Ранимая одержимость

There will be a way — Dotan
Numb — Dotan

РИНА

Я сбрасываю звонок. Пальцы дрожат, телефон выскальзывает из рук, падает на старый продавленный диван. Я смотрю на экран — он погас. Киран больше не звонит. Хотя бы на минуту.

Я злюсь. Злюсь на него за то, что он не понимает. Злюсь на себя за то, что не могу объяснить. Злюсь на отца за то, что он здесь. За то, что вообще существует. За то, что заставил меня сказать Кирану те слова, которые я не должна была говорить. Которые не имела права говорить.

Не тебе судить. Ты тоже сделал то, что нельзя исправить.

Я закрываю глаза, чувствуя, как внутри всё сжимается от стыда. Я ударила его самым больным. Тем, что он мне доверил. Тем, что он рассказал мне в ту ночь, когда я болела, когда он держал меня, когда я чувствовала, как он боится меня потерять. Я ударила его его же прошлым. И теперь он едет сюда. Злой. Испуганный. Готовый на всё.

Отец стоит у окна, спиной ко мне. Я смотрю на него и не узнаю. Он постарел. Волосы седые, плечи ссутулились, руки дрожат. Он всегда был высоким, сильным, молчаливым. Работал, не смотрел на детей, не замечал, что мать сходит с ума от одиночества и злости. Не замечал, что мы с Дамиром учимся сами, растем сами, выживаем сами. А потом она умерла. И он исчез.

— Зачем ты приехал? — спрашиваю я. Голос тверже, чем я чувствую.

Он медленно поворачивается. Смотрит на меня. В глазах — усталость, пустота, что-то ещё, чего я не могу разобрать.

— Вещи забрать, — говорит он. Голос глухой, безразличный. — Кое-что из кабинета. Фотографии.

— Фотографии? — я усмехаюсь. — Какие фотографии? Мамины?

Он молчит. Отводит взгляд.

— Я не хотел, чтобы она... — начинает он.

— Не хотел, чтобы она умерла? — перебиваю я. — Или не хотел, чтобы она вообще была в твоей жизни?

— Рина...

— Ты её не любил, — говорю я. — Ты просто жил с ней. Рядом. Как с мебелью. Как с вещью. Она тоже тебя не любила. Но она хотя бы пыталась. Иногда.

— Не смей, — в его голосе появляется что-то живое. Злость. — Ты не знаешь, что было между нами.

— Я знаю, что она была одна, — я встаю. — Что она пила, потому что ты не замечал её. Что она кричала на нас, потому что ты не слышал. Что она умерла, потому что ты толкнул её в приступе своей дурацкой злости.

— Это был несчастный случай, — он сжимает кулаки. Я вижу, как дрожат его руки. — Я не хотел...

— Ты не хотел! — я повышаю голос. — Ты никогда ничего не хотел! Ты не хотел детей, не хотел жену, не хотел эту семью. Ты просто работал, потому что умел только это. А когда она умерла — ты сбежал.

— Я не...

— Ты не сбежал? — перебиваю я. — А где ты был, когда Дамир водил меня в школу? Когда он кормил меня, потому что в доме не было еды? Когда я плакала по ночам, потому что мама выбросила мой рисунок, а ты даже не знал, что я рисую?

Он молчит. Смотрит в пол.

— Я не хотел, чтобы так вышло, — говорит он тихо. — Я не умел... я не умел иначе.

— А теперь умеешь? — я смотрю на него. — Хочешь забрать фотографии. И что? Думаешь, это сделает тебя человеком?

Он поднимает голову. Смотрит на меня, и в его глазах — что-то, чего я не видела никогда. Боль.

— Я хочу похоронить её рядом с нами, — говорит он. — Чтобы она не лежала одна. Я купил место. На новом кладбище. Рядом с дедом.

Я замираю.

— Что?

— Она не хотела лежать там, где её никто не навещает, — он говорит медленно, будто каждое слово даётся с трудом. — Я хочу перезахоронить её. Рядом с семьёй. Чтобы вы с Дамиром могли... могли приезжать.

Я смотрю на него. На его седые волосы, на дрожащие руки, на глаза, которые избегают моего взгляда. Он стоит здесь, в этом доме, где всё напоминает о том, что было. И говорит о том, о чём я не думала. О том, что мать лежит одна. Что мы не приезжаем. Что у неё нет даже памятника, потому что мы с Дамиром не могли на него собрать, а он не предлагал.

— Ты поэтому приехал? — спрашиваю я. Голос тише, чем я хотела.

— Я поэтому, — он кивает. — И за вещами. Всё. Я не хочу... я не хочу, чтобы ты думала, что я...

— А что я должна думать? — я смотрю на него. — Ты бросил нас. Ты уехал и не звонил. Не писал. Не интересовался, живы ли мы.

— Я знал, что Дамир справится, — говорит он. — Он всегда был сильным.

— Дамир был ребёнком! — я кричу. — Ему было шестнадцать! А мне — одиннадцать! Мы были детьми, которые остались одни, потому что ты не мог взять себя в руки!

— Я платил за дом, — он говорит тихо, но в голосе появляется раздражение. — Я оставил деньги. Много денег. Дамир мог...

— Деньги? — я чувствую, как внутри всё закипает. — Ты оставил деньги? Ты думаешь, деньги заменяют отца?

— А что я мог? — он повышает голос. — Ты думаешь, мне было легко? Я каждый день смотрел на её вещи, на её фотографии, на эту кухню, где она... где она упала. Я не мог здесь оставаться. Я не мог смотреть на вас, потому что вы напоминали мне о том, что я сделал.

— Поэтому ты бросил нас? — я смотрю на него. — Чтобы не напоминало?

— Я не бросил, — он сжимает кулаки. — Я оставил вам дом. Я оставил деньги. Я сделал всё, чтобы вы ни в чём не нуждались.

— Мы нуждались в тебе! — я кричу. — Я нуждалась в отце, который бы обнял меня, когда я плакала! Который бы пришёл на мои школьные концерты! Который бы сказал, что я не ошибка! Что он меня любит!

Он смотрит на меня. В его глазах — что-то, чего я не могу понять. Боль? Стыд? Или всё та же пустота?

— Я не умею, — говорит он. — Я никогда не умел.

— Никто не умеет, — я выдыхаю, чувствуя, как силы уходят. — Но люди пытаются. А ты — нет. Ты просто ушёл.

Он молчит. Долго. Я слышу, как за окном шумят деревья, как где-то в доме скрипит половица.

— Я хочу, чтобы вы с Дамиром приехали, — говорит он наконец. — На перезахоронение. Я всё оплачу. Организую. Мне нужно знать, что вы согласны.

— А если нет? — спрашиваю я. — Если я скажу, что она должна остаться там, где ты её похоронил?

— Тогда я сделаю это один, — он смотрит на меня. — Но я хочу, чтобы она была рядом. Чтобы вы могли приходить. Чтобы...

— Чтобы ты чувствовал себя лучше? — перебиваю я. — Чтобы загладить вину?

— Чтобы она не была одна, — говорит он. — Чтобы вы знали, где она. Чтобы через много лет, когда меня не будет, вы могли...

— Нам не нужны твои деньги, — говорю я. — И не нужен твой памятник. Нам нужен был отец.

Он смотрит на меня. В его глазах — боль, которую я вижу впервые.

— Я знаю, — говорит он. — Я знаю, что поздно. Но я хочу... я хочу хотя бы попытаться. Сделать что-то правильно.

Я смотрю на него. На его седые волосы, на дрожащие руки, на глаза, которые наконец встретились с моими. И чувствую, как внутри всё кипит. Не та злость, которая была минутой раньше. Другая. Та, которую я копила годами.

— Разве было так сложно? — мой голос срывается, но я не останавливаюсь. — Обнять меня? Сказать: Молодец, дочка? Просто... посмотреть в мою сторону?

Он молчит. Отводит взгляд.

— Мне не нужны были твои деньги, — говорю я. — Мне не нужен был этот дом. Мне нужен был ты. Твоя улыбка, когда я приносила пятёрку. Твои руки, которые могли бы обнять меня, когда я плакала. Твоё слово, когда я сомневалась в себе.

— Рина... — начинает он.

— Ты знаешь, что я делала? — перебиваю я. — Я пыталась быть похожей на тебя. Думала, если буду такой же — молчаливой, серьёзной, занятой — ты заметишь меня. Я училась, старалась, не прогуливала, не приводила друзей, чтобы не мешать. Я думала: если я буду идеальной, папа меня полюбит.

Он сжимает кулаки. Я вижу, как дрожат его пальцы.

— Я сидела одна в своей комнате и ждала, — продолжаю я. — Ждала, когда ты придёшь. Когда посмотришь на меня. Когда скажешь что-нибудь. Хотя бы привет. Хотя бы как дела?. Я ждала так долго, что перестала верить, что это вообще возможно.

— Я не знал... — его голос глухой, сдавленный.

— Не знал? — я усмехаюсь. — А что ты знал? Ты знал, что я рисую? Что я выиграла конкурс в школе? Что меня хотели отправить на городскую олимпиаду? Что я плакала ночами, потому что мама выбросила мой рисунок? Что я боялась даже подойти к холодильнику, чтобы не увидеть очередной свой рисунок в мусорке?

Он поднимает голову. В его глазах — боль. Настоящая. Не та, которую я видела раньше, когда он смотрел на мать. Другая. Может, первая, которую я вижу для себя.

— Я не знал, — повторяет он.

— Ты ничего не знал, — я чувствую, как слёзы текут по щекам. — Ты не знал, что я ждала твоего одобрения каждую секунду. Что я примеряла твои рубашки, когда тебя не было, чтобы почувствовать себя ближе к тебе. Что я смотрела на твои фотографии и думала: Почему он смотрит в камеру, но никогда не смотрит на меня?

— Рина, я...

— Мне не хватало любви, — перебиваю я. — Не твоих денег, не этого дома, не твоего имени. Любви. Простой человеческой любви. Объятий. Слов. Взглядов. Всего того, что другие дети получали каждый день, а я — никогда.

Я замолкаю. Слышу, как бьётся моё сердце. Как он дышит — тяжело, прерывисто. Как где-то в доме скрипит половица.

— Я хотела быть тобой, — говорю я тихо. — Думала, если стану такой же, ты меня заметишь. Я перестала рисовать, потому что ты не рисовал. Я стала серьёзной, потому что ты никогда не улыбался. Я научилась молчать, потому что ты не говорил. Я убила в себе ту девочку, которая хотела танцевать, петь, смеяться, потому что думала, что ты не любишь таких.

Он делает шаг ко мне. Я не отступаю.

— А потом ты ушёл, — я смотрю на него. — Ты ушёл и даже не обернулся. Я стояла у окна и ждала, что ты вернёшься. Час. Два. Весь день.

— Я не мог... — его голос срывается.

— Ты не мог? — я повышаю голос. — А я могла? Я могла остаться одна в одиннадцать лет? Я могла смотреть, как Дамир работает на двух работах, чтобы прокормить нас? Я могла объяснять учителям, почему мои родители не приходят на собрания? Я могла врать подружкам, что у меня всё хорошо?

— Рина, я...

— Ты не знаешь, что я чувствовала, когда видела других девочек с отцами, — перебиваю я. — Как они держались за руки, как папы поправляли им шапки, как говорили, что любят. Я смотрела и не понимала — что со мной не так? Почему меня нельзя любить? Почему я ошибка?

Он закрывает глаза. Я вижу, как по его щеке течёт слеза. Первый раз в жизни. Я смотрю и не чувствую облегчения.

— Я выросла, — говорю я. — Я стала взрослой. Я научилась быть сильной, потому что некому было меня защищать. Я научилась не плакать, потому что никто не вытирал мои слёзы. Я научилась не ждать, потому что никто не приходил.

— Прости, — шепчет он.

— Ты опоздал, — я смотрю на него. — На двадцать лет. Я уже не та девочка, которая вешала рисунки на холодильник и ждала, что ты её похвалишь. Я уже не жду. Я научилась жить без тебя. Без мамы. Без любви, которой у меня никогда не было.

— Я хочу всё исправить, — говорит он.

— Нельзя исправить, — я качаю головой. — Нельзя вернуть детство. Нельзя стереть боль. Нельзя сделать так, чтобы я не плакала по ночам, думая, что со мной что-то не так.

— Я знаю, — он смотрит на меня. — Но я могу попытаться. Могу быть рядом. Могу...

— Что? — я смотрю на него. — Ты можешь дать мне то, что не дал тогда? Объятия, которых не было? Слова, которые я не слышала? Любовь, которой я так хотела?

Он молчит. Смотрит на меня, и я вижу — он не знает, что ответить.

— Я не знаю, смогу ли я простить тебя, — говорю я. — Я не знаю, смогу ли забыть. Но я знаю одно: я не хочу быть как ты. Я не хочу быть холодной, молчаливой, одинокой. Я хочу любить и быть любимой. Я хочу обнимать своих детей, хвалить их, говорить им, что они — не ошибка. Что они — лучшее, что у меня есть.

Он смотрит на меня. В его глазах — что-то, чего я не видела никогда. Сожаление. Настоящее, живое, тяжёлое.

— Ты похожа на неё, — говорит он тихо. — На мать. Когда она была молодой. Такая же... живая. Светлая. Я не умел это беречь. Не умел любить так, как она хотела. Как вы хотели.

— Научись, — говорю я. — У тебя ещё есть время. Не для меня. Для себя. Чтобы не умереть в одиночестве.

Он смотрит на меня. Долго. Потом кивает.

— Я попробую, — говорит он.

Я ничего не отвечаю. Смотрю на него — на седые волосы, на морщины, на руки, которые дрожат. Он старый. Одинокий. И я чувствую что-то, что не могу назвать. Не жалость. Не прощение. Что-то другое. Может, начало того, что когда-нибудь станет прощением.

— Я подумаю о перезахоронении, — говорю я. — Поговорю с Дамиром. Но не сейчас. Мне нужно время.

— Я подожду, — он кивает.

Я смотрю на него. Хочу сказать что-то ещё, но не могу. В горле ком, слова не идут. Слёзы, которые я сдерживала весь этот разговор, вдруг прорываются наружу. Я чувствую, как они текут по щекам, горячие, солёные, как вся боль, которую я копила годами, выходит вместе с ними.

Я не плачу. Я рыдаю. Тихо, беззвучно, как умею только я. Плечи дрожат, губы дрожат, руки дрожат. Я стою посреди этой гостиной, где прошло моё детство, где меня не любили, где я ждала, надеялась, верила. И плачу. По той девочке, которой уже нет. По рисункам, которые никто не видел. По объятиям, которых не было. По отцу, который смотрит на меня сейчас и не знает, что делать.

Он делает шаг ко мне. Останавливается. Поднимает руку, опускает. Я вижу, как он борется с собой. Как хочет подойти, обнять, сказать что-то — но не может. Стоит, смотрит на меня, и его руки висят вдоль тела, будто он забыл, что ими можно обнимать. Будто никогда не умел.

— Рина... — начинает он.

Я не отвечаю. Не могу. Слёзы душат, я задыхаюсь ими, не могу вдохнуть, не могу выдохнуть. Всё тело дрожит, я чувствую, как ноги подкашиваются, как мир вокруг начинает плыть.

И в этот момент я чувствую руки.

Сильные, горячие, знакомые. Они обхватывают меня сзади, притягивают к чему-то твёрдому, тёплому, живому. Моя спина прижимается к груди, мои плечи — к его плечам, моё сердце — к его сердцу, которое бьётся так быстро, будто готово выпрыгнуть из груди. Я чувствую его дыхание на своих волосах — частое, сбитое, тяжёлое. Он тяжело дышит. От страха. От того, что приехал и увидел меня здесь. От того, что не знал, что со мной.

Киран.

Он обнимает меня так, как обнимают самое дорогое. Крепко, до боли, до хруста в костях. Нежно, как хрупкую вещь, которая может разбиться. Его руки на моей талии, на моём животе, на моих рёбрах — чувствую каждую его мышцу, каждый вздох, каждый удар сердца. Он пахнет дорогой, бензином, страхом. И собой. Всегда собой.

Я не вижу его лица, но чувствую, как его губы касаются моего виска. Он не целует — просто прижимается, будто хочет убедиться, что я здесь. Что я живая. Что он успел. Я чувствую, как его дыхание сбивается, как он пытается успокоиться, но не может. Как его руки дрожат на моей талии.

Его пальцы находят мои слёзы. Вытирают их — грубо, по-своему, но я чувствую, как они дрожат. Он проводит по моим щекам, по скулам, по подбородку, собирая влагу, которую я не могу остановить. Потом наклоняется, целует меня в лоб. Долго, сильно, будто хочет оставить свой след. Будто боится, что если уберёт губы — я исчезну.

Я закрываю глаза. Чувствую его тепло, его запах, его страх. И слёзы текут сильнее, потому что я наконец-то могу плакать. Не одна. В его руках.

Отец смотрит на нас. Я вижу его через пелену слёз — он замер, руки опущены, лицо бледное. Он смотрит на Кирана, и в его глазах — узнавание. Он помнит. Помнит мальчишку, с которым я играла во дворе. С которым сидела на скамейке, когда он забирал меня из школы. Который был старше на пять лет и всегда смотрел на меня так, будто я была чем-то важным. Даже тогда. Когда никто не смотрел.

— Киран, — говорит отец. Голос глухой, растерянный.

Киран не отвечает. Не смотрит на него. Смотрит только на меня. Его руки на моём лице, пальцы вытирают слёзы, которые не кончаются. Его губы на моём лбу, на висках, на скулах. Он тяжело дышит, и я чувствую, как его сердце колотится в такт моему.

— Ты в порядке? — спрашивает он. Шепчет, чтобы никто не слышал. Только я.

— Да, — выдыхаю я. Голос срывается, но я пытаюсь.

— Ты плачешь, — он смотрит в мои глаза. В его — паника, облегчение, любовь.

— Все хорошо, — шепчу я.

Он усмехается. Криво, натянуто, но усмехается. Вытирает последние слёзы, проводит пальцем по моим губам.

— Поехали домой, — говорит он. — Я отвезу тебя домой.

Я киваю. Он обнимает меня, прижимает к себе, и я чувствую, как его страх понемногу уходит. Как дыхание становится ровнее, как сердце замедляется. Как его руки перестают дрожать.

Отец стоит в стороне, смотрит на нас. Я вижу, как он сжимает кулаки, разжимает. Как делает шаг вперёд и останавливается. Как смотрит на Кирана, и в его взгляде — что-то, чего я не могу прочитать. Зависть? Сожаление? Понимание того, что он никогда не умел так. Обнимать. Защищать. Любить.

— Я позвоню, — говорит он тихо. — Если ты разрешишь.

Я смотрю на него. На его седые волосы, на морщины, на руки, которые так и не поднялись, чтобы обнять меня. И чувствую, как внутри что-то отпускает. Не прощение. Не любовь. Что-то другое. Может, начало пути к ним.

— Позвони, — говорю я. — Дамиру. Он всегда ждал твоего звонка.

Он кивает. Отворачивается, и я вижу, как его плечи опускаются. Он идёт к лестнице, поднимается наверх. В свой кабинет. К своим вещам. К своей жизни, которую он выбрал вместо нас.
Киран не отпускает меня. Стоит рядом, обнимает, смотрит, как я смотрю на отца. Чувствует, как я дрожу.

— Всё, — говорит он тихо. — Всё хорошо.

Я прижимаюсь к нему, чувствую, как его сердце постепенно успокаивается, как дыхание становится глубже. Он гладит меня по спине, и я чувствую, как напряжение уходит из мышц, как страх отпускает.

— Поехали, — шепчет он. — Поехали домой.

Я киваю. Он берёт меня за руку, ведёт к выходу. Мы выходим на крыльцо. Воздух свежий, тёплый, пахнет травой и чем-то знакомым — детством, которое я не хочу вспоминать.

И в этот момент я слышу шум мотора. Знакомый, резкий, торопливый. Я поворачиваю голову и вижу, как чёрный седан Дамира влетает во двор, визжит тормозами, останавливается в двух шагах от нас. Дверь открывается раньше, чем машина успевает замереть.

Дамир вылетает наружу. Бледный, растрёпанный, в рубашке, которая наполовину выбилась из брюк, в ботинках, которые он, кажется, натянул на ходу. Он смотрит на меня, и его глаза — огромные, испуганные, мечутся по моему лицу, по рукам, по одежде, ищут следы, кровь, боль.

— Рина! — он подбегает, хватает меня за плечи, сжимает так сильно, что почти больно. — Ты цела? Что он сделал? Он тронул тебя?

— Дамир, я...

— Я убью его, — выдыхает он, и в его голосе — такая ярость, такое отчаяние, что я чувствую, как он дрожит. — Если он посмел...

— Дамир, — я перебиваю его, кладу руки ему на грудь. — Всё хорошо. Я в порядке. Он ничего не сделал.

Он смотрит на меня. Не верит. Его глаза бегают по моему лицу, останавливаются на слезах, которые ещё не высохли на щеках.

— Ты плакала, — его голос срывается. — Ты плакала, Рина.

— Я всегда плачу, когда злюсь, — я пытаюсь улыбнуться, но губы дрожат.

Он не слушает. Обнимает меня. Резко, сильно, прижимает к себе так, что я чувствую, как бьётся его сердце. Он пахнет дорогой, потом, страхом. И домом. Тем единственным домом, который у меня был, когда он растил меня, когда он был и братом, и отцом, и матерью.

— Я испугался, — шепчет он мне в волосы. — Я так испугался, Рина. Когда Киран позвонил и сказал, что ты здесь, с ним... я думал...

— Всё хорошо, — я глажу его по спине, чувствую, как он дрожит. — Я здесь. Я жива. Со мной всё в порядке.

Он отстраняется, смотрит на меня. Его глаза влажные, но он не плачет. Дамир никогда не плачет. Только сжимает челюсть так, что желваки ходят, и смотрит на меня так, будто я — всё, что у него есть.

— Зачем ты поехала? — спрашивает он. Голос хриплый, срывается. — Почему ты не сказала? Я бы поехал с тобой. Я бы...

— Я думала, что справлюсь, — говорю я. — Думала, что он просто заберёт вещи и уедет. Я не знала, что...

— Что он будет здесь, — заканчивает Дамир. — Что он посмеет смотреть на тебя. Говорить с тобой.

Я молчу. Он смотрит на дом, на окна, за которыми скрылся отец. В его взгляде — злость, боль, что-то ещё, чего я не могу прочитать.

— Я поговорю с ним, — говорит он. — Потом. Когда ты будешь готова.

— Он хочет перезахоронить мать, — говорю я. — Рядом с дедом. Чтобы мы могли приезжать.

Дамир смотрит на меня. В его глазах — что-то, чего я не видела раньше. Усталость. От всего. От прошлого, от отца, от этой жизни, которую он построил заново после того, как его бросили.

— Я знаю, — говорит он тихо. — Он звонил мне. Неделю назад. Я не сказал тебе, потому что не хотел... не хотел, чтобы ты волновалась.

— Ты должен был сказать, — я смотрю на него.

— Знал, что ты поедешь, — он качает головой. — Знал, что захочешь увидеть его. Поговорить. Попытаться...

— Попытаться простить? — я смотрю на него. — Ты думаешь, я смогу?

Он молчит. Смотрит на меня, и я вижу, как он борется с собой.

— Не знаю, — говорит он. — Но ты всегда была лучше меня. Светлее. Ты всегда верила, что люди могут измениться. Даже когда они не заслуживают.

Я обнимаю его. Он прижимает меня к себе, и мы стоим так — брат и сестра, которые выжили. Которые выросли. Которые научились любить, даже когда их не любили.

Киран стоит в стороне, не вмешивается. Смотрит на нас, и я вижу в его глазах — он понимает. Он знает, что такое семья, которая причиняет боль. Он знает, что такое выживать. Он знает, что такое держаться за тех, кто остался.

Дамир отстраняется, смотрит на Кирана. В его взгляде — благодарность. Та, которую он не умеет выражать словами.

— Спасибо, — говорит он. Коротко, резко, будто каждое слово даётся с трудом. — Что позвонил.

— Она важна для меня, — отвечает Киран. — Я не мог... я не мог потерять её.

Дамир кивает. Смотрит на меня, потом снова на Кирана.

— Отвези её домой, — говорит он. — Я разберусь здесь. С отцом. С вещами. С... со всем.

— Дамир... — начинаю я.

— Не надо, — он улыбается. Слабо, но улыбается. — Я справлюсь. Ты езжай. Отдыхай.

Он поворачивается, идёт к дому. Я смотрю, как его фигура скрывается за дверью, как дверь закрывается за ним с глухим стуком. Внутри всё сжимается. Он там. Один. С отцом. С тем, кто бросил нас.

Киран берёт меня за руку. Сильно, почти больно. Я чувствую, как его пальцы сжимают мои, как он дрожит. Он молчит, но я чувствую его злость. Она витает в воздухе, густая, тяжёлая, давит на плечи.

— Киран... — начинаю я.

— Молчи, — его голос низкий, опасный. Он тащит меня к машине, к капоту. Я почти бегу за ним, чтобы не упасть, потому что он не сбавляет шаг, не смотрит на меня.

— Киран, что ты...

Он останавливается у капота, резко разворачивает меня к себе. Его лицо — маска. Но глаза горят. В них — всё. Страх, который он чувствовал весь этот час. Злость, которую он копил, пока ехал сюда. Отчаяние, которое он не показывал при Дамире.

— Ты что творишь? — его голос срывается на крик. Я редко слышу, как он кричит. Сейчас — кричит. — Ты что творишь, Рина?!

— Я...

— Ты обещала! — он хватает меня за плечи, трясёт. Не больно, но я чувствую, как дрожат его руки. — Ты обещала, что будешь дома через час! Ты обещала, что сядешь в машину и уедешь! А ты осталась! С ним! С этим... с человеком, который убил твою мать!

— Он не убивал, это был несчастный случай...

— Не смей! — рявкает он так, что я вздрагиваю. — Не смей его защищать! Не смей говорить, что это был несчастный случай! Он пил, он поднял руку, она упала и разбила голову! Это не несчастный случай! Это убийство! По пьяни, по глупости, но убийство!

Я молчу. Смотрю на него, на его лицо, на глаза, в которых стоит боль. Не моя. Его. Та, которую он прячет за злостью. Та, которую он чувствовал, когда я бросила трубку. Когда не брала трубку. Когда он ехал сюда и не знал, что найдёт.

— Я испугалась, — шепчу я. — Я не хотела...

— Ты не хотела? — он усмехается, но в этой усмешке — горечь. — А что ты хотела, Рина? Ты хотела поговорить с ним? Простить? Обнять? Заменить того отца, которого у тебя никогда не было?

— Киран...

— Ты не слушаешь меня! — он кричит. — Никогда не слушаешь! Я просил тебя уехать! Я умолял! Я сказал, что приеду, что мы вместе разберёмся! А ты бросила трубку! Ты сказала, что через час будешь дома! И осталась! С ним!

Я чувствую, как слёзы текут по щекам. Он видит их, но не останавливается.

— А потом ты сказала те слова, — его голос становится тише, но от этого не легче. — Ты сказала, что мне не судить. Что я тоже сделал то, что нельзя исправить.

— Я не хотела, — шепчу я. — Я не хотела сделать тебе больно.

— А ты сделала, — он смотрит на меня, и в его глазах — боль, которую я вижу впервые. — Ты сделала мне больно, Рина. Больнее, чем кто-либо.

— Прости, — я протягиваю руку, касаюсь его щеки. Он не отстраняется, но и не отвечает. Стоит, смотрит, дышит тяжело, часто.

— Я испугалась, — говорю я. — Когда ты сказал, что едешь. Я знала, что если ты приедешь, ты... ты сделаешь что-то. Ты не сможешь сдержаться. И я не хотела, чтобы ты... чтобы у тебя были проблемы. Из-за меня. Из-за него.

— Мне плевать на проблемы, — рычит он.

— А мне нет, — я смотрю на него. — Я не хочу, чтобы ты пострадал. Из-за меня. Из-за моей семьи. Из-за моего прошлого.

— Твоё прошлое — это моё прошлое, — он сжимает мои плечи. — Твоя боль — это моя боль. Твоя семья — это моя семья. Я не позволю никому причинять тебе боль. Никому. Даже если это твой отец. Даже если это ты сама.

— Я не хотела защищать его, — я плачу. — Я не хотела. Просто... когда он сказал про маму, про перезахоронение, я... я не могла просто уйти. Я должна была выслушать. Я должна была понять. Я должна была...

— Что? — он смотрит на меня. — Что ты должна была, Рина?

— Попытаться простить, — шепчу я. — Попытаться понять. Чтобы не тащить эту боль всю жизнь. Чтобы не стать как она. Как мама. Которая ненавидела всех и умерла одна.

Он замирает. Смотрит на меня, и я вижу, как его злость уходит. Как она сменяется чем-то другим. Пониманием.

— Я не хотела делать тебе больно, — повторяю я. — Я не хотела говорить тебе те слова. Я не имела права. Ты доверился мне, а я... я ударила тебя твоим же прошлым. Прости меня. Пожалуйста, прости.

Он смотрит на меня. Долго. В его глазах — буря. Злость, страх, облегчение, любовь — всё смешалось, и я не могу понять, что он чувствует. Его руки на моих плечах дрожат. Он сжимает их, разжимает, снова сжимает.

— Простить? — его голос низкий, хриплый, опасный. — Ты хочешь, чтобы я простил?

— Да, — шепчу я. — Пожалуйста.

— А ты простила бы себя? — он смотрит на меня. — Если бы я сделал то же самое? Если бы я сказал тебе, что ты не имеешь права судить? Если бы я защищал человека, который сделал тебе больно?

Я молчу. Потому что не знаю, что ответить.

— Ты ударила меня, Рина, — он говорит тихо, но каждое слово бьёт больнее пощёчины. — Ты ударила меня самым больным. Тем, что я рассказал тебе, когда ты лежала с температурой и боялась потерять мать. Тем, что я никому не говорил. Даже Дамиру. Даже Раяну. Только тебе.

— Я знаю, — я плачу. — Я знаю, Киран. Я не хотела...

— Ты не хотела? — он усмехается, но в этой усмешке — горечь. — А что ты хотела? Ты хотела, чтобы я успокоился? Чтобы я перестал звонить? Чтобы я не ехал сюда? Чтобы я позволил тебе разбираться с этим... с этим человеком одной?

— Я не хотела, чтобы ты пострадал, — повторяю я. — Я знаю, что ты сделал бы, если бы приехал. Ты не смог бы сдержаться. Ты бы...

— Что? — он перебивает. — Что бы я сделал? Убил его? Ты думаешь, я не убивал? Ты думаешь, одна смерть на моих руках что-то меняет?

Я замираю.

— Киран...

— Нет, Рина, — он сжимает мои плечи, смотрит в глаза. — Я бы не тронул его. Потому что он — твой отец. Потому что ты хотела с ним поговорить. Потому что ты хотела простить. Я бы стоял рядом и смотрел, как ты говоришь с ним. Как плачешь. Как просишь прощения за то, в чём не виновата. Я бы не вмешался. Даже если бы это разрывало меня на части.

— Тогда почему ты так злишься? — шепчу я.

— Потому что ты не дала мне выбора! — он кричит. — Потому что ты решила за меня! Потому что ты бросила трубку и сказала, что через час будешь дома, а сама осталась с ним! Потому что я ехал сюда и не знал, живёшь ты или нет!

— Я жива, — говорю я. — Я здесь. Я с тобой.

— А если бы нет? — он смотрит на меня, и я вижу в его глазах то, что он никогда не показывает. Страх. Настоящий, животный страх. — Если бы он... если бы ты... я не знаю, что бы я сделал. Я бы не пережил. Ты поняла? Я бы не пережил.

Он хватает меня за руку, тащит к машине. Открывает дверь, толкает внутрь. Я падаю на сиденье, не успеваю опомниться, как он уже за рулём, двигатель ревёт, и мы вылетаем со двора.

— Киран, — говорю я, хватаясь за ручку двери.

— Молчи, — рычит он, вдавливая педаль в пол. Дома, деревья, столбы летят мимо, сливаясь в одну серую полосу. Я чувствую, как сердце колотится где-то в горле, как слёзы текут по щекам.

— Ты злишься на меня, — говорю я. — Злишься, что я не послушалась.

— Догадливая, — цедит он сквозь зубы.

— Я знаю, что виновата, — я смотрю на его профиль, на сжатые челюсти, на руки, которые сжимают руль так, что костяшки побелели. — Я знаю, что не должна была бросать трубку. Что не должна была оставаться. Что не должна была говорить тебе те слова.

— Заткнись, — он не смотрит на меня.

— Но я не жалею, что поговорила с ним, — говорю я. — Я не жалею, что выслушала. Он мой отец. Даже такой. Он мой отец. И я хотела понять, почему он ушёл. Почему бросил нас.

Он молчит. Смотрит на дорогу, на сжатые губы, на желваки, которые ходят на скулах. Я жду ответа, но его нет. Только тишина. Гулкая, тяжёлая, которая давит на уши сильнее, чем рёв двигателя. Я замолкаю. Потому что понимаю — сейчас бесполезно. Он не слышит меня. Или слышит, но не хочет отвечать. Злость всё ещё кипит в нём, я чувствую это по тому, как он держит руль, как дышит, как его плечи напряжены.

Мы едем молча. Я смотрю в окно, на дома, которые проплывают мимо, на деревья, на людей, которые идут по своим делам. Мир живёт своей жизнью, а мы — застыли в этой тишине, которая режет хуже ножа.

Я чувствую, как слёзы снова подступают к горлу. Сглатываю. Не буду плакать. Не сейчас. Не здесь. Он и так злится, а мои слёзы только разозлят его больше. Или, наоборот, заставят остановиться, обнять, сказать, что всё хорошо. А я не хочу, чтобы он делал это из жалости. Не хочу, чтобы он прощал меня, потому что я плачу. Я хочу, чтобы он понял. Чтобы услышал. Чтобы принял.

Но сейчас он молчит. И я молчу.

Мы въезжаем в знакомый район. Дома становятся ниже, деревья — выше. Я узнаю каждую улицу, каждый поворот. Это дорога домой. К нему. К нам.

Киран сворачивает во двор, паркуется. Глушит двигатель. Тишина становится оглушающей. Я слышу, как бьётся моё сердце. Как он дышит — тяжело, неровно. Как где-то вдалеке лает собака. Он не выходит. Сидит, смотрит прямо перед собой, на гаражную дверь. Я смотрю на его профиль, на его руки, которые всё ещё сжимают руль, на его лицо, которое ничего не выражает.

— Киран... — начинаю я.

— Выходи, — перебивает он. Голос глухой, чужой. Он открывает дверь, выходит. Не смотрит на меня.

Я выхожу следом. Ноги дрожат, колени подкашиваются, но я иду за ним. Он не ждёт меня. Идёт к дому, не оборачиваясь. Я чувствую, как внутри всё сжимается. Он никогда не уходил вперёд. Никогда не оставлял меня позади. Всегда ждал, всегда держал за руку. А сейчас — идёт один. Я останавливаюсь у крыльца. Смотрю на его спину, на широкие плечи, на то, как он открывает дверь. Он заходит внутрь, не закрывая за собой. Я стою, смотрю на тёмный проём, и не могу сделать шаг.

Милка выбегает из дома, трётся о мои ноги, мявкает. Я наклоняюсь, глажу её, чувствую, как слёзы текут по щекам.
Она смотрит на меня, моргает, потом бежит в дом. Я остаюсь одна. Стою на крыльце, смотрю на закрытую дверь, и не знаю, что делать. Войти? Подождать? Уйти? Но уйти некуда. Это мой дом. Наш дом.

Я делаю глубокий вдох. Открываю дверь.

В прихожей пусто. Я слышу шаги наверху — он в спальне. Снимаю обувь, иду на кухню. На столе всё ещё стоят наши тарелки, недопитый чай. Я смотрю на них и чувствую, как внутри всё переворачивается. Утром мы были счастливы. А сейчас...

Я сажусь на диван. Милка запрыгивает рядом, трётся о мою руку. Я глажу её, смотрю в стену, и чувствую, как усталость накрывает меня с головой. Не физическая. Другая. Та, которая бывает, когда ты сделал всё, что мог, но этого оказалось мало.

Сверху тихо. Он не зовёт меня. Не спускается. Я сижу, слушаю тишину, и думаю о том, как всё исправить. Но ничего не приходит в голову. Только его слова: Ты ударила меня, Рина. Ты ударила меня самым больным.

Я закрываю глаза. И чувствую, как слёзы текут снова. Я не вытираю их. Пусть. Никто не видит. Только Милка, которая смотрит на меня своими умными глазами и, кажется, всё понимает.

— Что мне делать? — спрашиваю я у неё.

Она молчит. Только урчит громче, прижимается ближе.

Я сижу так, не знаю сколько. Минут десять, может, больше. Слышу, как наверху открывается дверь, как шаги спускаются по лестнице. Медленно, тяжело. Я не поднимаю головы. Боюсь увидеть его лицо. Боюсь, что он всё ещё злится. Боюсь, что он...

Он останавливается в проходе. Я чувствую его взгляд, но не поднимаю глаз.

— Рина, — говорит он. Голос тихий, усталый.

Я поднимаю голову. Он стоит в дверях, опираясь плечом о косяк. Руки в карманах, лицо усталое, но злости уже нет. Только пустота и что-то ещё, чего я не могу прочитать.

— Иди ко мне, — говорит он.

Я встаю. Ноги не слушаются, подкашиваются. Я делаю шаг, второй, третий. Слёзы текут по щекам, я даже не пытаюсь их вытирать. Не могу. В горле ком, который душит, и я едва могу дышать.

Он смотрит на меня, и я вижу, как его лицо меняется. Пустота уходит, появляется что-то живое. Тревога. Боль. Не та, которую я причинила ему словами. Другая. От того, что видит меня такой.

Я останавливаюсь в шаге от него. Не могу подойти ближе. Не потому что боюсь. Потому что не заслуживаю.

— Я не жалею, что не поехала домой, — говорю я. Голос срывается, дрожит. — Я жалею, что сказала тебе те слова. Что ударила тебя самым больным. Что сделала тебе больно так, как никто не делал.

— Рина... — начинает он.

— Нет, — перебиваю я. — Дай мне сказать.

Он замолкает. Смотрит на меня, и я вижу, как его руки в карманах сжимаются в кулаки.

— Я знаю, что ты мне доверился, — я плачу, слёзы текут, я не могу их остановить. — Ты рассказал мне то, что не говорил никому. Ты был уязвимым. Ты позволил мне увидеть тебя настоящего. Не сильного, не злого, не того, кто всё контролирует. Просто... человека. Которому больно. Который боится. Который... который любит.

Я сглатываю, чувствую, как горло жжёт.

— А я взяла это и использовала против тебя, — шепчу я. — Я сказала тебе, что тебе не судить. Что ты тоже сделал то, что нельзя исправить. Я знала, что это больно. Знала, что это ранит. И всё равно сказала. Потому что хотела защитить его. Отца, который меня бросил. Который не заслуживает защиты.

— Рина, — он делает шаг ко мне.

— Я не хотела, — я качаю головой, отступаю. — Я не хотела делать тебе больно. Я хотела, чтобы ты остановился. Чтобы ты перестал кричать. Чтобы ты не ехал туда. Я испугалась, что ты сделаешь что-то, о чём пожалеешь. Испугалась, что из-за меня у тебя будут проблемы. Что из-за меня... что из-за меня ты снова...

Я не могу закончить. Слёзы душат, я задыхаюсь, не могу вдохнуть.
Он подходит. Берёт меня за плечи, сжимает. Смотрит в глаза.

— Посмотри на меня, — говорит он. Голос жёсткий, но я чувствую, как он дрожит.

Я поднимаю голову. Смотрю в его глаза — тёмные, усталые, но в них нет злости. Нет холода. Только боль. Моя боль. Его боль. Наша.

— Ты думаешь, я злюсь, что ты сказала мне те слова? — спрашивает он.

— Да, — шепчу я.

— Нет, — он качает головой. — Я злюсь, что ты была там одна. Я злюсь, что ты не дала мне быть рядом. Я злюсь, что ты защищала его, когда он не заслуживает защиты. Но слова... — он замолкает, сглатывает. — Слова — это не то, на что я злюсь.

— Но я сделала тебе больно, — я плачу. — Я знаю, что сделала.

— Сделала, — он не отрицает. — Больно. Очень. Потому что ты — единственная, чьи слова могут меня ранить.

— Прости, — шепчу я. — Пожалуйста, прости.

Он не даёт мне договорить.

Его руки сжимают мои плечи, толкают назад, и я ударяюсь спиной о стену. Не больно. Не страшно. Я смотрю на него, в его глаза, которые горят темным огнём, и чувствую, как внутри всё замирает. Он нависает надо мной, тяжело дышит, смотрит на мои губы. Я не отвожу взгляда. Жду. Хочу, чтобы он сделал что-нибудь. Ударил. Закричал. Заплакал. Всё, что угодно. Только чтобы эта пустота между нами исчезла.

Он целует меня.

Не нежно. Не медленно. Грубо. Жадно. Его губы вминаются в мои, язык врывается в рот, и я чувствую его вкус — горечь, злость, страх, любовь. Всё смешалось в одном поцелуе, который разрывает меня на части.

Я не сопротивляюсь. Не могу. Мои руки сами обвивают его шею, пальцы запутываются в волосах, притягивают ближе. Он пахнет дорогой, потом, страхом, который он не показывает. И мной. Он всегда пахнет мной, когда злится. Он прижимает меня к стене, его тело вжимается в моё, и я чувствую, как он дрожит. Его руки на моей талии, на бёдрах, на лице — везде. Он целует так, будто хочет выпить меня до дна. Будто боится, что если остановится, я исчезну.

Я таю. Плавлюсь. Исчезаю в его руках, в его губах, в его языке, который водит по моим губам, по нёбу, по языку. Я стону — тихо, сдавленно, и он сжимает меня сильнее, будто мой стон разжигает в нём что-то новое.

— Киран, — выдыхаю я в его губы.

— Молчи, — шепчет он, и снова целует. Теперь медленнее, глубже, так, что я теряю счёт времени. Я не знаю, сколько мы стоим так — минуту, час, вечность. Я знаю только его. Его руки, его губы, его дыхание, которое смешивается с моим.

Он отрывается, смотрит на меня. Его глаза тёмные, зрачки расширены, губы влажные. Он тяжело дышит, и я чувствую, как его сердце колотится в такт моему.

— Никогда больше, — говорит он. Голос хриплый, срывается. — Никогда больше не проси у меня прощения. За то, что сказала. За то, что сделала. За то, что не послушалась.

— Но я...

— Никогда, — он прижимается лбом к моему лбу. — Я простил тебя. В ту секунду, когда ты сказала эти слова. Я знал, что ты не хотела. Знал, что ты испугалась. Знал, что ты не можешь быть жестокой. Ты не умеешь.

Я смотрю на него. На его тёмные глаза, на сжатые губы, на руки, которые держат меня за плечи. Он тяжело дышит, и я чувствую, как его дыхание смешивается с моим. Хочется сказать что-то ещё. Но он не даёт.
Он целует меня в лоб. Долго, крепко, будто хочет оставить свой след. Потом берёт за руку и ведёт.

Мы поднимаемся наверх. Я иду за ним, чувствую, как ноги дрожат, как сердце колотится где-то в горле. Он не оборачивается, не говорит ни слова. Просто ведёт меня, не отпуская руку. В спальне темно. Только свет с улицы пробивается сквозь шторы, рисует бледные полосы на полу. Он ведёт меня не к кровати, а в ванную. Открывает дверь, заводит внутрь.

— Тебе нужно умыться, — говорит он. Голос низкий, усталый. — И спать.

Я киваю. Хочу сказать что-то, но не могу. Слова застревают в горле.
Он выходит. Закрывает дверь.

Я остаюсь одна. Смотрю на себя в зеркало — глаза красные, щёки мокрые, волосы растрёпаны. Чужое лицо. Я открываю кран, подставляю ладони под холодную воду. Умываюсь. Раз. Второй. Третий. Вода стекает по лицу, смешивается со слезами, которых я уже не чувствую. Раздеваюсь. Вхожу в душ. Включаю воду — горячую, почти обжигающую. Пар наполняет кабину, оседая на стёклах, размывая отражение. Я стою под водой, смотрю на свои руки, на бёдра, на синяки, которые оставил он. И чувствую, как слёзы снова подступают к горлу.

Я моюсь медленно, без спешки. Гелем, который пахнет им. Его запах. Он везде — на моей коже, на моих волосах, на моих губах. Я закрываю глаза и чувствую его — его руки, его губы, его дыхание. Как будто он здесь, рядом. Но его нет.

Я выключаю воду. Выхожу, заворачиваюсь в полотенце. Вытираюсь, смотрю на себя в запотевшее зеркало. Мокрые волосы прилипают к щекам, глаза всё ещё красные, но лицо уже не такое бледное. Я беру его футболку, которая висит на крючке — ту, которую он надевал вчера. Надеваю. Она пахнет им. Табаком, одеколоном, домом.

Открываю дверь.

В спальне темно. Кровать пустая. Простыни смятые, подушка, на которой он спал, ещё хранит тепло. Но его нет. Я оглядываюсь. Его нет ни в кресле у окна, ни на диване, ни на балконе. Только свет от уличных фонарей падает на пустой пол. И тишина. Гулкая, тяжёлая.

— Киран? — зову я тихо.

Никто не отвечает.

Я выхожу в коридор. В доме темно, только на лестнице горит тусклый ночник. Я спускаюсь вниз, чувствуя, как пол скрипит под босыми ногами. Кухня пуста. Гостиная пуста. Только Милка спит на диване, свернувшись калачиком.

— Киран? — снова зову я, уже громче.

Тишина.

Я подхожу к окну. На улице темно, фонари горят тусклым светом, ветер шевелит ветви деревьев. Его машина на месте. Он не уехал. Он где-то здесь.

Я иду к кабинету. Дверь приоткрыта. Я толкаю её, захожу.

Он сидит за столом, спиной ко мне. Перед ним ноутбук, разбросаны какие-то бумаги. Он не оборачивается, даже когда я вхожу. Только его плечи напряжены, и я вижу, как он сжимает ручку. Я смотрю на его спину. На напряжённые плечи, на сжатые пальцы, на то, как он сидит, будто ждёт чего-то. Или прячется.

— Ты не хочешь спать со мной? — спрашиваю я. Голос тихий, срывается.

Он молчит. Не поворачивается.

— Киран, — я подхожу ближе, кладу руку ему на плечо. Он вздрагивает, но не отстраняется. — Ты не хочешь быть рядом со мной? После всего?

— Рина, — голос глухой, усталый. — Не сейчас.

— А когда? — я обхожу стол, смотрю на него. На его лицо — бледное, уставшее, с кругами под глазами. Он выглядит так, будто не спал несколько дней. Будто внутри него что-то сломалось. — Ты злишься. Я знаю, что злишься. Ты говоришь, что простил, но ты злишься.

Он поднимает голову. Смотрит на меня. В его глазах — пустота. Та, которую я видела только раз, когда он рассказывал о брате. Когда показывал мне свои шрамы.

— Я не злюсь, — говорит он.

— Тогда почему ты здесь? — я смотрю на него. — Почему ты не в постели? Почему ты не обнимаешь меня? Почему ты... почему ты не хочешь быть рядом?

Он смотрит на меня. Долго. Потом закрывает глаза и выдыхает так, будто несёт на плечах весь мир.

— Рина, — голос тихий, чужой. — Мне нужно побыть одному.

Я замираю.

— Что?

— Мне нужно побыть одному, — повторяет он. Открывает глаза, смотрит на меня. В них — усталость. Не физическая. Другая. Та, которая бывает, когда человек устал быть сильным. — Пожалуйста.

Я смотрю на него и чувствую, как внутри всё обрывается. Он никогда не просил меня уйти. Никогда не говорил, что хочет побыть один. Даже когда мы ссорились. Даже когда он злился. Даже когда я выводила его из себя. Он всегда держал меня рядом. А сейчас...

— Киран... — начинаю я.

— Пожалуйста, — он смотрит на меня, и в его глазах — что-то, чего я не видела раньше. Боль. Не та, которую я причинила ему словами. Другая. Та, которую он носит в себе годами. — Я не могу сейчас. Я не могу... быть рядом. Не сегодня.

Я чувствую, как слёзы подступают к горлу. Сглатываю. Не буду плакать. Не сейчас. Не здесь. Он и так видит, как мне больно. Не нужно делать ещё больнее.

— Хорошо, — шепчу я. Голос дрожит, срывается. — Хорошо.

Я вытираю слезу, которая успела скатиться по щеке. Не смотрю на него. Боюсь, что если увижу его глаза, то не смогу уйти. А он просит. Он никогда не просил. Никогда.

Я поворачиваюсь. Иду к двери. Ноги дрожат, подкашиваются. Я чувствую, как он смотрит на меня. Чувствую его взгляд на своей спине, на своих плечах, на своих мокрых волосах. Он смотрит, но не зовёт. Не останавливает. Я выхожу в коридор. Закрываю за собой дверь. Прислоняюсь к стене, закрываю глаза. Слёзы текут, я не могу их остановить. Я дрожу. Вся. От холода, от страха, от того, что он там, за дверью, один. А я здесь. Снаружи.

Милка выбегает из гостиной, трётся о мои ноги, мявкает. Я наклоняюсь, глажу её, чувствую, как её тепло согревает мои руки.

Я беру Милку на руки. Она тёплая, мурлычет, прижимается ко мне, будто чувствует, что мне нужно тепло. Я иду наверх, в спальню. Ноги дрожат, подкашиваются, но я не останавливаюсь. Не могу. Если остановлюсь — разрыдаюсь, а слёз уже не осталось. Я выплакала всё.

В спальне темно. Только свет с улицы пробивается сквозь шторы, рисует бледные полосы на полу. Я ложусь на кровать, укрываюсь одеялом. Милка устраивается рядом, на подушке, тыкается носом в мою щёку, урчит. Я глажу её, чувствую, как её тепло согревает меня. Закрываю глаза. В голове пустота. Только его лицо, его глаза, его голос: Мне нужно побыть одному. Я сжимаю подушку, вдыхаю запах, который остался от него. Табак, одеколон, дом. И засыпаю.

Мне снятся странные сны. Старый дом, мама, которая смотрит на меня пустыми глазами. Отец, который стоит у окна и не оборачивается. Я маленькая, держу в руках рисунок, иду к холодильнику, вешаю на магнитик. А наутро нахожу его в мусорке, порванный, залитый кофейной гущей.

Я просыпаюсь от звука.

Что-то упало. На первом этаже. На кухне. Глухой удар, потом тишина.

Я открываю глаза. В комнате темно. Милка спит рядом, свернувшись калачиком, даже ухом не ведёт. Я смотрю на дверь, слушаю. Тишина. Может, показалось. Может, ветер. Может, он...

Я встаю.

Ноги в тёплых носках ступают по холодному полу. На мне его футболка — длинная, до середины бедра, и трусики. Волосы распущены, падают на плечи, на спину. Я подхожу к двери, выглядываю в коридор. Темно. Только ночник на лестнице горит тусклым светом.

— Киран? — зову тихо.

Никто не отвечает.

Я выхожу в коридор. Иду к лестнице, ступаю медленно, осторожно. Дерево скрипит под ногами, но я не останавливаюсь. Спускаюсь вниз, держась за перила. В доме темно, только свет с улицы пробивается сквозь окна, рисует тени на стенах.

На кухне горит свет. Тусклый, жёлтый, выхватывает из темноты стол, стулья, раковину. Я замираю на пороге. Он стоит у холодильника, прислонившись к нему спиной. В руке — стакан с чем-то тёмным. Виски. Он пьёт прямо из стакана, смотрит в одну точку, не замечает меня. На полу — разбитая кружка. Осколки разлетелись по плитке, лужа кофе растекается к его ногам. Он не смотрит на неё. Стоит, пьёт, смотрит в никуда. Его рубашка расстёгнута, волосы растрёпаны, лицо бледное, усталое. Он выглядит так, будто не спал несколько дней. Будто внутри него что-то умерло.

— Киран, — зову я тихо.

Он поворачивает голову. Смотрит на меня. В его глазах — пустота. Та, которую я видела в кабинете. Та, от которой у меня сердце разрывается на части.

Но пустота длится недолго.

Он смотрит на меня — на мои босые ноги в носках, на его футболку, которая едва прикрывает бёдра, на распущенные волосы, которые падают на плечи. Я вижу, как его взгляд меняется. Пустота исчезает. Появляется что-то другое. Голод. Дикий, животный голод, от которого у меня подкашиваются колени.

Он бросает стакан. Я слышу, как он падает на пол, виски разливается по плитке, смешиваясь с кофе и осколками. Но он не смотрит на это. Он смотрит только на меня. Делает шаг. Второй. Потом — рывок.

Я не успеваю вздохнуть. Он подхватывает меня, прижимает к стене, и я чувствую, как холодная плитка впивается в спину даже через ткань футболки. Его руки на моих бёдрах, пальцы сжимают так сильно, что наверняка останутся синяки. Он прижимается ко мне всем телом, и я чувствую, как он дрожит. Как бьётся его сердце. Как он тяжело дышит.

— Ты пришла, — выдыхает он. Голос хриплый, пьяный, но не от виски. От меня.

— Я услышала шум, — шепчу я. — Я испугалась.

— Я хотел, чтобы ты пришла, — он смотрит на меня, и в его глазах — безумие. — Я хотел, чтобы ты спустилась. Я знал, что ты придёшь.

— Ты специально разбил кружку?

— Не знаю, — он наклоняется, его губы касаются моей шеи. — Может, да. Может, нет. Я хотел, чтобы ты была рядом. Я не могу без тебя. Не могу.

Он целует меня. Не нежно. Не медленно. Грубо, жадно, будто зверь, которого не кормили неделями. Его язык врывается в мой рот, и я чувствую вкус виски, горечь, страх, любовь. Всё смешалось. Я отвечаю, не думая. Мои руки обвивают его шею, пальцы запутываются в волосах, притягивают ближе.

Он стонет мне в губы. Стон — низкий, грудной, вибрирующий. Я чувствую, как он дрожит, как его руки блуждают по моему телу — по спине, по бёдрам, по груди. Он везде. Он хочет быть везде.

Я слышу, как звякает пряжка ремня. Как расстёгивается пуговица. Как молния сползает вниз. Он делает это одной рукой, не отрываясь от меня, не прекращая целовать, не давая мне опомниться. Я хочу сказать что-то. Его имя. Или да. Или пожалуйста. Но не могу. Слова застревают в горле, потому что его губы на моей шее, его язык на моей ключице, его зубы на моей коже. Он кусает. Не сильно. Но достаточно, чтобы я чувствовала.

Он отодвигает ткань моих трусиков в сторону. Грубо, нетерпеливо, почти рвёт. Я чувствую холодный воздух там, где только что было тепло. А потом — его пальцы. Скользят по влажным складкам, проверяют, готовы ли я.

— Ты уже мокрая, — выдыхает он мне в шею. Голос хриплый, срывается. — Даже не пришлось стараться.

Я хочу ответить. Но он входит в меня. Резко. На всю длину. Одним движением, не спрашивая, не давая привыкнуть.

— Блять, — выдыхает он.

Это единственное слово, которое он говорит. Всё. Больше ничего. Только мой крик, который я не успеваю сдержать, только его руки, которые сжимают мои бёдра так, что завтра будут синяки, только его лицо, зарытое в мои волосы, в мою шею, в моё плечо.

Он не двигается. Стоит внутри меня, тяжело дышит, и я чувствую, как он пульсирует. Как его дыхание сбивается. Как его пальцы дрожат на моей коже.

— Киран, — шепчу я. — Пожалуйста...

Он не отвечает. Начинает двигаться. Медленно. Глубоко. Каждый толчок вколачивает меня в стену, каждый раз, когда он выходит — почти полностью, оставляя только головку, я скулю, хочу больше, хочу быстрее, хочу всё.

Но он не ускоряется. Дразнит. Наказывает. Молча.

— Ты злишься, — выдыхаю я.

Он не отвечает. Только входит глубже, и я кричу, вцепляюсь в его плечи, чувствую, как ногти впиваются в кожу.

— Злишься, что я не послушалась, — шепчу я. — Что осталась. Что сказала те слова.

Он поднимает голову. Смотрит на меня. В его глазах — тьма. Не злость. Что-то глубже. Боль, которую он не умеет высказать. Которую может показать только так.

Он ускоряется. Резко, жёстко. Я кричу, но он не останавливается. Каждый толчок — до крика, каждый стон — до хрипоты. Он трахает меня молча. Только его дыхание, только мои стоны, только звук наших тел, который разрывает тишину кухни.

А потом он останавливается.

Выходит из меня резко, и я чувствую пустоту, которая хуже любой боли. Смотрю на него непонимающе — почему? почему остановился? Что я сделала не так? Его руки, которые держали меня, опускаются, и я чувствую, как ноги касаются пола. Стою, дрожу, смотрю на него и не могу ничего сказать.

Он смотрит на меня. Тяжело дышит. Его глаза — тёмные, расширенные, в них всё ещё горит тот голод, который не утих. Но он не двигается. Стоит, сжимает кулаки, и я вижу, как дрожат его пальцы.

— Сядь на стол, — говорит он. Голос низкий, хриплый. Не просит. Приказывает.

Я не спрашиваю зачем. Не могу. Меня ведёт что-то другое — желание, доверие, любовь. Я отхожу к столу, чувствую, как ноги дрожат, как подкашиваются колени. Пытаюсь залезть, но сил нет. Руки скользят по гладкой поверхности, я не могу подтянуться.

Он подходит. Легко поднимает меня, сажает на край стола. Дерево холодное, я вздрагиваю, но он уже между моих ног, разводит их шире, смотрит на меня сверху вниз.

— Смотри на меня, — говорит он.

Я смотрю. В его глаза — тёмные, глубокие, в которых я вижу себя. Растрёпанную, в его футболке, с мокрыми волосами, с припухшими губами. Он берёт себя в руку, водит головкой по моим влажным складкам, дразнит, не входит.

— Киран, — шепчу я.

Он входит. Медленно, дюйм за дюймом. Я чувствую, как он заполняет меня, растягивает, и это так хорошо, что у меня перехватывает дыхание. Я выгибаюсь, опираюсь на руки, смотрю на него снизу вверх. Он двигается. Не быстро. Не жёстко. Глубоко, ритмично, каждый толчок отдаётся где-то внутри, заставляет меня стонать, зажмуриваться, забывать, где я. Он смотрит на меня — на моё лицо, на мою грудь, на то место, где мы соединены.

— Мне так приятно, — выдыхаю я. Голос чужой, не мой. Я не узнаю себя. — Это слишком... о боже...

Он ускоряется. Чуть-чуть. Достаточно, чтобы я почувствовала, как внутри всё сжимается, пульсирует, готовится взорваться. Я вцепляюсь в его плечи, пальцы дрожат, ногти впиваются в кожу. Он не жаловался. Никогда.

— Киран, я сейчас... — шепчу я.

— Я знаю, — отвечает он. Голос низкий, хриплый, срывается. — Я чувствую как ты сжимаешь меня.

Он не останавливается. Не замедляется. Продолжает двигаться в том же ритме, и я чувствую, как волна накрывает меня с головой. Я кончаю с криком, выгибаюсь, теряю опору, падаю на него. Он подхватывает меня, прижимает к себе, не выходя из меня. Я чувствую, как пульсирую вокруг него, как он сжимается, как близко.

Он целует меня. Сладко, медленно, вкладывая в этот поцелуй всё, что не может сказать словами. Я отвечаю, чувствую его язык, его дыхание, его дрожь. Он кончает. Тихо, без крика, только стон, который он прячет в моих губах. Я чувствую, как он заполняет меня, горячо, сильно, как его тело напрягается, расслабляется, как он падает на меня, тяжело дышит.

Я глажу его по спине, чувствую, как мышцы постепенно расслабляются, как напряжение уходит. Он поднимает голову, смотрит на меня. В его глазах — усталость, облегчение, что-то ещё, чего я не могу прочитать.

— Рина, — говорит он. Голос низкий, хриплый.

— Что? — я смотрю на него.

Он проводит пальцем по моей щеке, спускается к губам. Смотрит на меня долго, будто решает, сказать или нет.

— Знаешь, что я представил, когда ехал к тебе? — спрашивает он.

Я молчу. Не знаю, что ответить.

— Я представил, что вхожу в этот дом, — он говорит медленно, будто каждое слово даётся с трудом. — А ты лежишь на полу. Как твоя мать. С разбитой головой. В луже крови.

Я замираю.

— Киран...

— Я думал, что опоздал, — продолжает он. — Что твой отец... что он сделал с тобой то же, что сделал с ней. Я думал, что приеду, а ты будешь холодная. И я никого не винил, кроме себя.

— Но я...

— Дай мне закончить, — перебивает он. Я замолкаю.

— Я ехал и думал: если с тобой что-то случилось, я не поеду в полицию. Я не буду звонить адвокату. Я найду его и сделаю с ним то, что сделал с Марком. Только медленнее. Чтобы он чувствовал. Чтобы он знал, за что умирает.

Он говорит это так спокойно, будто обсуждает погоду. Но я вижу его глаза. В них — тьма. Та самая, которую он прячет от всех. Которую показывает только мне.

— А потом я приехал, — он смотрит на меня. — И увидел, что ты жива. Стоишь на пороге. С красными глазами. И я понял, что никогда не смогу тебя отпустить. Даже если ты меня попросишь.

— Я не попрошу, — шепчу я.

— Знаю, — он усмехается. Криво, натянуто. — Поэтому я и не боюсь тебе этого говорить.

— Чего?

— Что если ты когда-нибудь уйдёшь, я найду тебя. Где угодно. И верну. Даже если придётся приковать тебя к кровати. Ты будешь ненавидеть меня, но ты будешь жива. И ты будешь моей.

РЕБЯТКИ, как вам глава?
Я так сильно СОСКУЧИЛАСЬ за это время 🥹Если понравилась — не забудьте поставить ЗВЁЗДОЧКУ и оставить КОММЕНТАРИЙ, я обожаю их читать! А ещё жду вас в своём телеграм-канале Кира Минаевская — можете найти его через поиск в тг или по ССЫЛКЕ в описании моего Профиля на Ватпаде.

Люблю вас 💛