Три года счастья

Мы легли на дно, мы зажгли огни,

Во Вселенной только мы одни.

Гни свою линию.

Гни свою линию.

Гни свою линию.

Горят огни, сверкают звёзды,

Всё так сложно, всё так просто.

Мы ушли в открытый космос,

В этом мире больше нечего ловить.

А ты гни свою линию.

Гни свою линию.

Гни свою линию, горят огни.

Сплин - Гни Свою Линию.

София Воронова не верит в сказки, где в конце побеждает добро и справедливость, где принц обязательно спасает принцессу от дракона и усаживает рядом с собой на лошадь, чтобы увезти за собой и жить и там долго и счастливо. В реальности ты просто-напросто не встретишь прекрасного мужчину, отдашь ему свое сердце и вы будите целоваться в блестящем солнечном свете, просыпаться в одной постели и дракон наверняка не сожжет твою деревню, а потом покорно поддастся благородному победителю, чтобы ты призналась в любви.

Ну уж нет, такого не происходит.

Да и Люсьен, не принц, а Клаус Майклсон - злой дракон. Дракон, который не сжег, а розарвал своими клыками глотки тех, кто был дорог Софии.

Она видела все своими глазами.

Она открыла для себя ночь.

Серая полоска дороги.

София смотрит на мирно спящую Алекс на заднем сиденье автомобиля, ведь ведьма, которая напророчила Майклсонам падение – самый важный свидетель и игрок в этой игре, переводит взгляд на Касла. У него пронзительные светлые-зеленые глаза, заставляющие ее бедное сердечно вздрагивать и прижиматься к самым ребрам в попытке, видимо, выскочить наружу, и глубокий баритон, мягкий, обволакивающий, но так часто делающий слишком больно. Больно, потому что может и не нужно было затеивать все это. Если все это обречено на провал? Если не нужно ехать в Новый Орлеан?

Касл лично дал указание выстреливать волков обитающих на болотах Нового Орлеана.

Это ведь тянет на дно.

Ужасным драконом же может стать кто угодно. Клаус Майклсон или Люсьен Касл. Ей не нужен особый дар ясновидения, чтобы предугадать, что в этой войне победитель будет только один.

Что-то останавливает.

Что-то мешает.

Или, у Софии более обоснованно, чувства, спрятанные глубоко-глубоко.

Защитить себя.

Защитить тех, кто дорог.

Этот дракон может уничтожить все: страх поглощает ее с виртуозностью самой неизлечимой болезни, впитываясь в кровь, замедляет ее течение и приливая к неизменно бьющемуся сердцу. Оно, спрятанное в клетке из ребер, будто чувствует, что Люсьен самоубийца — при виде Клауса ухмыляющегося и испачканного кровью. Она до сих пор вздрагивает вспоминая его ухмылку и подбородок испачканный кровью. Даже если попытается убедить остановиться, то Люсьен не послушает ее, какая теперь разница, ведь уже поздно и он жаждет мести.

Не убедит остановиться и это потащит ко дну. Клаус Майклсон убьет его, как только все карты раскроются и он поймет, кто его настоящий враг.

Она видит перед собой свет фар.

Софии кажется, уже который год она стоит на обочине темной дороги с протянутыми ладонями, держа бьющееся в конвульсиях сердце, а по запястьям вниз течет кровь. Мимо неизменно проезжает, но на нее бросают лишь быстрые взгляды, не замечая главного.

Главное, что кроме жажды отмщения за семью София еще не желает, чтобы пострадали те, кто вошли в ее сердце.

Смотреть, но не наблюдать.

Похоже на правду, ведь Люсьен смотрит на нее, но ни черта не видет. Не слышит ее внутренного крика и мольбы развернуть машину.

Но она всего лишь наемница и ведет свою игру.

Внезапно вибрирует телефон, и конец представляется вполне очевидный.

Конец – смерть.

А что здесь фантазировать?

Все же очевидно.

Алекс вдыхает, отворачивается.

Низкий голос в динамике Тристана, который говорит, что прибудет в Новый Орлеан, как только убедится, что Авроре понравится в Тибете. Как бы глупо это ни было, во второй раз Люсьен верит ДеМартелю и улыбка проскальзывает, когда Люсьен слышит голос Авроры.

Это просто и болезненно одновременно. Как сорвать пластырь с незажившей раны: резкая, отупляющая сознание боль, а затем — только тишина.

Он отключается, а Касл жмет по тормозам, что Алекс даже выругивается, цепляется руками в кресло, но Касл молчит и покидает автомобиль.

Ну что же, кому-то в жизни достается.

— Ты вообще выжил из ума, Касл? Что происходит?

— Ты останешься здесь, София, потому что я не желаю, чтобы твоя жажда мести может испортить все веселье. Я позвоню, когда будет нужно, а пока контролируй все.

Говорят, что сила в правде, а значит в споре с Никлаусом Майклсоном прав Люсьен Касл.

Но в этом мире нет правды.

Бесполезно искать правду.

Дорога, у обочины которой она стоит, освещена единственным фонарем, сердце наконец останавливается — наверное, просто жутко устало. По дороге никто не едет — полнейшее одиночество — и София остается стоять так, с протянутыми ладонями, минуту как погибшая, но так и не разучившаяся дышать.

Люсьен оставляет ее, говорит, чтобы она не вмешивалась, пока он не даст позволения.

Так он защищает ее?

Отдалив?

Нет, в этой сказке не разобрать, кто принц, а кто дракон.

Эту ночь ей придется провести в придорожном мотели.

Кипяток в чашке давно остыл, и она бы наверняка заметила это, если бы не была так увлечена ничем. Сидя на полу, спиной к двери, она пустым взглядом смотрит на то, что осталось — ненужные предметы в ненужной жизни, не иначе.

У нее была цель отомстить.

Внутри разливается вселенская пустота.

Если земля прямо сейчас разойдется у нее под ногами, станет ли она сопротивляться? Нет, конечно. Да и на кой черт оно ей надо? Падать вниз проще, чем пытаться подняться наверх. Уж это она запомнила сполна.

Время переходит с бесконечных секунд на долго тянущиеся часы. Она понемногу осознает, что сидя здесь, у двери комнаты , исправить ничего не удастся. Ну, а что, по сути, она может исправить? Люсьен ясно дал знать, что в этой игре ей нет места.

У Софии дрожат пальцы, но она все же встает и идет в сторону ванной. Включает холодную воду в умывальнике, набирает воду и умывает лицо. Смотрит в зеркало и видит не себя, нет, другую, уставшую и жутко ко всему безразличную женщину. Впрочем, это и не удивительно — она все еще не плакала с его тех самых пор, как стала наемницей. Зачем?

Ей хочется поскорее закрыть глаза, как будто завтра утром она проснется в другом мире, где все –начиная от начала и до конца — сказки — не вымысел. Где принцы спасают принцесс из и побеждают драконов, где долго и счастливо в конце, где справедливость.

Но Софии пора бы признать: она не принцесса, поэтому и Люсьен не принц . Только вот дракон — уничтожил все до того, как главный герой ее сказки узнал о своей роли. Узнал о смерти и том, что долго и счастливо не выйдет.

Как жаль.

*** Новый Орлеан. ***

Ей жутко хочется спать: глаза режет от света, хотя в гостиной горит только торшер. Ее племянница только уснула, а Никлаус решает, что ему нужно поохотится. Каким бы хорошим отцом Майклсон не был, но даже его личному ангелу Камилле не удается уговорить Майклсона послушать его. Видимо их беседы не такие уж и полезные, если Клаус более не заинтересован в исцелении души и того, как вымолить прощение брата, и при любом удобном случае закрывается в мастерской.

Фрея тянется к халату, запахивая полы и подвязывая их пояском.

Застывает в паре шагов в паре шагов от двери. Ее брат только вернулся, а на часах два ночи.

Элайджа не показывался целый день и если бы не пришел сейчас, то Фреи бы вероятнее снились черные сны.

— Я знаю, что тебе тяжело, но я пыталась звонить.

— Я был в зале Марселуса, слушал уличных музыкантов, сидел в баре, охота и очередная отнятая душа.

— Только бы не появляться дома. Я поняла. Завтра полнолуние. Хейли должна увидеть Хоуп.

Голос Фреи разрывает безмолвную тишину.

— Брат, я вновь планирую семейный ужин, попытайтесь хотя бы поговорить, вижу ты в настроении и не откажешь мне, - в тоне будто просьба, мольба.

Элайджа не знает. Распахнутые полы пиджака. Его лицо бледное и изнуренное, какое-то постаревшее разом, что ли. Взгляд карих глаз, устремленный на нее, предельно отчаянный, почти безнадежный.

— Зачем, ты ждала меня, сестра?

— Я желаю мира в доме, только тогда я успокоюсь.

— Спи спокойно, сестра. Завтра я буду на ужине. Я обещал тебе и контролирую себя.

— Ну, теперь можешь идти.

Элайджа делает шаг вперед, переступает порог и оказывается от нее в паре шагов, не больше.

Он, кажется, не думает о том, что ступил на пепелище, но Фрея ведь видела. Видела много раз образ женщины, что ступила на пепелище и идет на встречу к ее брату. Она не видела лица этой женщины и предпочитала думать, что это Хейли, а раскалённые угли – испытание, которые предстоит пройти Элайджи и Хейли, ведь между ними все так сложно. В воздухе здесь все еще медленно оседают частички пепла. Может, это пепел чьего-то сердца?

Опустошенный, поднимается вверх по лестнице, а Фрея может вздохнуть спокойно, расслабиться и выпить бокал красного вина, заняться маникюром.

Фрея просто заботится о брате, который всегда посвящал себе семье.

На сколько ее еще хватит?

Разве не видишь, мне больно.

Хватит, довольно. Я все еще помню.

Думаешь, тебе можно, если ты мой,

Боже, и люблю до дрожи.

Ты же не слышишь, как я кричу.

Я не прошу, я молю. Слепо верю и жду.

Я не живая, я всего лишь дышу.

Я без тебя не хочу! Прощай! Прощай!

Ты можешь просто забрать все что хочешь.

Разбить мое сердце и меня уже ничто не спасет.

Ты можешь просто убить мою душу.

Души меня, ну же! Но любовь никогда не умрет!

Artik & Asti - Любовь никогда не умрёт.

Видимо Элайджа желает, проверить насколько его хватит. Раздеться, смыть с себя остатки крови и лечь в постель, уснуть. Тушит торшер, ведь больше в этой комнате нет света. С легкой издевкой шепчет, видимо, куда-то в темноту своего сознания: «Столько лет ты жил, руководствуясь исключительно разумом. А сейчас? Сердце? Посмотрим, как будешь собирать его из пепла под своими ногами Элайджа Майклсон Ты ведь все, к чему прикасаешься обращаешь в пепел.»

Пепел.

Кетрин Пирс умеет проигрывать, но его глаза пробиваются куда-то слишком глубоко, будто в самое сердце и, кажется, пытаются отыскать в ней что-то далеко запрятанное, давно сожженное и обращенное в пепел.

Элайджа ведь и не подумал о том, что в его сознании она должа подчиняться ему и говорить то, что он желает услышать, но кажется, что она говорит, то, считает нужным и уместным. Элайджа говорит на октаву ниже обычного, не отрывая взгляда от ее лица:

— Катерина, я войду?

Ей бы решиться, пустив по губам быструю усмешку, и оттолкнуть его так же, как он оттолкнул ее. Кетрин бы размахнуться, предварительно сжав кулак, и ударить со всей оставшейся силы. Пирс бы сделать хоть что-то, спасаясь от повторного унижения, но она лишь слабо кивает, наклоняя голову, и шепчет тихо, одними губами:

— Ты вернулся, Элайджа. Сдержал свое слова.

Черная дверь за ним закрывается, может, сама собой, и у нее возникает сильное чувства, чтобы так было всегда.

Чтобы Элайджа был рядом и обнимал ее крепко-крепко. И глупые ребра чуть вздрагивают будто в надежде, что вот сейчас — всего мгновение — и внутрь опять поместят сердце, живое, бьющееся, настоящее. Его. Сердце, которое принадлежит ей.

Элайджа касается ее волос, вдыхает запах ванили и горького шоколада, оставляет свой поцелуй на ее шеи.

Она сидела у окна, смотрела куда-то в даль.

Кетрин Пирс кажется, что это место похоже на Рай и уж явно не Ад.

Рай, потому что Элайджа вернулся, рядом с ней.

Огонь и пепел.

Кружевной пеньюар, до колена, в черном цвете. Выполнен из мягкого кружева, рукава расклешенные, длинной до кисти, завязывается на талии атласной лентой. Под ним кружевной комплект состоящей из серого браллета и кружевных трусиков в тон.

Он вернулся, потому что похоже желал быть рядом и рассказать обо всем.

Она его выслушает и не бесполезно.

Ведь ему нужно выговориться, чтобы кто-то выслушал и понял.

Она слушала его и то, что она сказала в прошлый раз и вправду послужило только толчком к тому, чтобы начать все заново.

Начать бороться.

Взять себя в руки.

В ее руках два бокала шампанского, но Элайджа не берет алкоголь, только набрасывает на ее плечи свой пиджак, обнимает, вдыхает и после садиться на постель.

— Как прошел твой день?

Ему и вправду нравится видеть ее улыбку, а Пирс следует за ним, садиться рядом выпивает алкоголь.

— Я послушал тебя, Катерина. Сегодня ходил в тренажёрный клуб и моя сила возвращается ко мне. Новообращённый вампир Марселя сбежал с манежа. Это и есть та сила, от которой бежали и которой так боялись все враги нашей семьи. Затем, я остановился в квартале и слушал уличных музыкантов. Выпил виски в баре и вернулся в особняк, в который не желал возвращаться. Моя племянница и Фрея, которая так желает мира в доме заставляют меня возвращаться. Ты возвращаешь мне силы. Я думаю, что любовь придает тебе силы. Мы столько прошли : Ад и Рай. Ты знаешь, как перегрузить меня, отвлечь от проблем. Знаешь, из-за чего я могу быть расстроен... Знаешь, как я ценю семью и какую боль мне принесла клятва : « Всегда и навечно.» Как быть без тебя? Как не думать?

— Знаю, Элайджа... Твой брат только и делает, что не дает покоя, а ты прощаешь его. Вы неделимы. Вы братья. Это и вправду выводило меня, но я простила. Простила тебя, Элайджа и знаю, что ты простишь его... Простила, потому что ты простил меня... Ты может еще и достоин спасения, а меня уже не спасти... Ты простишь, потому что он твой брат и вы столько прошли... Если нужно мое признание, то я не могла уснуть без тебя, задыхалась без тебя – своего воздуха, попыталась заменить Стефаном, но только обожглась и не смогла дышать другим, суррогатным воздухом. Не смогла... Я помню все и простила... Мне так спокойно с тобой... Мы просто спасли друг друга от ошибок и одиночества. Я думала, что ты забыл меня, а ты нашел меня. Вновь... Ты вернулся ко мне.. Но для Хейли ты делаешь то, что не сделал для меня...

— Не будем говорить о ней...

— Она не любит тебя. Она любит только твой образ... Я люблю тебя и буду любить...

— Пока бьется мое сердце, я никому не отдам тебя...

— А бьётся ли, Элайджа? Я мертва... Ты отдал меня смерти...

Понимают друг друга без слов.

Наклонить голову, чтобы их лбы соприкоснулись, чтобы они слышали дыхание друг друга.

Не отдаст его.

Не отдаст ее.

Теперь понимают, какие глупые ошибки совершили.

Пока вместе.

Пока в реальности не наступил рассвет.

Пока их любовь жива.

Пока ткань его пиджака согревает ее холодные плечи.

Пока она рядом, сжимает его ладонь и это для Элайджи Майклсона так важно.

Важно, что она рядом, каждой клеточкой, и нет ничего важнее и нежнее касаний и с каждой секундой он вдыхает ее запах, слышит ее дыхание.

Пока он ее до дна, а она его до последней капли.

Пока она отдает ему все тепло.

Пока он не одинок.

Пока она не одинока.

Пока их время.

Пока она в его власти.

Пока она сдалась ему.

Пока до дрожи и мурашек.

Пока можно улыбаться.

Пока она поставит бокал на пол, сжимает его ладонь и кладет голову ему на плечо.

Они оба виноваты, что все так вышло и они не вместе.

Рядом только за этой черной дверью в его подсознании.

Они ведь знают слишком хорошо знают друг друга.

Пока сжимают ладони друг друга, передают тепло, медленно вдыхают друга, пока по телу мелкая дрожь.

Пока она его, а он ее.

Пока они знают, чего желают.

Пока только его губы вправе касаться ее.

Пока они слишком близко друг к другу и слышат дыхание друг друга.

Пока они сидят на постели, которая расположенная параллельно окну и наблюдают за восходящему солнцу.

Радоваться дневному свету.

Солнечные лучи уже касаются ее бледной кожи.

Их время выходит.

Время лечит. Говорят, перегоришь, обратишься в пепел и забудешь, отключишься, спасешь себя и соберешь сердце из осколков. Только воспоминания, горячие, неистово обжигающие, не перестанут тревожить уставший разум Элайджи, когда он оборачивает голову в ее сторону, не прекратят врываться в сознание яркими вспышками, ослеплять и сиять еще долгое время, преследовать по ночам, причиняя невыносимую боль.

Он будет помнить все : ночи, рассветы, касания, каждое слова, что она говорила ему, будет помнить улыбки.

Воспоминания убьют его.

Разве он не видит, что больно, потому что Кетрин помнит.

Помнит, ложь и боль.

Помнит и любовь.

Помнит, что эта любовь убила ее.

Любовь убила, но не умерла.

В памяти только осколки.

Она умерла и для Пирс солнце погасло.

Говорят, боль затихнет, со временем. Боль, ставшая врагом-другом, пройдет и оставит, разрушит, чтобы можно было построить новое. Говорят, что боль просто нужно стерпеть или позволить ей убить душу, а после обязательно спасёшься. Нет, Элайджа не спасется от темных глаз, смотрящих с обожанием, любовью,ненавистью, презрением, откровенной нелюбовью, а через секунду с нежностью, необъяснимой, непонятной, но такой нужной Майклсону, что в жилах быстрее течет кровь, нежностью, что видела только она и в его глазах, когда тот смотрел на нее.

Говорят, станет легче. Говорят, забудется, ведь Элайджа забывал другие имена и женщин. Он забывал и те уже не живые. Есть только Хейли, которая проклятая, по вине его брата, бродит где-то волчицей. Говорят, осколки памяти невозможно склеить. Ее имя будет крутиться в голове, опасное, тревожное, всегда произносимое им по-особому, исчезнет, выгорит, совершенно точно вытравится из головы.

Она ведь говорила, что ему нужно собраться и жить дальше. Он слышал и прислушался. С этого дня он больше не будет душить себя болью. На сердце только шрамы. Говорят, подожди, Элайджа и все станет на свои места. Говорят, у многое еще только впереди.

Говорили, она была обычной шлюхой, а он был обманутым, мухой в ее паутине, очнись. Она была. Она была смыслом его жизни, а он не спас, позволил ей уйти и забрать часть себя. Она ничего не требовала в замен и позволила решать. Просто, так и должно было быть. Она заставляла его жить, даровала спокойствия, понимала, впервые, рядом с ним чувствовала себя нужной и это была любовь.

Нужно вытереть слезы. Элайджа Майклсон любил Кетрин Пирс, любила их историю, любил каждый взгляд, пробегающий по точенной фигуре, исследующий, любопытный, горящий непонятной радостью и возбуждающий, откровенно возбуждающий, что перехватывало дыхание. Она любила их совместные завтраки, просыпаться рядом с ним, любила, когда можно прижаться, вдохнуть его запах, целовать, кусать, жить и любить.

Кто его поймет, кроме нее?

Кто спросит, что тревожит его душу?

Говорят, нужно образумится : простить брата и отпустить ее. Она просит жить дальше, ведь ее не спасти, а приходя к ней он делает только хуже. Элайджа не может не возвращаться.

Может, у них все получится?

Может он спасет ее?

Может, если закончатся безумные разговоры, они встретятся однажды, в реальности вновь и Элайджа не разобьет ее сердце, не погубит ее душу?

Может ему не стоит возвращаться и просто отпустить и разрушить эту комнату.

Только слезы, ведь у него не хватит сил, чтобы отпустить ее еще раз. Не убьет ее вновь.

Тянется к его губам в долгожданном правильном поцелуе.

— Когда ты вновь вернешься, Элайджа?

— Я не знаю, Катерина...

Поцелует, прежде, чем комнату заполнит яркий, солнечный свет и она останется одна. Одна в этой запертой клетки за черной дверью.

Черная дверь захлопнулась.