпусти меня, брат... Запри где-нибудь, пока это не кончится... Пока я вновь не попыталась убить себя... Сжечь на солнце или вогнать кол в сердце... Или убила бы первого, кто встанет у меня на пути...

— Когда я нашел тебя во Франции ты казалась счастливой.

— Казалась... Ты же знаешь, как будет лучше...

— Лучше не ввязывать тебя во все это веселье...

А Тристан отбрасывает голову на спинку кожаного дивана. Знает, каково ему сейчас и Тристану просто нужно принять ее решение. Принять, не заплакать и принять, то, что теперь им нужно идти разными путями, лишится части своей души. Руки складываются в молитвенном жесте. Удобно уселась, поджала под себя ноги. Они были вместе на протяжении стольких веков и вряд ли Тристан сможет без нее, но понимает, что сейчас и вправду должен отпустить сестру, запереть, чтобы она не лишилась остатков своей души. Она улыбается, но все же не скроет слезу выступившую на ее лице. Она должна потерять брата, чтобы он в этот раз смог жить. Она молит отпустить, и он отпустит, а пока Аврора сжимает его ладонь, кладет голову на плечо.

— Тристан, ты моя единственная семья. Я буду любить тебя, пока сорняки не завянут. Прости за всю боль...

— Давно простил, сестра. Я сделаю все во благо. Ты вылечишься. Тебе станет лучше...

В этот раз она все исправила.

Их тени – боль.

*** Новый Орлеан.2015 год. ***

Любить, пока сорняки не завянут.

Элайджа Майклсон добит.

Ему все еще больно.

Больно, потому что его брат проклял Хейли и дочь она может видеть в полнолуние. Он искал лечение, но заклинание Далии усовершенствовано и ведьмы молчали или говори, когда его ладонь сжимала их горло, что не могут ничем помочь и за такой ответ расплачивались своей жизнью.

Хейли не забыта.

Сегодня Элайджа Майклсон забрал у ювелира отреставрированные украшения, которые лично искал несколько дней, бродя в месте, где она обратилась в волчицу.

Элайджа Майклсон потерял ее.

Но каждое полнолуние приходил, ждал ее, заключал в свои теплые объятья. Лечил ее объятьями, а она ненавидела Клауса все сильнее и сильнее. Улыбалась, только, когда видела свою дочь.

Его добили.

Теперь все кажется не таким веселым, да?

Потерял Джиа, так и не узнав ее. Видимо только Марсель видел как ему грустно и кажется, Элайджа боялся прощаться, только сжал в ладонях скрипку, надеясь, что она освободилась и птицей улетела в небеса. Разжал ладонь и отпустил ее в небесах. Она обрела свободу на небесах. Только вот Элайджа желает верить в это, а не в то, что ее душа потерялась.

Ненавидит своего брата и с каждым прожитым днем.

Его ведь так и не починили.

Фрея устраивает очередной семейный ужин, после того, как укладывает племянницу спать, но ее братья сидят на противоположных сторонах стола и молчат.

Никлаус ест мясо под гранатовым соусом, благодарит сестру за ужин, обнимает, а Элайджа разжимает ладони в которых сжимал столовые приборы, встает из-за стола и уходит.

Он даже не притронулся к еде.

Элайджа постоянно грустит, задумчив и не простит, потому что Клаус разрушил семью, отнял тех, кто ему дорог. Элайджа Майклсон ненавидит своего брата.

Фрея боится, ведь в доме раздор и просить помощи ей не у кого. Не так уж и давно она вернулась к своей настоящей семье.

Клаус знает, что его брат вылечится от этих чувств и простит его. Всегда прощал, только ему нужно время. Всегда прощал. Уходил и возвращался в семью.

Клаусу нужно было уничтожить врага и защитить свою дочь и ему правду наплевать на случайный женщин, которые делили с Элайджей постель или Хейли, которая страдает, хотя вообще могла умереть и сейчас бы не дышала , только из-за того, что отняла у его единственную дочь.

Но Хейли слишком многое значит для Элайджи. Он потерял Джиа, которая не просто была случайной и с которой он делил постель, потому что ему нужно было отвлечься, а для мужчины – женщина самый верный способ отвлечься и растормошиться. Джиа была слишком добра и невинна, талантлива. Она умерла по вине Клауса. Мать ребенка Клауса страдает по его же вине.

Элайджа Майклсон постоянный.

Элайджа Майклсон всегда выбирает семью.

Клаус знает это и пока отпускает его. Пусть уходит, страдает, сидит в одиночестве в кресле, в своей комнате, не спит до утра и пьет бурбон.

Элайджа любит свою боль и страдания и раз за разом находит их.

Каждый раз стоит у пропасти и готов сорваться, лететь вниз.

Может быть вылечится?

Может ему нет места и он ненавидит себя?

Может разобьется и вылечится?

Может отпустит и станет легче?

Может быть ему нужно выговориться?

Но кто его поймет и выслушает? Кто так же, как и он ненавидит его брата? Может она и была права, говорила честно, просила выбрать ее и любовь, а не обезумевшего брата. Что было бы, если Элайджа не ринулся спасать брата, уговаривал спасти жизнь Хейли и ребенка, переживал всю боль, лишняя кровь на руках и то, волки, то, как Хейли поступила, растоптала его чувства, использовала и вытирала о его ноги.

Понял, только уже слишком поздно.

Понял, что все это можно описать только одним словом – грязь.

Больной.

Честно, сумасшедший или больной, повернувшийся на одержимости семьей, ведь Хейли похожа на суррогат искаженных представлений о воссоединении, которые Элайджа довел до крайности и маразма за тысячелетие этой идеи. Идеи о исцелении и воссоединении.

Иными словами – « грязь».

Погряз в этом болоте.

Погряз в грязи, испачкался и потерял часть себя.

Солнце ушло за горизонт, но Элайджа Майклсон не спал, присел в кресло, рядом, на полу стоит недопитая бутылка бурбона. Он не выпил вчера, но до допьет до наступления этого рассвета.

Добит.

Вылечится ли?

Не может не вернуться в к этой черной двери, но не для того, чтобы целовать ее теплые губы, удовлетворять свои потребности.

В этот раз причина иная.

В этот раз ему нужно выговорится той, что поймет и выслушает, возможно посмеется в лицо, унизит его, ударит и скажет, что права. Пусть добьет или вылечит.

Ему нужно прийти в себя.

Ему нужна правда.

Глаза закрыты.

Белый коридор.

В нем есть пустота, которая не дает покоя.

И он ищет ее руки, несущие исцеление.

Может быть они исцеляли друг друга.

Когда перед ним все в черно-белом цвете и Элайджа наталкивается на тайный уголок его памяти, касается ручки и пытается открыть эту черную дверь что-то идет не так. Кто-то подпирает ее изнутри, не желает впускать.

Она боится и борется, подпирает дверь плечами, боится, упирается, думает, что это Ад и сам Дьявол пришел, чтобы мучить ее душу.

Кетрин Пирс борется до конца.

Кетрин Пирс никогда не сдается.

Сейчас она не желает впускать Элайджу Майклсона, а он так боится потерять и ее. Потерять

и отпустить даже в уголке своего разума.

Он не уйдет, подождет, но войдет в эту дверь.

Не сдастся так быстро.

А что между ними было?

Хороший секс, ее слезы, признания и это было веселье, когда они убивали и питались, была ложь и правда, искренность, улыбки, касания, сжатые ладони, тепло, взгляды.

Они были настоящими и та боль, тоже настоящая.

Нелепо вышло.

Он оставил ее, потерял, так и не узнал настоящую. Не узнал, что она была искренней и могла вновь полюбить того, кто защищал ее и заботился, мог обеспечить ей место в вампирской иерархии и вряд ли бы кто-то посмел прикоснуться к женщине Элайджи Майклсона. Даже бы Клаусу пришлось смириться с выбором брата, а ей бояться жить со своим злейшем врагом под одной крышей. Но Элайджа был бы рядом и страх бы покинул ее и сердце вновь бы поверило в любовь. Он бы точно смог сделать так, чтобы она не боялась, не отпустил бы. С ним не нужны никакие маски.

Сейчас она бы даже не посмотрела та то, во что превратил себя Элайджа Майклсон, не просто упал на дно, он начал быстро и резво закапывается в ил.

Потерял или просто боится быть счастливым?

Кетрин Пирс как лекарство для Элайджи Майклсона.

А теперь это кажется тяжелейшей формой зависимости.

Оставил в реальности, а здесь не смог.

Что, если его руки больше не обнимут ее, а она не согрет?

Он привык ощущать теплоту ее дыхания на своих ключицах, ее руки, которыми она обнимает его пресс, прижимается сзади, когда они просыпались в одной постели и тогда он был уверен в то, что Кетрин Пирс.

Она привыкла тому, как он целует ее упругий живот, когда они занимались любовью, это был не секс. Кетрин Пирс поняло это. Поняла, что это и есть другая сторона любви, которую она и не знала. Постоянно боялась и бежала, а в итоге боялась потерять его и боли. Была только его и запах волос, шеи и его влажные дорожки поцелуев, от которых она прикрывала глаза. А когда сжимала его ноги своими. Во вздохах и запахах. В поцелуях и в кусании губ, крови. Она чувствовала , что с ним что-то еще больше. Это был не секс. Это было наслаждения и одно чувства на двоих

А сейчас?

Влюблены.

Не друг в друга.

Или эти чувства сильнее всего?

И это бы пора прекращать.

Ему прекращать возвращаться к этой черной двери.

Ей просто не вспоминать и жить дальше.

Не могут друг без друга, и поэтому оказались в замкнутом круге боли, у самой пропасти.

Эта любовь умрет, когда завянут сорняки.

Сорняк в его разуме.

Сорное воспоминание в ее голове.

— Последний раз ты входишь в эту дверь, Элайджа Майклсон, — а в голосе неуверенная дрожь.

Из их двоих Пирс явно смелее, но в этот раз дверь поддается и он вправе переступить порог комнаты.

Шаги.

Его шаги и этот стук каблуков мужских туфель она узнает.

Думала, что потеряла его навсегда, а сейчас он стоит перед ней.

Через какое-то время он понимает, что она не спит как должно было быть, стоит перед глаза влажные от слез. Она плакала, но Элайджа не желал, чтобы она плакала и грустила. Тогда почему она плачет? Возможно, это плачет его душа? На этой скомканной постели в остались только воспоминания о поцелуях со вкусом кленового сиропа, пульс, учащенное сердцебиение и вагоны недосказанности.

« Прощай, Катерина.» - остро режут ее сердце, когда она заглядывает в глаза цвета виски.

Сейчас не уйдет.

Сейчас узнает все о ее боли и чувствах, то, что она хотела быть с ним до конца.

Реален ли тот, кто отпустил ее?

Пару шагов в его сторону и как прежде коснуться ладонью его лица, а Элайджа, как прежде сожмет своей теплой рукой коснется его лица, проведет пальцами по складке кожи рядом с ухом, по скулам и щеке и только тогда поймет, что он реален, здесь, а его голос окончательно протрезвит ее.

— Элайджа, ты здесь... Рядом... Это и вправду ты...

— Катерина, я не желал видеть твоих слез... Я не смог выбросить тебя из своего разума. Я здесь, чтобы сказать тебе, что Никлауса не спасти и ты была честна в своих чувствах, Катерина... Слишком поздно молить о прощении и я повяз в грязи... Грязи... Мне нужно, чтобы ты выслушала меня...

— Я знала, что была права, Элайджа, а ты отпустил меня... Ты идиот, а я стерва... Я дрянь, Элайджа и столько всего произошло, что уже слишком поздно...

А в последний ли раз Элайджа Майклсон переступает порог этой комнаты?