Три года счастья

*** Нью-Йорк. Дом Орди. 2012 год. ***

Не боится. Она ведь сильная и столько выдержать за такую короткую жизнь. Выдержала и выдержит еще столько же.

Теперь она не боится, что останется рабыней Кетрин до конца своих дней или пока Пирс не найдет ведьму сильнее. Одри ведь расплачивается за свою ошибку. Глупую ошибку.

Не боится, потому что любовь придает ей силы. Силы жить и бороться. Она обрела второе дыхание, когда встретила Шона.

Вздрагивает, когда холодные пальцы обхватывают его запястье. Она такая холодная, одевает на его палец кольцо : серебряный перстень с черным камнем а из серебра изображено лица быка. Особое кольцо, которая она сделала для него. Особое кольцо, которое сможет вернуть ей утраченную любовь.

Шон хмурится, глядит перед собой, резко отпускает её руку.

— Более в забавной ситуации я еще не был,- смеется рассматривая ее подарок. — Стоит рассчитывать это, как предложение?

— Я пытаюсь! — поднимает глаза она, чувствуя, как тот касается ее холодной кожи. — Это особый подарок, Шон не смей его снимать. Обещай мне это. Ради нас... Нашей любви.

— Я не понимаю, - все еще хмурится, смотрит в ее глаза.

— Это знак нашей любви, - улыбается, поднимается на носочки, чтобы коснуться его губ.

Ей кажется, что проходит вечность, но, в самом деле, всего пару секунд длится поцелуй влюбленных. Здесь в этой комнате они держатся за руки и словно комната наполняется запахам луговых цветов. Только они вдвоем. Только искренние чувства.

*** Нью- Йорк. Бруклин. Квартира Элайджи Майклсона. 2012 год. ***

Кетрин жмурится от палящего солнца и прикрывает ладонью глаза, пытаясь рассмотреть силуэт мужчины сливающегося на фоне солнечных лучей.

Тело ноет от боли, но это тепло, проникая сквозь кожу намного глубже, почти касаясь внутренностей, разбавляется с ее холодной кровью. Организм наполняется теплом. Теплом , которое доказывает, что она все еще жива.Пирс хохочет, не обращая внимания на Элайджу,который делает несколько быстрых шагов навстречу. Хохочет, ведь она пережила, уже какую по счету смерть. Пережила и выжила.

Выживает.

Серьезен и сдержан.

Элайджа садится на край постели, протягивает ей чашку чая с кленовым сиропом. Его орехово-карамельный аромат изысканно оттесняет вкус чая, придавая ему характерные терпкие нотки.

Ее ладошки смыкаются на его шее, чувствует глубокое сбитое дыхание, жаром опаляющее кожу.

— На этой недели, меня убили больше раз, чем предполагалась, - тихо шепчет Пирс. — Ты спас меня... Не оставил меня... Жаль только, что люди твоего брата испортили наше свидание.

— И ты говоришь об этом так спокойно, Катерина? – не скрывает удивление.

— Точка невозврата, Элайджа. Я испытывала пытки на протяжении долгих столетий, выдержу и сейчас. Мне нужно уезжать. Сейчас. Сбегать и вести пустую жизнь. Ты должен бежать за мной и догнать... Помнишь?

— Если потребуется, то да, - его ответ и тронувшая губы ухмылка на ее губах. — Я сумею защитить тебя.

Слабость, сжимает в руках чашку с чаем, делает несколько глотков чая. Что-то среднее между медом и карамельным соком.

В одной постели.

Головы обернуты в одну сторону.

Возможно это все, что они и хотели : Быть вместе и в горе, и в радости, заботиться друг о другу, чувствовать и любить.

Кетрин знает, что это возможно здесь и сейчас, но не в будущем.

Сейчас на ее губах сладковатый привкус кленового сиропа, который она передаст Элайджи вместе со своим поцелуем. Передаст всю эту медово-карамельную сладость.

Передаст ему всю сладость, которая в будущем смениться горечью.

— Никлаус никак не усвоит урок. Пора вернуться и преподать ему очередной урок. Урок, для плохого ученика.

— Плохой ученик это ты Элайджа. Урок следует препадать тебе, дорогой. Я повторюсь, что Клаус не позволит нам познать счастье. Мне важно, чтобы он не узнал, что это ты спас меня. У нас ничего нет, кроме друг друга. Ничего. Мы можем потерять и это. Я боюсь.

— А я не боюсь...В горе и радости. Тогда и я поврюсь : " Я не боюсь того, что сделает мой брат за мою любовь к тебе. "

— Элайджа, давай оставим это на потом. Мне нужно уехать, чтобы отвести ищеек твоего брата от этого города. Они вернуться, я знаю. Клаус будет вне себя от ярости, когда узнает, если уже не узнал... Прости, за боль и спасибо, что спас меня.

— Слабость... Любовь и вправду величайшая слабость... Я не могу отпустить тебя...

— Я знаю, но ты должен сделать это, если любишь меня.

— Я люблю тебя.

— А я знаю, как тяжело было признать и произнести эти слова. Теперь расскажи ты...Скажи, пока я не ушла.

Ее пальцы почти ледяные, когда она касается подушечками основания его шеи, а затем утыкается носом куда-то в ключицы.

Холодная. Даже чашка горячего чая не согрела. Не согреть ее ледяное сердце.

Он бы сморщился, нахмурился, сделал бы что-то, но она молча ожидает, когда тот начнет рассказывать.

— Я не впускаю людей в свою жизнь. Тебя впустил. За столько веков своего существования я не верил в большее, любовь. Прожив такую долгую жизнь рядом с семьей я переживал за каждого. Думал, что семья – сила и защита. Столько веком мы сражались бок о бок, пережили столько вместе, у нас не было дома, потому что мы вечно бежали от гнева нашего отца. Я бы никогда не предал Никлауса. Не предав, даже узнав, что это он разрушил нашу семью, стал виновником смерти Хенрика и нашей матери. Его человечность утеряна, но я не успоклюсь, пока не добьюсь искупление для него. Мы ведем пустую жизнь, которую заслуживают такие монстры как мы. Наша вечность – наказание, если ее не с кем разделить.

— Только тогда ты будешь свободен и у тебя будет вечность, чтобы провести ее так, как посчитаешь нужным. Ты никогда не предашь брата, и я знаю это. Я того не стою. Не стояла пять веков назад, а сейчас изношенный товар.

— Только в моем сердце есть заноза. Сейчас мне противны все эти ссоры и после произошедшего в Мистик Фоллс. Сейчас я запулался. Запутался и тогда, когда думал, что Никлаус захоронил всю семью на морском дне. Он сказал, что отправит меня к семьи и вонзил клинок в мою грудь. Я помню это и твой взгляд.

— Этот город – главный источник наших бед. Я бы с радостью испепелила ее огнем. Сожгла до тла.

— Я все помню.

— Тяжело существовать в мире, без семьи. Сейчас тебе противно любое упоминание о семье. Я понимаю и представляю, как тебе больно, потому что " семья" распалась на твоих глазах. Тебе нужно отдохнусь, прийти в себя, собрать свои силы. Тебе противны все их стычки, и пусть они разбираются сами, а ты в этот раз прийди в себя.

— Я даже не хочу показывать своего лица. Настолько мне противно все. Все эти предательства и комплекс власти Никлауса.

— Но ты не перестанешь верить и надеяться. Это правильно. У тебя есть надежда, семья, за которую ты сражаешься. У меня ничего нет... Прощай, Элайджа.

Целует в щеку, сердце сжимается.

Один миг.

Нашли любовь, а в сердце все застыло, при мысли, что ветер унесет ее.

Ненасовсем.

Отпустить.

Встает с постели, ставит чашку с недопитым чаем, на прикроватную тумбочку, осматривает себя, понимая, что на ней вчерашняя одежда, прическа испорчена. Она должна уйти и забыть.

Забыть и в этот раз.

Кем он будет, если отпустит ее?

Разве это любящей мужчина?

Не отпустит.

Ей бы поднять руки, ударить его, оттолкнуть и бить головой об стену, притворитбся, что ничего нет, освободиться от его объятий и отступить назад, как можно дальше, а лучше и вовсе уйти. Уйти от любви.

Навсегда?

Не отпустит, крепко держит ее в своих объятьях. Это преступно ведь, любить ее. Элайджа знает, что Никлаус расценит его любовь к ней, как предательства. Предательства семьи. Тогда он предатель, потому что привязан к ней и семье одинаково.

Своей привязанностью к семье, он ее губит — эта мысль всплывает в его голове почему-то чаще всего.

Своей превязанностью к ней, он губит семью – предает младшего брата.

Но он не может. Не избавляется от наваждения, не убирает рук с ее тонкой талии, и только ему под силу полностью и прижать к себе, чтобы никогда-никогда не отпускать. Не отпускать и справить с ее характером.Ни за что на свете. Он и не отступит назад, потому что иначе ему не почувствовать запаха ее волос, что-то цветоцное вперемешку с карицей. Что-то легкое, едва-едва уловимое, чуть терпкое и такое родное. Что-что, что люди называют любовью.

Болеть ею ведь она куда-то под кожу, ее яд уже давно достиг его сердца. Кетрин Пирс пропитывает его с головы до ног, от первой и до последней мысли, от ночи до утра, от боизости до разлуки. Иногда Элайджи казалось, что он сходит с ума.

Ее губы горячие, сухие, проходятся по его щеке в миллиметре от уголка рта, слегка задевая, будто дразня. Элайджа глядит на нее сверху в низ и видит, полувопросительный взгляд. Хочется отвернуться, но он не может.

Не тогда, когда его любовь так близко и они могут быть свободными.

— Я ничего не боюсь, - зачем-то шепчет она, уже не улыбаясь. — Ничего, Элайджа, я выживу. Отпусти меня и спаси себя от гнева Клауса. Сделай это для меня. Прийди в себя и будь счастлив без меня.

— Я не могу сделать этого, Катерина, если Клаус посчитает меня предателем ради любви, то так тому и быть. Если лекарства – средства, плата за наше счастье, то мы добудем его. Если я отпущу тебя то, только чтобы ты воплотила свой план и добыла лекарства, а я заключил сделку с моим братом. Я не отпущу тебя, и завтра мы играем по твоим правилам. Ты обещала подарить мне день.

— И возможно не только день... У меня есть идеально Дьявольский план, Элайджа. Если он не сработает, то есть план H. Доверься мне... Это стоит того.

Без нее он не сможет жить.

Жар, невыносимый, плавящийся в воздухе, повисает над ними, растопляя ее последние слова в голове. Что за план H? Давит на мысли, но Элайджа ведь знает ее и на что она способна. Ему трудно дышать, скапливающаяся внутри буря грозит вырваться наружу, сметая все на своем пути. Буря чувств к ней, после того, как он вновь нашел ее.

Мир останавливается лишь на мгновение.

Неправильно любить ее, зная, что этим он предает брата, семью. Предает все, что так ценил. Но ведь и любовь он тоже ценил и верил в то, что это чувства меняет все. Неправильно и мгновение, когда Элайджа ничего не боится, касаясь ее губ своими губами.

Иногда жить такое же храброе решение, как умереть.

Он принял решение жить ради нее.

Она приняла решение умереть, чтобы иметь возможность любить, быть рядом с ним, быть только его. Приняла решение пойти до конца ради этих чувств.

*** Мистик Фоллс. 2012 год. ***

Клаус Майклсон слышит приближение, слышит, как открывается дверь в его мастерскую. Он и так не в лучшем состоянии, особенно, когда пришлось пожертвовать гибридами, ради спасения Елены и убийства Кетрин. Размазывает краску, в последнее время, он слишком много рисует. Рисует, пытается прийти в себя, успокоить бурю эмоций, которая вырвалась наружу. Не контролирует эмоции. Слишком всего произошло за последнее время. Ему необходимо прийти в себя. Может ему лучше побыть одному? Рисование и необъяснимое чувства к Керолайн Форбс – единственное, что помогают ему бороться со всем. Бороться, контролировать и жить. Клаус Майклсон за свою долгую жизнь пережил многое не один раз слетал с катушек и приходил в себя. Всегда был первым. Никогда не знал милосердия и считал любовь слабостью.

Запускает кисточку, которую держал в своих руках, прямо в грудь, вошедшего в мастерскую вампира. Боль и кровь только забавят его.

На коленях и даже не пытается вытащить кисточку из груди, стискивает зубу и наблюдает за медленно расползающемся пятном крови. Он лишен своей воли, и только пересек черту города, поспешил к создателю с новостями.

— Это был мой брат... Я прав... Эта шлюха сумела завладеть и его постелью?!

— Джейса и Пролу убил Элайджа и с ним была кареглазая брюнетка, которую должны были убить по вашему приказу. Элайджа спас ее, все, как вы и сказали. Я стоял в тени и наблюдал за этим, потом поспешил к тебе с новостями. Я сделал, что вы приказали. Но я заметил нечто иное... Иное, когда взглянул в глаза.

У Клауса чувство, что земля уходит у него из под ног, и железные тиски сжимают все сильнее сердце, намереваясь раздавить орган который у людей отвечал перекачку крови.

У Никлауса Майклсона черное, подлое сердце.

Черное сердце, которое он не использовал для любви.

Бесполезный орган, пустое, мертвое сердце.

— Ваш брат любит ту женщину. Любит потому что я видел, как тот сражается за нее, как дрожал от страха, видя, что ей грозит опасность, как подхватил на руки, как он смотрит на нее. Это называется любовь, то, что заставляет сердце биться быстрее.

— Заткнись!

Скрывает за мрачным весельем страх, хватает кисть, стоявшую в прозрачном стеклянном стаканчике, оказывается рядом, вонзает кисть в его горло, только бы не слышать его слов. Только бы он загнулся и Клаус не слышал это слова : « Любовь.» Потому что, для слабости не его бремя. Потому что слова, о любви лишь пустой звук, отражающийся от стен мастерской.

— Разве я не говорил, что не признаю любовь? Разве я не говорил, что любовь величайшая слабость вампира. Мы не любим. Мы не слабые, - он улыбается своей фирменной улыбкой впервые за этот длинный и тяжелый день.

Вампир заставляет себя улыбнутся в ответ, преодолевая ужас, сковавший каждую клеточку ее тела после слов Майклсона, словно знает, что следующей удар будет в сердце. Его мертвое и остановившееся сердце, которое сейчас является слишком бесполезным органом и уже не качает кровь.Но Майклсон улыбается оставляя кисть, для батика, в сердце вампира. Клаус Майклсон всегда попадает в цель. Сердце – его цель. Дерево пронзило ненужный орган. Ненужный балласт, от которого избавился Клаус Майклсон.

Впереди его не ждет ничего хорошего, и вампир еще слышал последние слова своего создателя : — Я позволю моему брату любить или сделаю так, чтобы тот никогда не познал минуты счастья.

Майклсоны не умеют проигрывать.

Клаус никогда не проигрывает.

Больше нет страха. Только покрытое серыми венками тело, застывший, холодный взгляд и кисть, загнанная прямо в сердце. Клаус разжал окровавленную ладонь. И вот уже тоненькая струйка крови стекает по ладоням.

Клаус Майклсон не боится, потому что даже стоя по среди шторма он выстоит.

Клаус Майклсон не боится, что ради любви его брат предаст его. Он ведь знает, что тот вернется. Элайджа всегда возвращался, потому что свято верил в силу семьи и спасение души брата. Элайджа верит, и поэтому возвращается.

Элайджа вернется, а пока Клаус Майклсон позволит своему брату любить.

Пока не нужно бояться.

Пока все остальное не важно: война не закончена. Война только начинается.

Война за любовь.

Война за свободу.

Война за лекарства.