Глава двенадцать
КИРАН
Блять.
Как же она вкусно пахнет.
Я зарываюсь лицом в её волосы, вдыхаю — цветы, что-то сладкое, и её. Только её. Пальцы скользят глубже, она влажная, горячая, сжимается вокруг меня так, что член ноет в штанах. Она стонет — тихо, сдавленно, и я чувствую этот звук губами на её шее.
— Тише, — шепчу. — Или я сделаю это прямо здесь.
— Киран... — её голос дрожит, она вцепляется в мои плечи, ногти впиваются в кожу. Мне нравится. Нравится, как она теряет контроль, как её дыхание сбивается, как бёдра двигаются навстречу моей руке.
— Ты чувствуешь? — спрашиваю я, двигая пальцами медленно, глубоко. Она выгибается, я чувствую, как она близко. — Чувствуешь, как я хочу тебя?
— Да, — выдыхает она.
Я ускоряюсь. Большим пальцем глажу клитор, круговыми движениями, чувствую, как она дрожит. Смотрю на зал, на людей, которые танцуют, пьют, смеются. Никто не смотрит сюда. Им плевать. А я хочу, чтобы они смотрели. Чтобы видели, как она кончает на моих пальцах.
Взгляд скользит к барной стойке. Лекс и Раян. Они уже не одни. Высокая брюнетка в серебристом платье стоит между ними, Лекс держит её за талию, Раян — за руку. Она что-то говорит, они смеются. Я вижу, как Лекс наклоняется к её уху, что-то шепчет, и она запрокидывает голову, смеётся, открывая шею.
— Смотри, — шепчу я Рине, кивая в их сторону. — Твои друзья развлекаются.
Она поворачивает голову, смотрит. Я чувствую, как её бёдра сжимаются, пульсируют вокруг моих пальцев.
— Они... — выдыхает она.
— Они оба её трахнут, — говорю я. — Сегодня. Вместе.
— Откуда ты знаешь? — она смотрит на меня, в глазах — Любопытство и возбуждение.
— Потому что они так делают, — я снова ускоряю пальцы, она стонет, закусывает губу. — Раньше и я с ними развлекался.
Она замирает. Смотрит на меня. В глазах — что-то, чего я не могу прочитать.
— Ты... — начинает она.
— Это было до тебя, — перебиваю я. — Сейчас я только твой. И ты не кончишь так быстро.
— Киран...
— Не сейчас, — я двигаю пальцами медленнее, дразня. — Я хочу, чтобы ты ждала. Хочу, чтобы ты хотела меня так сильно, что забудешь, как дышать.
Она стонет, выгибается, но я не ускоряюсь. Смотрю на Лекса и Раяна. Они уже ведут девушку к выходу, она идёт между ними, смеётся, её платье блестит. Знаю, что будет дальше. Вип-комната, большая кровать, они оба. Как раньше было и у меня.
— Раньше я тоже так развлекался, — говорю я, возвращаясь к её шее. Целую, покусываю. — Приводил девушку, мы втроём. А потом ты вернулась в мою жизнь, и всё изменилось.
— Изменилось? — шепчет она.
— Я больше не хотел никого, кроме тебя, — я смотрю в её глаза. — Только ты. Всегда.
Она смотрит на меня, и я вижу, как её глаза блестят. От алкоголя, от возбуждения, от меня.
— Киран... — шепчет она.
— Я хочу тебя, — говорю я. — Сейчас. Не могу ждать.
Я вынимаю пальцы. Она хнычет, сжимает бёдра, и этот звук чуть не ломает меня.
— Вставай, — говорю я, поднимаясь, тяну её за руку.
— Куда? — она смотрит растерянно.
— Наверх, — я веду её к лестнице. — В вип-зал.
— А если кто-то увидит? — она идёт за мной, ноги дрожат, платье задирается, и я смотрю на её бёдра, на то место, где только что были мои пальцы.
— Никто не войдёт, — открываю дверь, вталкиваю её внутрь. — Это мой зал.
Я беру её за руку. Пальцы тонкие, дрожат, но сжимают мои крепко. Веду через зал, и толпа расступается — кто-то кивает, кто-то отводит взгляд, кто-то смотрит на неё, на её растрёпанные волосы, на платье, которое задралось выше колен. Я чувствую её смущение, она пытается поправить ткань, но я сжимаю её руку сильнее.
— Не надо, — шепчу ей на ухо. — Пусть смотрят.
Она поднимает голову. Глаза блестят, зрачки расширены, губы припухшие. Я хочу её. Здесь, сейчас, на глазах у всех. Но я веду её дальше, к лестнице. Ступеньки узкие, она спотыкается, я поддерживаю, прижимаю к себе.
— Пьяна? — спрашиваю я.
— Немного, — она улыбается, и эта улыбка пьянит больше любого виски.
— Я тоже, — признаюсь я.
Мы поднимаемся медленно. Я чувствую её запах, её дыхание, тепло её тела через тонкую ткань платья. На втором этаже коридор тёмный, свет софитов сюда почти не достаёт. Только красные лампы в конце, тусклые, пульсирующие в такт музыке, которая сюда доносится приглушённо, будто из другой вселенной.
— Куда мы идём? — шепчет она.
— Туда, — я веду её дальше, вглубь коридора. Здесь тише, темнее. Только наши шаги и её дыхание. Я останавливаюсь у высокой двери из тёмного дерева. Ручка холодная, я сжимаю её, медленно открываю.
Комната встречает нас полумраком.
Красный свет льётся из углов, мягкий, глубокий, пульсирует в такт музыке, которая начинает играть, как только мы переступаем порог. Тихо. Bad Talk — я узнаю этот голос, Elvis Drew, низкий, тягучий, обволакивающий. Песня плывёт из скрытых динамиков, заполняет пространство, создаёт свой мир.
Стены тёмные, почти чёрные. Посередине — огромная кровать, застеленная тёмным шёлком, покрывало переливается в красном свете. На столике у изголовья — аккуратный ряд: наручники, шёлковые повязки, какие-то игрушки, названия которых она, наверное, даже не знает. В углу — бар, зеркала, диван. Дальше — дверь в душевую, я знаю, там большая кабина с прозрачными стенами, полотенца, халаты. Всё для того, чтобы не выходить отсюда.
— Боже, — выдыхает она, оглядываясь. — Что это за место?
— Моё, — говорю я, закрывая дверь. Замок щёлкает тихо, музыка становится чуть громче, заполняет паузу.
— Ты... — она поворачивается ко мне, глаза широко открыты, в них — удивление, любопытство, возбуждение. — Ты часто сюда приводишь девушек?
— Раньше — да, — я подхожу ближе, беру её за талию. — Но тебя — впервые.
— Почему?
— Потому что ты — не как все, — я провожу пальцем по её губам, она вздрагивает. — Потому что я хочу, чтобы ты осталась. Не на одну ночь.
Она смотрит на меня. В красном свете её глаза кажутся почти чёрными, но я вижу, как они блестят. Она медленно отстраняется, делает шаг назад, оглядывает комнату. Взгляд скользит по стенам, по кровати, по дивану, по бару. Останавливается на столике у изголовья.
— А это что? — она подходит ближе, касается пальцем наручников. Кожаные, с мягкой подкладкой, цепочка звякает при движении. — Для того, чтобы девочки не сбегали?
— Чтобы не ёрзали, — поправляю я, наблюдая за ней. — Когда им хочется больше, чем они просят.
Она поднимает бровь. Берёт шёлковую повязку, проводит пальцами по ткани.
— А это?
— Чтобы чувствовали острее, — я подхожу ближе, встаю за её спиной. — Когда нет зрения, всё остальное обостряется. Прикосновения, запахи, звуки.
— Звуки, — повторяет она, откладывая повязку. Берёт следующую игрушку — длинный хлыст с мягкими кисточками на конце. Проводит по своей ладони, щекотно, и она улыбается. — А это для самых непослушных?
— Для тех, кто просит, — я забираю хлыст, кладу на место. — И для тех, кто хочет чувствовать. Граница между болью и удовольствием иногда очень тонкая.
Она смотрит на меня. В глазах — любопытство и что-то новое, чего я раньше не видел.
— Ты пробовал? — спрашивает она тихо.
— Да, — признаюсь я. — Но не с тобой. С тобой я боюсь переступить ту грань.
— Почему?
— Потому что ты слишком хрупкая, — я провожу пальцем по её плечу. — Потому что я не хочу сделать тебе больно.
Она берёт со столика следующий предмет — стеклянную палочку, изогнутую, с утолщением на конце. Рассматривает на свету, красный цвет играет на гранях.
— Это для... — она не заканчивает, но я вижу, как краснеет.
— Для G-точки, — говорю я. — Стекло нагревается от тела. Некоторые говорят, что оргазм от него глубже.
Она молчит. Кладёт палочку, берёт следующее — небольшие зажимы на цепочке. Сжимает один, чувствует силу.
— Это куда? — спрашивает она.
— На соски, — я беру зажим из её рук, щёлкает пружина. — Или на другие места. Зависит от фантазии.
— Другие места? — она смотрит на меня.
— Есть и для языка, и для клитора, и для... — я замолкаю, смотрю на неё.
— Для чего? — не отступает она.
— Для того места, куда я ещё не входил, — говорю я. — Но когда-нибудь войду.
Она краснеет. Отворачивается к столику, берёт последний предмет — длинную цепочку из мелких звеньев, холодную, тяжёлую. Обматывает вокруг пальца, смотрит, как блестит.
— А это? — спрашивает она.
— Это просто цепочка, — я забираю, провожу по её руке, она вздрагивает от холода. — Ей можно обмотать что угодно. Или кого угодно.
— Ты пользовался всем этим? — она смотрит на меня, и в её взгляде — смесь любопытства и ревности.
— Раньше да, — говорю я
— А сейчас? — она поднимает голову, смотрит в глаза.
— Сейчас я хочу только тебя, — я беру её за талию, притягиваю к себе. — И я хочу, чтобы ты выбрала сама. Что хочешь попробовать сегодня.
Она смотрит на меня. В красном свете её глаза кажутся почти чёрными, но я вижу, как они блестят. Она медленно улыбается.
— Я хочу, чтобы ты выбрал сам, — шепчет она. — Что ты хочешь сделать со мной сегодня.
Я смотрю на неё. На её припухшие губы, на растрёпанные волосы, на блеск в глазах. На то, как она стоит передо мной — в этом платье, которое я хочу снять, в этих трусиках, которые я хочу разорвать. И чувствую, как внутри поднимается что-то тёмное, голодное, то, что я сдерживал весь вечер.
— Ты уверена? — спрашиваю я. Голос низкий, хриплый.
— Уверена, — она не отводит взгляда.
Я беру её за талию, разворачиваю спиной к себе. Она вздрагивает, но не сопротивляется. Я нахожу молнию, тяну вниз. Медленно, дюйм за дюймом. Платье сползает с плеч, падает на пол. Она остаётся в одних трусиках — маленьких, чёрных, кружевных.
— Руки за спину, — говорю я.
Она подчиняется. Сцепляет пальцы в замок за спиной, грудь подаётся вперёд. Я провожу пальцем по её позвоночнику, чувствую, как она дрожит.
— Не бойся, — шепчу я ей в затылок. — Я не сделаю тебе больно. Только то, что ты любишь.
— Я не боюсь, — шепчет она.
Я снимаю её трусики. Ткань скользит по бёдрам, падает к ногам. Она переступает через них, остаётся совсем обнажённой. Я смотрю на неё — на изгиб спины, на ягодицы, на то, как её пальцы сцеплены за спиной. Красивая. Самая красивая.
— Ложись, — говорю я.
Она идёт к кровати, ложится на спину. Волосы разлетаются по шёлку, глаза смотрят на меня. Я беру наручники — кожаные, с мягкой подкладкой. Подхожу к ней, беру её руку.
— Доверяешь мне? — спрашиваю я.
— Да, — выдыхает она.
Я пристёгиваю наручник. Проверяю — не туго? Не больно? Она качает головой. Я беру вторую руку, пристёгиваю к изголовью. Она тянет — цепь короткая, не даёт развести руки широко.
— Теперь глаза, — я беру шёлковую повязку. — Чтобы ты ничего не видела. Только чувствовала.
Она закрывает глаза сама. Я завязываю повязку, поправляю, чтобы не давила.
— Видишь что-нибудь? — спрашиваю я.
— Нет, — шепчет она.
— Хорошо, — я нависаю над ней, опираюсь на руки. Чувствую её дыхание на своих губах. — Теперь ты моя. И я буду делать с тобой всё, что захочу. А ты будешь лежать и чувствовать.
— Киран... — выдыхает она.
— Тсс, — я провожу пальцем по её губам. — Не говори ничего. Просто чувствуй.
Я наклоняюсь, целую её шею. Сначала нежно, потом сильнее, покусываю, втягиваю кожу. Она выгибается, стонет. Я оставляю засос — красный, будет синим к утру. Спускаюсь ниже, к ключице, снова целую, снова втягиваю. Она сжимает бёдра, тянет цепи.
— Не двигайся, — рычу я. — Лежи смирно.
Она замирает. Я целую её плечо, грудь, нахожу сосок, беру в рот. Она стонет громче, я чувствую, как она выгибается, но старается не двигаться.
— Хорошая девочка, — шепчу я.
Я поднимаю голову, смотрю на неё. Растрёпанная, связанная, с завязанными глазами.
— Сейчас я сделаю тебе больно, — говорю я. — Немного. Так, как ты любишь.
Она вздрагивает, но не просит остановиться. Я беру со столика зажимы на цепочке. Щёлкаю один, проверяю силу. Она слышит звук, напрягается.
Я наклоняюсь, беру её сосок в губы, разогреваю языком. Потом, когда он твердеет, прикладываю зажим. Она вздрагивает, выдыхает, но не кричит.
— Второй, — говорю я.
Повторяю. Теперь оба соска сжаты, пульсируют в такт её сердцу. Цепочка между ними блестит в красном свете. Я беру её за кончик, тяну легонько. Она выгибается, стонет.
— Больно? — спрашиваю я.
— Немного, — выдыхает она.
— Хорошо, — я тяну сильнее. Она кричит, но я чувствую, как её бёдра сжимаются, как она хочет больше.
— Ты любишь это, — шепчу я. — Любишь, когда я делаю тебе больно. Признайся.
— Да, — выдыхает она. — Люблю.
Я наклоняюсь, целую её в губы. Она отвечает, жадно, язык врывается в мой рот. Я отстраняюсь.
— Не спеши, — говорю я. — Я ещё не закончил.
Она выдыхает, закусывает губу. Я смотрю на неё — связанную, с завязанными глазами, с зажимами на сосках, которые пульсируют в такт её сердцу. Красный свет делает её кожу золотистой, шёлк под ней чёрный, контраст сводит с ума.
Я тянусь к столику, беру вибратор. Маленький, изогнутый, с несколькими режимами. Включаю — тихий гул разрывает тишину. Она слышит, напрягается.
— Знаешь, что это? — спрашиваю я.
— Вибратор, — шепчет она.
— Умница, — я подношу его к её груди. Не касаюсь, просто держу рядом, чтобы она чувствовала вибрацию воздухом. Она выгибается, ищет прикосновения.
Я касаюсь вибратором зажима на её левом соске. Металл гудит, передаёт вибрацию на кожу, на сосок, который и так сжат. Она кричит — от неожиданности, от того, как вибрация разливается по груди, спускается ниже, к животу, к бёдрам.
— Ещё, — шепчет она. — Пожалуйста, ещё.
Я веду вибратором по цепочке, касаюсь второго зажима. Она выгибается, стонет громче, цепи звенят, пальцы сжимаются в кулаки.
— Чувствуешь? — шепчу я. — Как вибрация идёт по твоему телу?
— Да, — выдыхает она. — Так приятно...
Я убираю вибратор. Она стонет от потери, но я не даю ей времени жаловаться. Спускаюсь ниже, к животу, вожу вибратором по коже, медленно, дразня. Она дрожит, бёдра сжимаются, разжимаются, ищут прикосновения.
— Киран, — шепчет она. — Пожалуйста, не мучай меня.
— Я не мучаю, — я вожу вибратором по внутренней стороне бедра, близко, очень близко к тому месту, которое уже влажное, пульсирующее. — Я дарю тебе удовольствие.
— Тогда дай мне его, — выдыхает она.
Я касаюсь вибратором её клитора.
Она кричит. Не стонет — кричит. Всё тело выгибается, цепи звенят, пальцы сжимаются в кулаки. Я не убираю вибратор, вожу им круговыми движениями, медленно, ритмично, чувствую, как она пульсирует под моей рукой.
Я увеличиваю скорость. Вибратор гудит громче, она кричит, выгибается, бёдра двигаются в такт, ищут большего. Я даю. Всё. Нажимаю сильнее, вожу быстрее, чувствую, как она близко.
— Киран, я сейчас... — выдыхает она.
Она кончает с криком. Всё тело выгибается, цепи звенят так сильно, что кажется, сейчас вырвутся из стены. Она стонет — громко, сладко, так, как я люблю. Я не убираю вибратор, веду им сквозь оргазм, продлеваю, углубляю, пока она не начинает плакать — от удовольствия, от того, как вибрация разрывает её на части.
Я выключаю вибратор. Она падает на кровать, тяжело дышит, всё тело дрожит. Я снимаю зажимы с её сосков — осторожно, чтобы не сделать больно. Она вздрагивает, выдыхает. Следы от металла остаются на нежной коже — красные круги, которые будут гореть ещё несколько минут. Я наклоняюсь, целую один, потом второй. Она стонет тихо, пальцы сжимаются в кулаки.
— Киран... — шепчет она.
— Я здесь, — отвечаю я, но голос уже не мой. Хриплый, чужой. Потому что я смотрю на неё — растрёпанную, мокрую от пота, с красными следами на груди, с завязанными глазами, с губами, которые она закусила так сильно, что они припухли. И она всё ещё дрожит. Вся. От оргазма, от меня, от того, что я сделал с ней.
Она красивая. Самая красивая. И я больше не могу.
Я срываю повязку с её глаз. Она моргает, привыкая к свету, смотрит на меня мутно, затуманенно, и в этом взгляде — всё. Доверие, любовь, желание. Она всё ещё хочет меня. Даже после всего.
— Рина, — шепчу я.
Я расстёгиваю наручники — один, второй. Её руки падают, она не успевает их опустить, потому что я уже переплетаю наши пальцы, прижимаю её ладони к кровати над её головой. Не даю пошевелиться.
— Киран...
— Молчи, — шепчу я. — Дай мне посмотреть на тебя.
Я смотрю. На её раскрасневшееся лицо, на влажные губы, на шею в моих засосах, на грудь, где следы от зажимов уже становятся розовыми. На живот, который тяжело вздымается, на бёдра, которые она сжимает, потому что всё ещё пульсирует там, где я только что довёл её до крика.
— Ты красивая, — говорю я. — Самая красивая.
Она улыбается. Слабо, но улыбается. Я наклоняюсь и целую её.
Не так, как только что. Не жёстко, не требуя. Медленно. Сладко. Её губы дрожат под моими, она вздыхает, приоткрывает рот, и я вхожу языком, пробуя её на вкус. Вкус её оргазма, вкус её слёз, вкус её доверия
Я целую её долго, пока её пальцы не перестают дрожать, пока она не расслабляется, не тает в моих руках. Её губы влажные, припухшие, она дышит часто, сбивчиво, и я чувствую, как её сердце колотится под моей ладонью. Я отрываюсь от её губ, смотрю на неё — растрёпанную, счастливую, с красными следами на груди, с моими засосами на шее. Она смотрит на меня, и я вижу, как её глаза блестят. В них — голод. Такой же, как у меня.
Я наклоняюсь к её груди, беру сосок в рот, втягиваю сильно, с силой. Она выгибается, стонет, пальцы вцепляются в мои волосы. Я кусаю, не нежно, оставляю следы зубов на нежной коже. Она не отстраняется — наоборот, прижимает меня ближе, её бёдра сжимаются, трутся о мои.
— Хочешь больше? — рычу я ей в грудь.
— Да, — выдыхает она.
Я оставляю засос на её груди — красный, будет синим к утру. Потом второй, ниже. Она стонет, её пальцы тянут мои волосы, но я не останавливаюсь. Я хочу, чтобы она вся была в моих следах. Чтобы каждое утро просыпалась и помнила, чья она.
— Киран... — шепчет она. — Я хочу в душ.
— Хочешь, чтобы я помыл тебя? — спрашиваю я, не поднимая головы.
— Хочу, — она обнимает меня за шею.
Я подхватываю её на руки. Она вскрикивает, смеётся, обвивает мою шею руками. Я несу её к душевой, чувствую её тепло, её дыхание на своей шее, её пальцы, которые гладят мои плечи, впиваются в кожу, оставляют царапины. Я толкаю дверь ногой, захожу в душевую. Стены из светлого кафеля, пол тёплый. Я включаю воду, не проверяя температуру — горячая, почти обжигающая. Пар наполняет кабину, оседая на стёклах, размывая свет.
Я ставлю её на ноги. Она шатается, прижимается ко мне, не отпускает. Вода стекает по её плечам, по груди, по бёдрам, смывая пот, смывая следы нашей ночи. Я смотрю на неё — на спутанные волосы, которые прилипают к щекам, на красные следы на шее, на груди, которые будут синеть к утру, на её губы — припухшие, влажные, её.
— Повернись, — говорю я. — Я помою тебя.
— Нет, — она мотает головой. Её руки скользят по моей груди, по плечам, по спине. Пальцы находят царапины, нажимают, я чувствую боль и удовольствие одновременно. — Я могу сама.
Она прижимается ко мне всем телом, её грудь к моей груди, её бёдра к моим. Целует мою шею — жадно, сильно, оставляет свой след. Я чувствую, как её зубы впиваются в кожу, как она сосёт, зализывает. Моя. Она тоже хочет, чтобы я помнил.
— Рина, — выдыхаю я.
— Что? — она смотрит на меня снизу вверх, и в её глазах — вызов, желание, что-то дикое.
— Я хочу помыть тебя.
— А я хочу тебя, — она встаёт на цыпочки, впивается в мои губы поцелуем. Глубоко, жадно, её язык врывается в мой рот, и я забываю, что хотел сказать. Я вжимаю её в стену. Кафель светлый, холодный, она вздрагивает, но не отстраняется. Наоборот — обхватывает меня ногами, прижимает ближе.
— Киран... — шепчет она.
— Что? — я провожу рукой по её спине, спускаюсь к ягодицам, сжимаю сильно, до боли.
— Трахни меня, — выдыхает она. — Сейчас.
Я разворачиваю её. Спиной ко мне, лицом к стене. Она не сопротивляется, упирается ладонями в кафель, прогибается в спине, подставляется. Я смотрю на неё — на мокрые волосы, которые хлещут по спине, на изгиб спины, на ягодицы, на то место, которое уже влажное, пульсирует, ждёт.
— Сейчас будет больно, — спрашиваю я, наклоняясь к её уху. Губами касаюсь мочки, кусаю.
— Да, — выдыхает она. — Сделай мне больно.
Я вхожу в неё сзади. Резко, глубоко, на всю длину. Она кричит — от неожиданности, от того, как туго я заполняю её, от того, как кафель холодит грудь, а я горячий внутри.
— Держись, — рычу я, начиная двигаться.
Она упирается ладонями в стену, пальцы скользят по мокрому кафелю. Я беру её за бёдра, впиваюсь пальцами так сильно, что наверняка останутся синяки. Каждый толчок вколачивает её в стену, каждый стон вырывается из груди, и я не могу насытиться.
— Ты чувствуешь, — шепчу я, — Как я хочу тебя?
— Да, — выдыхает она.
Я ускоряюсь. Жёстко, глубоко, вода стекает по нашим телам, смешивается с потом, с её стонами, с моим дыханием. Она не просит остановиться — только сжимает бёдра, двигается навстречу, просит больше.
— Киран, я сейчас... — выдыхает она.
— Нет, — рычу я. — Не сейчас.
Я выхожу из неё почти полностью, оставляя только головку. Она стонет от потери, пытается толкнуться назад, но я держу её бёдра, не даю.
— Пожалуйста, — шепчет она. — Пожалуйста, войди в меня. Трахни меня.
Я вхожу в неё снова. Резко, глубоко, до крика. Она кричит, я чувствую, как её оргазм накрывает её, как она сжимается вокруг меня, пульсирует. Я не останавливаюсь. Двигаюсь сквозь её спазмы, продлеваю, углубляю, пока она не начинает плакать — от удовольствия, от того, как я заполняю её, от того, что не могу остановиться.
— Смотри на меня, — приказываю я.
Она поворачивает голову, смотрит через плечо. В глазах — слёзы, желание, безумие. Она красивая. Самая красивая. И я кончаю. Глубоко, сильно, заполняя её собой, чувствуя, как она принимает меня, сжимается, пульсирует.
Я падаю на неё, прижимаюсь к спине, тяжело дышу. Она дрожит, её пальцы скользят по стене, она едва стоит.
Я выключаю воду. Тишина оглушает после шума душа, только наше дыхание и капли, которые падают с волос на кафель. Она всё ещё дрожит, её пальцы скользят по стене, она едва стоит. Я хватаю первое полотенце — большое, белое, пушистое. Заворачиваю её. Резко, грубо, прижимаю ткань к её телу, вытираю плечи, грудь, живот. Она вздыхает, хватается за мои руки, но я не останавливаюсь. Тру полотенцем её спину, бёдра, ноги. Она мокрая, горячая, и я чувствую, как она дрожит под моими руками.
— Киран... — шепчет она.
Я отбрасываю полотенце в сторону. Она стоит передо мной — растрёпанная, с красными следами на шее, на груди, на бёдрах. Её волосы мокрые, прилипают к щекам, вода стекает по ключицам, по животу. Я беру второе полотенце, оборачиваю вокруг бёдер, закрепляю. Смотрю на неё. Она смотрит на меня.
— Теперь ты, — говорит она.
— Что? — я не понимаю.
Она подходит. Её руки ложатся мне на грудь, пальцы скользят по мокрой коже, ведут вниз, к животу. Она берёт край полотенца, которое висит у меня на бёдрах, но не трогает. Просто проводит пальцами по краю, дразнит.
— Ты весь мокрый, — шепчет она. — Я хочу вытереть тебя.
Она тянется за третьим полотенцем, но я перехватываю её руку.
— Не надо, — говорю я хрипло.
Она смотрит на меня. В глазах — голод, вызов, желание. Её руки поднимаются, обнимают меня за шею. Пальцы запутываются в мокрых волосах, гладят затылок, спускаются к шее, к плечам. Она прижимается ко мне всем телом — мокрая грудь к моей груди, мокрый живот к моему животу, бёдра к бёдрам. Я чувствую её кожу, её тепло, её дрожь.
— Я хочу чувствовать тебя, — шепчет она.
Её руки скользят по моей спине. Пальцы находят царапины, которые она оставила, гладят их, нажимают, и я чувствую боль, которая переходит в удовольствие. Она водит ладонями по моим лопаткам, по пояснице, спускается ниже, к полотенцу, которое едва держится на бёдрах.
— Рина, — выдыхаю я.
— Что? — она смотрит на меня, и в её глазах — невинность, которую она потеряла давно, но которую я всё ещё вижу.
Я не отвечаю. Прижимаю её к стене. Светлый кафель холодный, она вздрагивает, но не отстраняется. Наоборот — обхватывает меня ногами, прижимает ближе. Мои руки на её бёдрах, сжимают так сильно, что наверняка останутся синяки. Она стонет, запрокидывает голову, открывая шею.
— Что ты со мной делаешь Ри, — рычу я, наклоняясь к её шее. Целую, кусаю, оставляю новый засос поверх старых. Она выгибается, пальцы вцепляются в мои волосы, тянут.
Я поднимаю голову. Смотрю на неё. Влажную, растрёпанную, с моими следами на теле. Её глаза блестят, губы припухшие, она тяжело дышит.
Она поднимает руку, касается моей щеки. Медленно ведёт пальцами по скуле, по губам, по подбородку. Я замираю, чувствуя каждое прикосновение. Она проводит своей щекой по моей щеке — мягко, медленно, чувствую её тепло, её дыхание, её влажную кожу. Потом носом — ведёт по моей скуле, по виску, по линии челюсти. Изучает. Запоминает.
Я закрываю глаза, чувствуя, как её пальцы гладят мой затылок, как её губы касаются уголка моего рта.
— Открой глаза, — шепчет она.
Я открываю. Она смотрит на меня. В её глазах — любовь, желание, что-то такое, от чего у меня сердце пропускает удар.
Я не помню, когда мы легли. Не помню, сколько раз я входил в неё. Не помню, сколько раз она кричала, сколько раз плакала, сколько раз сжимала меня так, что я терял себя.
Помню только её.
Мы вышли из душа, мокрые, горячие, я закатал её в полотенце, но она сбросила его, как только мы переступили порог спальни. Стояла передо мной — обнажённая, с красными следами на шее, на груди, на бёдрах. Смотрела на меня, и в её глазах было то, от чего у меня всё внутри переворачивалось.
— Ещё, — сказала она. — Я хочу ещё.
Я не мог отказать. Я вообще не мог ей отказать ни в чём. Особенно когда она смотрела так.
Я опрокинул её на кровать, шёлк холодный, она вздрогнула, но я уже был на ней, согревал своим телом. Целовал её везде — шею, плечи, грудь, живот. Она стонала, выгибалась, пальцы вцеплялись в мои волосы, тянули, просили больше.
Я давал. Всё. Каждый раз, когда думал, что насытился, она проводила рукой по моей спине, шептала моё имя, и я снова хотел её. Снова входил в неё. Снова чувствовал, как она пульсирует вокруг меня, как сжимается, как кончает с моим именем на губах.
Мы пробовали всё. Она сверху — медленно, дразня, доводя меня до исступления. Я смотрел на неё, на её растрёпанные волосы, на её грудь, которая прыгала в такт движениям, на её губы, которые она закусывала, чтобы не кричать слишком громко. Я не давал ей молчать. Я хотел слышать её. Хотел, чтобы весь клуб знал, как она кончает для меня. Потом я брал её сзади. Она упиралась ладонями в изголовье, я держал её за бёдра, входил жёстко, глубоко, и она кричала так, что стены дрожали. Я не останавливался. Не мог. Каждый раз, когда думал, что всё, она сжималась вокруг меня, и я снова хотел её.
Потом мы лежали. Она на мне, её голова у меня на груди, её пальцы гладят мои царапины. Я глажу её по спине, по бёдрам, по волосам. Мы молчим. Только её дыхание и моё сердце, которое бьётся в такт.
— Киран, — шепчет она. — Я никогда не была такой счастливой.
Я сжимаю её крепче. Не говорю ничего. Потому что слова застревают в горле. Потому что если я начну говорить, я скажу то, что никогда не говорил никому. А я не умею. Я умею только так. Трахать её, целовать, оставлять следы, чтобы помнила. Но сказать... я не могу.
Но она знает. Я знаю, что знает.
Она засыпает. Я смотрю на неё — на спутанные волосы, на красные следы на шее, на улыбку, которая не сходит с её лица даже во сне. Моя. Вся моя.
Я закрываю глаза. Утро уже близко, свет из-за штор становится светлее, но я не хочу, чтобы этот день начинался. Я хочу, чтобы эта ночь длилась вечность. Но она уже спит, её дыхание ровное, спокойное. Я не могу насытиться ею. Никогда не смогу.
Я засыпаю с мыслью о том, что завтра она проснётся, и я скажу ей что-то важное. Скажу, что она — единственная, кто смог меня изменить. Скажу, что без неё я — никто. Скажу, что люблю её?
***
Я так и не смог насладиться ею полностью. Не потому, что не хотел — я хотел её каждую секунду, каждую клетку своего тела, каждый вдох. Я бы трахал её до утра, до следующего вечера, до тех пор, пока мы оба не рухнули бы без сил. Но она вспомнила про Милку. Эта чёртова кошка, которая спит на диване и жрёт корм, как будто её никогда не кормили, стала между нами. Между мной и её телом, между мной и её стонами, между мной и тем, чтобы потеряться в ней ещё раз.
Я никогда не смогу насытиться ею. Никогда. Каждый раз, когда я думаю, что всё, что хватит, она смотрит на меня, и я снова хочу её. Снова чувствую, как внутри поднимается что-то тёмное, голодное, то, что сжирает меня изнутри, когда её нет рядом. Даже когда она рядом, я хочу больше. Её запах, её вкус, её тепло, её стоны, её пальцы на моей спине, её губы на моей шее. Всё. Я хочу всё.
Но сейчас я стою на кухне, прислонившись к косяку, и смотрю, как она кормит эту кошку. Моя футболка на ней. Белая, большая, сползает с плеча, открывая синяки, которые я оставил на её шее. Волосы ещё влажные, собраны в небрежный пучок, но несколько прядей выбились, падают на лицо, когда она наклоняется. Она что-то говорит Милке тихим, успокаивающим голосом, и я смотрю на её руки, на её пальцы, которые гладят шерсть. Те самые руки, которые царапали мою спину. Те самые пальцы, которые сжимали простыни, когда я входил в неё.
— Смотри какая она голодная, — говорит Рина, и я вижу, как Милка с жадностью ест корм, урчит, трётся о её ноги.
— Она всегда голодная, — отвечаю я. Голос хриплый, потому что я всё ещё хочу её. Смотрю на изгиб её спины под моей футболкой, на то, как ткань облегает бёдра, на её босые ноги, на пальцы, которые гладят кошку. И думаю о том, что эти пальцы сжимали мои волосы, когда я был у неё между ног. Что эти пальцы гладили мои царапины, пока я кончал в неё.
Рина поднимает голову, смотрит на меня. Улыбается.
— А мы? — спрашивает она. — Мы тоже голодные.
— Я голоден, — говорю я, но мы оба знаем, что я имею в виду не еду.
Она смеётся, встаёт, идёт к холодильнику.
— Я хочу есть, — заявляет она. — Настоящую еду. Не твои поцелуи.
— Мои поцелуи очень питательные, — говорю я, но отхожу от косяка, подхожу к ней.
Она открывает холодильник, достаёт яйца, помидоры, сыр, зелень. Я смотрю на её руки, на то, как она раскладывает продукты на столе. Она двигается легко, привычно, будто делает это каждое утро. И я понимаю, что так и есть. Она делает это каждое утро. Для нас.
— Будешь помогать? — спрашивает она, не оборачиваясь.
— Буду, — говорю я. — Что делать?
— Нарежь помидоры, — она кивает на доску и нож. — Только не как в прошлый раз.
— В прошлый раз было нормально, — возражаю я, беру нож.
— В прошлый раз они были размером с яблоко, — она ставит сковороду на плиту, включает огонь.
— Крупные помидоры вкуснее, — я начинаю резать, стараясь делать кусочки поменьше.
Она смеётся, и этот звук заполняет кухню, разгоняет остатки ночи, делает утро настоящим. Я смотрю на неё — на её руки, которые разбивают яйца в миску, на её профиль, на волосы, которые выбились из пучка и падают на лицо. Она сосредоточена, слегка прикусывает губу, когда взбивает яйца вилкой.
Я возвращаюсь к доске, беру нож. Режу помидоры, стараясь делать ровные кусочки. Она льёт яйца на сковороду, они шипят, схватываются по краям, пахнет так, что у самого желудок начинает требовать.
— Сыр, — командует она.
Я тру сыр, она посыпает омлет, накрывает крышкой, убавляет огонь. Потом поворачивается ко мне, берёт из моих рук тарелку с помидорами, высыпает в миску.
— Красиво нарезал, — говорит она, оглядывая мою работу.
— Скажешь что-то ещё — я ничего не скажу, но буду знать, — усмехаюсь я.
Она смеётся. Достаёт хлеб, нарезает, ставит на стол. Я помогаю — тарелки, вилки, стаканы. Милка уже доела, теперь сидит на подоконнике, умывается, поглядывает на нас с ленивым любопытством.
Омлет готов. Она выключает плиту, перекладывает его на тарелку, разрезает на две части. Мы садимся за стол, напротив друг друга. Она смотрит на меня, ждёт, пока я попробую.
Я отрезаю кусок, кладу в рот. Горячо, сыр тянется, помидоры сочные, яйца нежные. Вкусно. Очень вкусно.
— Ну? — она смотрит на меня с надеждой.
— Хорошо, — говорю я.
— Хорошо? — она поднимает бровь.
— Отлично, — поправляюсь я. — Лучший омлет, который я пробовал.
Она улыбается, начинает есть. Я смотрю, как она двигается, как отрезает кусочек, как жуёт, как прикрывает глаза от удовольствия. Она красивая. Самая красивая. Даже когда просто ест омлет в моей футболке с мокрыми волосами.
Я доедаю, отодвигаю тарелку. В голове уже прокручиваются дела, которые накопились за вчерашний день. Контракты, которые я не подписал. Отчёты, которые ждут.
— Мне нужно доделать документы, — говорю я, глядя на ноутбук, который так и остался на столе с вечера. — Контракты, отчёты. Раян завалил всё, пока я...
— Пока ты был занят мной, — заканчивает она с улыбкой.
— Пока я был занят тобой, — соглашаюсь я.
Она допивает чай, ставит кружку. Смотрит на меня, и в её глазах появляется что-то задумчивое.
— Киран, — говорит она.
— Мм?
— Мне нужно съездить в старый дом. Родительский.
Я замираю.
— Зачем?
— Материалы для университета, — она встаёт, убирает тарелку в раковину. — Я оставила там папки с чертежами. Нужны для курсовой. И ещё кое-какие вещи.
— Я отвезу тебя, — я тоже встаю.
— Не надо, — она качает головой. — Ты работай. Я быстро. Съезжу, заберу, и через час буду дома.
— Рина...
— Киран, — она подходит ко мне, кладёт руки на грудь. — Я сама. Правда. Мне нужно немного побыть одной. Собраться с мыслями. И потом, ты сам сказал — документы ждут.
Я смотрю на неё. На её спокойное лицо, на твёрдый взгляд. Она не просит разрешения. Она сообщает. И это что-то новое. То, что появилось в ней недавно. Уверенность. Спокойствие. Знание того, что она может.
— Час, — говорю я. — Через час ты должна быть здесь.
— Через час, — соглашается она. — Обещаю.
Я беру её лицо в ладони, смотрю в глаза.
— Если через час тебя не будет, я приеду за тобой. И неважно, буду я в занят или на встрече. Поняла?
— Поняла, — она улыбается. — Ты такой собственник.
— Только в хорошем смысле, — я целую её в лоб. — Иди. Переодевайся. Я вызову тебе такси.
— Сама вызову, — она отстраняется, идёт к лестнице. — Ты работай.
Я смотрю, как она поднимается наверх. Моя футболка болтается на ней, открывая бёдра, синяки на ногах. Она красивая.
Я сажусь за стол, открываю ноутбук. Почта — двадцать три непрочитанных сообщения. Раян написал пять, Лекс — три, остальные — партнёры, контрагенты, какие-то счета. Я начинаю разбирать, но мысли всё время уходят наверх. На то, как она одевается, как собирается, как выходит из дома. На то, что она поедет одна. В тот дом. Где прошло её детство. Где она была несчастлива.
Через десять минут она спускается. В джинсах, в лёгкой кофте, волосы собраны в хвост. Её собственные вещи. Не мои. И почему-то это кажется неправильным.
— Я готова, — говорит она.
Я встаю, подхожу к ней.
— Такси?
— Заказала, — она показывает телефон. — Через пять минут будет.
— Деньги?
— Киран, — она смеётся. — У меня есть свои деньги. И карта. И всё, что нужно.
— Я знаю, — я достаю из кармана ключи от своей машины, протягивай ей. — Возьми мою.
Она смотрит на ключи, потом на меня.
— Твою?
— Моя надёжнее, — я вкладываю ключи ей в руку. — И быстрее. И я буду спокоен.
— Ты невыносим, — говорит она.
— Знаю, — я целую её в губы. Коротко, быстро. — Езжай. И будь осторожна.
— Через час, — она сжимает ключи. — Обещаю.
Она выходит. Я стою у окна, смотрю, как она садится в мою машину, как выезжает со двора. И чувствую, как внутри поднимается что-то тревожное. То, что всегда поднимается, когда она уходит. Даже на час. Даже в свой старый дом.
Я возвращаюсь к ноутбуку. Открываю документы, но цифры плывут перед глазами. Я думаю о ней. О том, как она там. О том, что она найдёт в том доме. О том, что она вспомнит.
Я захлопываю ноутбук. Встаю. Мне нужно работать, но сидеть на кухне, где всё напоминает о ней, где её чашка ещё не остыла, где пахнет её духами — невозможно. Я беру ноутбук, папку с документами, иду в кабинет.
Милка, которая дремала на диване, поднимает голову. Смотрит на меня, потом на лестницу. Я прохожу мимо, и она вдруг спрыгивает, бежит за мной. Я слышу её мягкие лапы на ступеньках, её тихое мурлыканье.
— Чего тебе? — спрашиваю я, не оборачиваясь.
Она не отвечает. Просто бежит за мной, обгоняет, первой влетает в кабинет, запрыгивает на кресло у окна. Устраивается, смотрит на меня.
Милка моргает. Закрывает глаза, начинает урчать.
Я сажусь за стол, раскладываю документы. Контракты, счета, отчёты. Всё то, что должно занимать мои мысли. Я беру ручку, открываю первый файл. Читаю. Перечитываю. Не понимаю.
Цифры расплываются. Я смотрю на них, но вижу её. Как она выходила из дома, как села в мою машину, как уехала. В тот дом. Где её не любили. Где она была маленькой девочкой, которая вешала рисунки на холодильник, а наутро находила их в мусорке.
Я сжимаю ручку так, что пальцы белеют. Встаю, подхожу к окну. Смотрю на дорогу. Пусто. Она сказала — через час. Прошло уже полчаса. Много или мало? Я не знаю. Я вообще ничего не знаю, когда её нет рядом.
Милка открывает один глаз, смотрит на меня, потом снова закрывает. Урчит громче. Я возвращаюсь к столу, сажусь. Беру другой документ. Пытаюсь читать.
Поставки. Сроки. Подписи.
Я подписываю, не глядя. Раян потом проверит. Ему за это деньги платят. А я сейчас не могу думать о деньгах. Не могу думать ни о чём, кроме неё.
Смотрю на часы. Пятьдесят минут. Она сказала — час. Я беру телефон, проверяю сообщения. Тишина. Пишу: Ты где?. Отправляю. Смотрю на экран. Сообщение прочитано. Ответа нет.
Пятьдесят пять минут. Я встаю, хожу по кабинету. Милка следит за мной глазами, но не двигается. Я смотрю в окно — дорога пустая.
Час. Звоню. Гудки. Длинные, тягучие. Она не берёт.
— Возьми трубку, — рычу я в тишину кабинета.
Сбрасываю. Звоню снова. На четвёртом гудке — ответ.
— Киран, — голос её тихий, растерянный. Не такой, как утром.
— Где ты? — мой голос жёстче, чем я хотел.
— Я задержусь, — говорит она. — Ненадолго. Просто...
— Что значит задержусь? — я сжимаю телефон так, что пальцы белеют. — Ты обещала час.
— Я знаю, — она замолкает. Я слышу, как она дышит — часто, нервно. — Киран, тут... тут мой отец.
Мир останавливается. Я чувствую, как кровь отливает от лица, как сердце пропускает удар, потом начинает биться где-то в горле.
— Что? — переспрашиваю я. Голос чужой, не мой.
— Он приехал, — говорит она. — Я не знала, я...
— Рина, — перебиваю я. — Ты сейчас же садишься в машину и едешь домой. Немедленно.
— Киран, я не могу, — её голос дрожит. — Он хочет поговорить. Он...
— Я сказал, езжай домой, — рычу я. — Сейчас же.
— Ты не понимаешь, — она говорит быстрее, голос срывается. — Он мой отец. Я должна...
— Твой отец убил твою мать, — цежу я сквозь зубы. — Ты забыла?
Тишина. Я слышу, как она дышит. Как сглатывает.
— Это был несчастный случай, — говорит она тихо. — Он был пьян, он не хотел...
— Рина, — я стараюсь говорить спокойно, но внутри всё кипит. — Ты сейчас же садишься в машину и едешь домой. Я не шучу.
— Я не могу уехать, — она говорит, и в её голосе появляется что-то, чего я раньше не слышал. Упрямство. Глупое, опасное упрямство. — Он приехал из другого города. Он хочет поговорить. Я должна выслушать его.
— Ты ничего ему не должна, — рычу я. — Этот человек бросил тебя. Он пил, он поднял руку на твою мать, и она умерла. Он не заслуживает...
— Не тебе судить! — она повышает голос. Впервые за долгое время. — Не тебе, Киран! Ты тоже... ты тоже сделал то, что нельзя исправить.
Я замираю.
— Что ты сказала? — голос низкий, опасный.
Она молчит. Я слышу, как она дышит. Как понимает, что сказала лишнее.
— Киран, я не хотела...
— Ты не хочешь ехать домой? — перебиваю я. — Хорошо. Я приеду сам. И тогда твой отец пожалеет, что вообще появился в этом городе.
— Не надо! — в её голосе паника. — Киран, пожалуйста, не надо. Я сама разберусь. Я скоро буду. Я обещаю.
— Твои обещания ничего не стоят, — говорю я холодно. — Ты уже нарушила одно.
— Киран...
Я бросаю трубку.
Стою посреди кабинета, сжимаю телефон, чувствую, как всё внутри кипит. Страх, злость, бессилие — всё смешалось в один ком, который душит.
Милка смотрит на меня, прижав уши. Я не обращаю на неё внимания. Хватаю ключи от второй машины — той, что стоит в гараже. Куртку. Телефон.
Выхожу. Сажусь за руль, завожу двигатель. Набираю её номер.
— Киран, — она берёт сразу. Голос дрожит.
— Ты сейчас в машине? — спрашиваю я, вылетая со двора.
— Я... я ещё не...
— Рина, — рычу я. — Если с тобой что-то случится, я не знаю, что сделаю. Ты поняла?
— Со мной ничего не случится, — говорит она, но голос не уверенный. — Он просто хочет поговорить. Он извиниться.
— Он убил твою мать, — повторяю я. — Какие могут быть извинения?
— Ты не понимаешь, — она говорит, и я слышу, как её голос срывается. — Ты не знаешь, каково это — когда твой родитель...
— Я знаю, — перебиваю я. — Мой брат пытался меня убить. А я скинул его с крыши. Я знаю, каково это — когда твоя семья делает тебе больно. Но я не пошёл с ним разговаривать. Я не дал ему шанса сделать это снова.
Тишина. Я слышу, как она плачет. Тихо, сдерживаясь.
— Рина, — я сбавляю голос, стараюсь говорить спокойно. — Пожалуйста. Сядь в машину. Поезжай домой. Я уже еду. Мы встретимся. Вместе подумаем, что делать. Но не оставайся там одна.
— Я не одна, — говорит она. — Он...
— Он опасен, — перебиваю я. — Даже если не хочет. Он пьян?
Она молчит.
— Рина, он пьян?
— Да, — шепчет она. — Но он не...
— Езжай домой, — говорю я. — Сейчас же. Или я позвоню в полицию.
— Не надо! — в её голосе истерика. — Киран, пожалуйста, не надо. Я сама. Я сейчас. Я...
— Рина, — я сжимаю руль так, что костяшки белеют. — Я не хочу тебя потерять. Пожалуйста. Сядь в машину.
Она молчит. Я слышу, как она дышит. Как борется с собой.
— Я не могу, — шепчет она. — Я должна... я должна попытаться. Простить. Иначе...
— Что иначе?
— Иначе я никогда не смогу простить себя, — она плачет. — За то, что не попыталась.
— Рина...
— Я потом позвоню, — она говорит быстро. — Я обещаю. Через час. Я буду дома.
— Рина!
Она бросает трубку.
Я смотрю на экран телефона. Чувствую, как внутри всё рушится. Злость, страх, бессилие — всё смешивается в одно.
Я набираю номер Дамира. Гудки. Длинные, тягучие. Я не знаю, что скажу. Мы не разговаривали с тех пор, как он приезжал к ней. С тех пор, как он прижал меня к стене. Но сейчас мне плевать.
— Дамир, — говорю я, когда он берёт.
— Киран, — голос холодный, настороженный. — Что случилось?
— Рина, — выдыхаю я. — Она поехала в ваш старый дом. За материалами для учёбы. Там ваш отец.
Тишина. Я слышу, как Дамир замирает.
— Что? — голос его меняется. Холод уходит, остаётся что-то другое. Страх.
— Она не хочет уезжать, — говорю я. — Говорит, что должна поговорить с ним. Что хочет простить. Я еду туда. Но ты ближе.
— Я выезжаю, — Дамир говорит быстро, отрывисто. — Сколько она там?
— Уже час. Может, больше.
— Чёрт, — он выдыхает. — Киран, если он...
— Я знаю, — перебиваю я. — Езжай. Я буду через пятнадцать минут.
— Я через десять, — он бросает трубку.
Я жму газ. Дорога летит под колёса, город остаётся где-то сзади. В голове только одна мысль: успеть. Успеть раньше, чем что-то случится. Успеть раньше, чем я её потеряю. Потому что если с ней что-то случится — я не прощу себе. Никогда.
Я жму газ. Стрелка спидометра ползёт вверх, двигатель ревёт, но мне мало. Я вдавливаю педаль в пол, и машина рвётся вперёд, обгоняя редкие машины, пролетая перекрёстки на жёлтый, на красный — мне плевать. Мне плевать на всё, кроме неё.
Рука сжимает руль так, что пальцы немеют. В голове — одна картинка. Она стоит в том доме. Напротив человека, который убил её мать. Который пил, который поднимал руку, который сломал её детство. Который сейчас, возможно, смотрит на неё пьяными глазами и думает, что имеет право на прощение. На её слёзы. На её боль.
Если он тронет её. Если посмеет прикоснуться. Если хоть один волос упадёт с её головы — я убью его. Не покалечу, не припугну — убью. Своими руками. Задушу. Разорву. Я не знаю, что сделаю, но я знаю, что не остановлюсь.
Я представляю, как она стояла там, маленькая девочка, которая вешала рисунки на холодильник. Как она ждала, что её похвалят. Как она нашла свой рисунок в мусорном ведре, порванный, залитый кофейной гущей. Как она перестала рисовать. Как она перестала пытаться. Как она росла с мыслью, что она ошибка. Что её не должны были рожать.
А теперь она хочет простить. Хочет дать ему шанс. Потому что она лучше. Потому что она умеет любить даже тех, кто её не любил. Потому что она — свет, который я не заслуживаю, но который держу в руках и не отпущу.
Я не могу её потерять.
Эта мысль бьёт в голове, пульсирует в такт сердцу, разрывает грудную клетку. Я не могу. Если с ней что-то случится — я не выживу. Не потому что я слабый. Потому что она — единственное, что держит меня на этой земле. Единственное, ради чего я просыпаюсь по утрам. Единственное, что делает меня человеком, а не тем, кем я был до неё.
Без неё я снова стану тем, кто скинул брата с крыши и не пожалел. Тем, кто не спал ночами, потому что кошмары душили. Тем, кто не умел любить, не умел доверять, не умел жить. Я вернусь в ту чёрную дыру, из которой она меня вытащила. И на этот раз я не выберусь.
Я не могу её потерять. Я не позволю этому случиться. Если этот мудак посмел её тронуть — я уничтожу его.
РЕБЯТКИ, как вам глава?
Я так сильно СОСКУЧИЛАСЬ за это время 🥹Если понравилась — не забудьте поставить ЗВЁЗДОЧКУ и оставить КОММЕНТАРИЙ, я обожаю их читать! А ещё жду вас в своём телеграм-канале Кира Минаевская — можете найти его через поиск в тг или по ССЫЛКЕ в описании моего Профиля на Ватпаде.
Люблю вас 💛