Ранимая одержимость

Worship — Ari Abdul
Stay — Ari Abdul

РИНА

У Дамира дома тихо. Слишком тихо для дома, где живут двое маленьких детей. Ария спит в своей кроватке, Айден — в своей комнате. Я смотрю на них через приоткрытую дверь — спят, раскинувшись, сонные, беззащитные. Им не снится ничего плохого. Им вообще ничего не снится, наверное. Или снится что-то светлое — облака, мороженое, солнце.

Я возвращаюсь на кухню. Мари стоит у плиты, помешивает что-то в кастрюле. Она выглядит уставшей — веки тяжёлые, под глазами круги, но она улыбается. Всегда улыбается. Даже когда не спится. Даже когда малышка плачет по ночам. Даже когда Дамир пропадает на работе.

— Садись, — говорит она, кивая на стул. — Сейчас чайник закипит. Ты какая-то… потерянная.

Я сажусь. Провожу пальцем по столешнице, рассматриваю рисунок — Айден рисовал, наверное. Кривые домики, солнце с лучами-палочками, зелёная трава. Детство. Которого у меня не было.

— Мари, — начинаю я. — Можно я расскажу тебе кое-что?

Она выключает плиту, садится напротив. Берёт меня за руку.

— Ты всегда можешь мне рассказать. Ты же знаешь.

Я смотрю на её руки — тёплые, мягкие, с короткими ногтями, без колец — Дамир подарил кольцо, но она снимает его, когда готовит или убирается. Боится испортить. Бережёт. Как и всё в своей жизни.

— У нас с Кираном… — я замолкаю. Слова застревают в горле.

— Что? — Мари сжимает мою руку. — Что случилось?

— Ничего, — я выдыхаю. — В том-то и дело, что ничего. Уже месяц. Месяц, Мари. А он… он ведёт себя так, будто меня не замечает.

Она молчит. Ждёт. Я чувствую, как её пальцы гладят мою ладонь.

— После того случая с отцом, — продолжаю я. — После того, как он приехал за мной, мы… мы поговорили. Помирились. Я думала, что всё наладится. Думала, что он простил меня. Что он…

Я замолкаю. В горле ком. Я сглатываю.

— Что он любит тебя? — заканчивает Мари.

— Да, — шепчу я. — Я думала, что любит. Но сейчас… он возвращается домой поздно, не говорит, где был. Утром уходит рано, даже не смотрит на меня. Мы почти не разговариваем. А когда говорим — он злится. На пустяки. На то, что я не так поставила кружку, что не так дышала, что не так…

Я не могу закончить. Слёзы подступают к горлу, но я сдерживаюсь. Не здесь. Не сейчас.

— Рина, — Мари смотрит на меня. — А ты пробовала с ним поговорить? По-настоящему? Не когда он уходит, а когда вы оба спокойны?

— Он не хочет разговаривать, — я качаю головой. — Я пробовала. Он уходит. Или молчит. Или… — я замолкаю, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Или он смотрит на меня так, будто я ему противна.

— Рина, — Мари встаёт, обходит стол, садится рядом. Обнимает меня за плечи. — Ты сама в это веришь?

— Не знаю, — я закрываю глаза. — Я уже ничего не знаю.

Она гладит меня по спине, как ребёнка. Я чувствую её тепло, её запах — выпечка, ваниль, что-то домашнее. То, чего у меня никогда не было.

— Может, ему просто нужно время? — говорит она тихо. — Ты же знаешь, он… сложный. У него своя боль. Свои демоны.

— У меня тоже, — шепчу я. — Но я не вымещаю их на нём.

Мари вздыхает. Отстраняется, смотрит на меня. В её глазах — сочувствие, боль, что-то ещё, чего я не могу прочитать.

— А может, — она говорит медленно, будто боится. — Может, он просто не умеет иначе. Не умеет говорить о том, что чувствует. Не умеет просить прощения. Не умеет… любить так, как ты хочешь.

— Я не хочу ничего особенного, — я смотрю на неё. — Я просто хочу, чтобы он был рядом. Чтобы он смотрел на меня. Чтобы он… чтобы он не делал вид, что меня не существует.

— А ты уверена, что он делает вид? — Мари поднимает бровь. — Может, он просто… не знает, как быть рядом, когда ему больно?

Я молчу. Потому что не знаю, что ответить.

— Он просил у тебя прощения? — спрашивает Мари. — За то, что злится? За то, что уходит?

— Нет, — я качаю головой. — Он никогда не просит прощения.

— А ты просила?

— Да, — шепчу я. — За те слова. За то, что не послушалась. За то, что осталась с отцом.

— И он простил?

— Сказал, что да, — я смотрю на свои руки. — Но я не знаю, правда ли это.

Мари молчит. Я слышу, как в соседней комнате посапывает Ария, как где-то за окном проезжает машина.

— Знаешь, — говорит Мари наконец. — Дамир тоже не умел говорить. Раньше. Он просто молчал, когда злился. Или уходил. И я думала, что он меня не любит.

— И что изменилось? — я смотрю на неё.

— Я перестала ждать, — она улыбается. — Перестала думать, что он должен. Я просто… была рядом. Даже когда он молчал. Даже когда уходил. Я ждала. Не требовала. Не просила. Просто ждала.

— И он вернулся? — спрашиваю я.

— Он вернулся, — она кивает. — Потому что понял, что я никуда не уйду. Даже когда он делает вид, что меня не замечает.

Я смотрю на неё. На её улыбку, на её глаза, на её руки, которые гладят мои.

— Ты сильная, — говорю я.

— Нет, — она качает головой. — Просто я люблю его. И он любит меня. Даже когда не умеет это показывать.

Я закрываю глаза. Чувствую, как слёзы текут по щекам. Мари обнимает меня, прижимает к себе.

— Всё будет хорошо, — шепчет она. — Вы справитесь. Вы сильные.

— Я устала, — шепчу я. — Я так устала быть сильной.

— Знаю, — она гладит меня по голове. — Знаю, Рина.

Мы сидим так, обнявшись, в тишине её кухни. Я слышу, как тикают часы, как где-то в доме скрипит половица, как дышат спящие дети. И думаю о том, что, может быть, Мари права. Может, не нужно требовать. Не нужно просить. Нужно просто ждать.

Но как ждать, когда внутри всё горит? Когда каждое его молчание — как нож? Когда каждое его не сейчас разбивает сердце на куски?

Я не знаю. Я ничего не знаю. Кроме того, что я люблю его. И что я устала.

— Знаешь, — Мари отстраняется, смотрит на меня. В её глазах — тепло и какая-то осторожная надежда. — Может, вам стоит отдохнуть друг от друга? Немного. Неделю, может, несколько дней.

Я смотрю на неё непонимающе.

— Ты о чём?

— О том, чтобы он соскучился, — Мари пожимает плечами. — Иногда, когда люди слишком близко, они перестают замечать друг друга. А когда расстояние появляется... — она улыбается. — Тогда они вспоминают, почему не могут друг без друга.

— Ты предлагаешь мне уйти? — я чувствую, как внутри всё сжимается.

— Я предлагаю тебе подумать о себе, — она берёт меня за руку. — Ты можешь пожить у нас. С нами. Мы всегда рады. Айден будет счастлив, Ария тоже. Или в старом доме... — она замолкает, смотрит на меня. — Дамир говорил, что отец уехал. Забрал свои вещи и уехал. Он больше не вернётся.

Я смотрю на неё. В голове путаются мысли. Старый дом. Тот самый, где прошло моё детство. Где меня не любили. Где я ждала, надеялась, верила. Но отец уехал. Он больше не вернётся. Дом пустой.

— Я не знаю, — шепчу я. — Я не знаю, как он отреагирует. Если я уйду... даже на несколько дней...

— А ты представь, — Мари сжимает мою руку. — Что будет, если ты останешься? Ещё месяц? Два? Ты будешь всё так же ждать? Так же надеяться? Так же бояться?

Я молчу. Потому что знаю ответ. Ничего не изменится. Он будет так же молчать. Так же уходить. Так же делать вид, что меня не замечает.

— Я подумаю, — говорю я. — Правда. Я подумаю.

Мари кивает. Отпускает мою руку, встаёт, идёт к чайнику.

— Чай будешь? — спрашивает.

— Буду, — отвечаю я.

Я смотрю на её спину, на её руки, которые достают кружки, на её улыбку, которая не сходит с лица, даже когда она устала. И думаю о том, что она — самая сильная женщина, которую я знаю. Сильнее меня.

Входная дверь хлопает. Я слышу тяжёлые шаги, знакомые, родные.

— Дамир, — шепчет Мари. Бросает кружки на стол, бежит в коридор.

Я остаюсь на кухне. Слышу, как она бросается ему на шею, как он обнимает её, как она что-то шепчет ему в ухо, как он смеётся — устало, но тепло.

— Соскучилась? Как дети? — спрашивает он.

— Очень, — отвечает она. — Спят, — я слышу, как он целует ее.

— Ты устал, — она гладит его по спине.

— Устал, — признаётся он. — Но теперь я дома.

Я встаю, выхожу в коридор. Дамир стоит, обнимает Мари, его лицо зарыто в её волосы. Он выглядит уставшим — под глазами круги, плечи опущены, но когда он видит меня, улыбается.

— Рина, — говорит он. — Ты здесь.

— Здесь, — я подхожу, обнимаю его. — Соскучилась.

— Я тоже, — он целует меня в макушку. — Как ты?

— Нормально, — вру я.

Он смотрит на меня. В его глазах — понимание.

— Поговорим? — спрашивает он.

— Потом, — я улыбаюсь. — Сейчас ты должен отдохнуть.

— Она права, — Мари берёт его за руку. — Иди в душ, я разогрею ужин.

Дамир кивает. Идёт к лестнице, но останавливается, поворачивается ко мне.

— Рина, — говорит он. — Ты знаешь, что можешь остаться у нас? На сколько захочешь.

— Знаю, — я смотрю на него. — Спасибо.

Он кивает. Поднимается наверх. Я слышу, как открывается дверь в ванную, как льётся вода. Мари стоит у плиты, помешивает что-то в кастрюле, напевает под нос. Я смотрю на неё и думаю о том, что, может быть, Мари права. Может, мне нужно уйти. Ненадолго. Чтобы он соскучился. Чтобы он понял, что я не вещь, которую можно игнорировать. Что я — человек. Который устал ждать.

Но как уйти, когда внутри всё кричит: останься? Когда я боюсь, что если уйду, он не позовёт меня обратно?

Я сижу на кухне, смотрю, как Мари хлопочет у плиты. Она двигается легко, привычно, будто делает это каждый вечер. И она делает. Каждый вечер. Для Дамира. Для детей. Для себя. Она никогда не жалуется, никогда не плачет, никогда не говорит, что устала. Только улыбается. Всегда улыбается.

— Мари, — зову я.

— Мм? — она оборачивается.

— Ты счастлива?

Она замирает. Смотрит на меня. Потом улыбается — той самой улыбкой, которая делает её красивее.

— Счастлива, — говорит она. — Иногда я устаю. Иногда злюсь. Иногда мне кажется, что я схожу с ума от этих детей, от этого дома, от того, что Дамир приходит поздно, а я целый день одна. Но когда он приходит, когда обнимает меня, когда говорит, что любит... я забываю обо всём.

— И тебе не обидно? — спрашиваю я. — Что ты ждёшь его целый день, а он приходит уставший и почти не разговаривает?

— Он разговаривает, — она качает головой. — Просто не словами. Он смотрит на меня. Он обнимает меня. Он... — она замолкает, краснеет.

— Что? — я улыбаюсь.

— Он целует меня так, что я забываю, как меня зовут, — шепчет она. — И тогда я понимаю, что он скучал. Что он думал обо мне. Что я — его дом.

Я смотрю на неё и чувствую зависть. Не злую. Тихая, грустная зависть к тому, чего у меня нет. К тому, что Киран не смотрит на меня. Не обнимает. Не целует так, чтобы я забыла, как меня зовут.

— Рина, — Мари садится напротив. — Ты должна решить сама. Никто не сделает это за тебя. Если ты хочешь остаться — оставайся. Если хочешь уйти — уходи. Но не жди, что он изменится. Люди не меняются. Они могут только... пытаться. Если хотят.

— А если не хотят? — спрашиваю я.

— Тогда ты должна решить, готова ли ты жить с тем, кто не хочет пытаться.

Я молчу. Потому что не знаю, что ответить.

— Ты сильная, — говорит Мари. — Ты справишься. Что бы ни решила.

Я киваю. Смотрю в окно. За ним темно, фонари горят тусклым светом, ветер шевелит ветви деревьев. Где-то там, в нашем доме, он сидит один. Или не один. Может, снова в кабинете, смотрит на бумаги, пьёт виски, думает о чём-то своём. О чём он думает? О работе? О прошлом? Обо мне?

Я не знаю. Я ничего не знаю.

— Я пойду, — говорю я. — Поздно уже.

— Останься, — Мари смотрит на меня. — Переночуешь у нас. Завтра Дамир отвезёт тебя, если захочешь.

— Не надо, — я встаю. — Я сама. На такси.

— Рина...

— Правда, — я обнимаю её. — Спасибо. За разговор. За поддержку. За то, что ты есть.

— Ты всегда можешь прийти, — она гладит меня по спине. — Всегда.

Я отстраняюсь. Иду в коридор, надеваю куртку. Слышу, как сверху открывается дверь, как шаги спускаются по лестнице.

— Уходишь? — голос Дамира.

Я поворачиваюсь. Он стоит внизу лестницы, в домашних штанах, с мокрыми волосами после душа. Выглядит уставшим, но спокойным.

— Да, — говорю я. — Поздно.

— Останься, — он смотрит на меня. — Место есть.

— Не надо, — я улыбаюсь. — Я сама. Мне нужно... подумать.

Он кивает. Подходит, обнимает меня.

— Если что — звони, — говорит он. — В любое время. Я приеду.

— Знаю, — я прижимаюсь к нему. — Спасибо, Дамир.

Он гладит меня по голове. Потом отпускает.

— Позвони, когда доедешь, — говорит он. — Я буду волноваться.

— Позвоню, — обещаю я.

Выхожу на улицу. Холодно, ветер бьёт в лицо, но я не чувствую. Я вызываю такси, сажусь в машину, называю адрес. Смотрю в окно, на огни, которые проплывают мимо, на дома, на людей, которые идут по своим делам.

Что я скажу ему, когда приеду? Что я хочу уйти? Что мне нужно подумать? Что я устала? Или я снова промолчу. Снова сделаю вид, что всё хорошо. Снова буду ждать, когда он заметит меня.

Такси останавливается у дома. Я смотрю на окна — темно. Нигде не горит свет. Ни на кухне, ни в гостиной, ни в спальне. Его машины нет на подъездной дорожке. Он не приехал. Или уехал. Я не знаю. Я ничего не знаю. Расплачиваюсь, выхожу. Холодный воздух обжигает щёки, но я не чувствую. Иду к двери, открываю ключом. В прихожей темно, тихо. Только мои шаги и дыхание.

— Киран? — зову тихо.

Никто не отвечает.

Я раздеваюсь, вешаю куртку, отправляю сообщение брату что я дома. Иду на кухню — пусто. Стол пустой, раковина пустая, на плите холодно. Он не готовил. Не ел. Может, вообще не был сегодня дома.

Милка выбегает из гостиной, трётся о мои ноги, мявкает. Я наклоняюсь, глажу её.

— Голодная? — спрашиваю я.

Она мявкает громче. Я достаю корм, насыпаю в миску. Она набрасывается, будто не ела сто лет. Я смотрю на неё и чувствую, как слёзы подступают к горлу. Она ест, а я стою и смотрю, и слёзы текут по щекам. Я не вытираю их. Не могу. Я сажусь на пол, прислоняюсь спиной к холодильнику. Думаю о нём. О том, как он смотрел на меня в тот вечер — с болью, с любовью, с чем-то ещё, чего я не могла прочитать. О том, как он сказал: Если ты уйдёшь, я найду тебя. Где угодно. И верну. А теперь его нет. Он ушёл сам. Или не приехал. Или я сделала что-то не так.

Я всё испортила. Я знаю. Я всегда всё порчу. Своими словами, своими поступками, своим упрямством. Он ненавидит меня. Наверное. Или нет. Я не знаю. Я ничего не знаю.

Милка доедает, подходит ко мне, трётся о мои колени. Я беру её на руки, прижимаю к себе. Она урчит, и я чувствую, как её тепло согревает меня.

— Что мне делать? — спрашиваю я у неё.

Она не отвечает. Только урчит громче.

Я сижу так, не знаю сколько. Минут десять, может, больше. Слёзы высыхают, остаётся только пустота. Та самая, которую я чувствую, когда его нет рядом. Я встаю, иду наверх, в спальню. Там темно, кровать пустая, простыни холодные. Я ложусь, укрываюсь одеялом. Смотрю в потолок, слушаю тишину.

Он не пришёл. Он не позвонил. Не написал.

Может, он больше не придёт? Может, он решил, что я не нужна ему? Может, он нашёл кого-то другого? Кто не делает ему больно. Кто не говорит плохих слов. Кто слушается.

Я закрываю глаза. Чувствую, как слёзы снова текут по щекам. И думаю о том, что, может, Мари права. Может, мне нужно уйти. Но куда? Домой к Дамиру? В старый дом? К отцу, который меня бросил?

У меня нет дома. Есть только он. А он... он не пришёл.

Я сжимаю подушку, вдыхаю запах, который остался от него. Табак, одеколон, дом. И засыпаю. Мне снятся странные сны. Он стоит у окна, смотрит на меня, но не подходит. Я зову его, но он не слышит. Я плачу, но он не видит.

Я просыпаюсь от того, что кто-то гладит меня по щеке. Открываю глаза — в комнате темно. Рядом никого.

Только Милка. Которая сидит на подушке и смотрит на меня своими умными глазами.

— Ты, — шепчу я. — Ты меня разбудила.

Она моргает. Потом ложится рядом, сворачивается калачиком. Я глажу её, чувствую, как её тепло согревает меня.

— Хоть ты не уходишь, — шепчу я. — Хоть ты всегда здесь.

Милка урчит. Я закрываю глаза. И жду. Не знаю, чего. Может, что он придёт. Может, что проснусь и всё окажется сном. Может, что завтра будет лучше.

Но сон не заканчивается. Он не приходит.
Я лежу в темноте, смотрю в потолок и слушаю, как бьётся моё сердце. Милка спит рядом, свернувшись калачиком, её тёплый бок прижимается к моей руке. Но мне не тепло. Мне холодно. Пусто. Страшно. Он не пришёл. Его нет. И я знаю, где он. Чувствую. Каждой клеткой, каждым нервом, каждой частицей своего тела, которая помнит его запах, его прикосновения, его голос.

Он в клубе.

Там, где мы были с ним. Там, где он работал. Где его друзья. Где девушки в коротких платьях смотрят на него голодными глазами. Где алкоголь льётся рекой, а музыка заглушает мысли. Где он, возможно, забывает обо мне. Или делает вид, что меня не существует. Как последний месяц.

Я сажусь на кровати. Сердце колотится где-то в горле. Руки дрожат, но я не останавливаюсь. Встаю, иду к шкафу. Достаю джинсы, свитер — тот, который он любит, серый, мягкий, с высоким воротником. Он говорил, что в нём я похожа на котёнка. Надеваю. Волосы собираю в хвост.

Выхожу из спальни. Милка смотрит на меня с кровати, лениво моргает, потом снова закрывает глаза.
На кухне темно. Я включаю свет, наливаю себе стакан воды, но не пью. Смотрю на свои руки — они дрожат. Всё тело дрожит. Я боюсь. Боюсь того, что увижу. Боюсь того, что он скажет. Боюсь того, что он не захочет меня слушать.

Но я не могу оставаться здесь. Не могу ждать, когда он соизволит вернуться. Не могу делать вид, что всё хорошо. Потому что это не так. Всё плохо. Всё сломано. И я должна это исправить. Или разбиться окончательно. Я вызываю такси. Смотрю на экран телефона — два часа ночи. Два часа. Он там. В клубе, который принадлежит ему. Где он хозяин. Где он может делать всё, что захочет.

Надеваю куртку, выхожу из дома. Холодный воздух бьёт в лицо, но я не чувствую. Сажусь в машину, называю адрес. Водитель — пожилой мужчина — смотрит на меня в зеркало заднего вида.

— Поздно вы, девушка, — говорит он. — В клуб собрались?

— Да, — отвечаю коротко.

Он больше ничего не спрашивает. Ведёт машину молча. Я смотрю в окно, на пустые улицы, на фонари, которые пролетают мимо, на редкие машины, на людей, которые курят у подъездов. Город спит. А я еду туда, где он. Где, возможно, моя жизнь изменится навсегда.

Мы подъезжаем к клубу. Я смотрю на знакомое здание — из окон льётся свет, слышна музыка, приглушённая, но я её чувствую. Вибрацию баса, которая отдаётся где-то в груди. У входа стоят охранники — те же, что и в прошлый раз. Один из них узнаёт меня.

— Рина? — охранник поднимает бровь, узнаёт меня. — Киран здесь. Вон там, — он кивает в сторону зала.

Я киваю, прохожу внутрь. Музыка оглушает, басы пульсируют в груди, свет софитов мелькает, режет глаза. Я иду сквозь толпу, мимо танцующих, смеющихся, пьющих. Мне плевать на них. Я ищу его. Сначала думаю — он в кабинете. Наверху, за закрытой дверью, смотрит на бумаги, пьёт виски, ждёт, когда я успокоюсь. Но охранник сказал — здесь. В зале.

Я останавливаюсь у края танцпола. Смотрю в сторону барной стойки. И вижу его.

Он сидит на диване у стены. Откинувшись на спинку, расстегнутая рубашка, волосы растрёпаны. В одной руке — стакан с виски, в другой — сигарета. Глаза полузакрыты, он пьян. Пьян настолько, что, кажется, не понимает, где находится.

А на его коленях — она.

Девушка. Молодая, красивая. Длинные светлые волосы, короткое платье, блестящее, облегающее. Она обнимает его за шею, прижимается, шепчет что-то на ухо. Он не отстраняется. Не убирает её руки. Позволяет.

Она наклоняется, целует его шею. Медленно, нежно, проводит губами по коже, спускается к ключице. Он запрокидывает голову, прикрывает глаза, делает глоток виски. Я смотрю на них и не могу двинуться. Ноги приросли к полу, сердце перестало биться, а потом забилось с такой силой, что, кажется, сейчас выпрыгнет из груди.

Слёзы текут по щекам. Я не вытираю их. Не могу. В горле ком, который душит, я не могу дышать, не могу моргнуть, не могу отвести взгляд.

Она целует его снова. Он не останавливает её. Не говорит нет. Не отталкивает.

Он позволяет.

Я смотрю на его руки — они лежат на подлокотниках дивана, не на её теле. Но он не убирает её. Не просит уйти. Он просто сидит, пьёт, позволяет ей целовать себя. И я чувствую, как мир рушится.

Как всё, что было между нами — его слова, его обещания, его я найду тебя, где угодно — всё это превращается в прах. В ничто. В пустоту, которая разрывает меня изнутри. Она смеётся. Что-то шепчет ему на ухо. Он не улыбается. Просто пьёт.

А я стою здесь, в двух шагах от них, и чувствую, как моё сердце разбивается на куски. Каждый удар — как нож, каждый вдох — как пощёчина. Я хочу закричать. Хочу подбежать, оттолкнуть её, ударить, закричать ему в лицо: Как ты мог?. Но не могу. Слова застревают в горле. Только слёзы текут. Только ком душит.

Я делаю шаг назад. Потом второй. Не могу смотреть на это. Не могу.

Разворачиваюсь и бегу. Сквозь толпу, сквозь музыку, сквозь свет, который режет глаза, сквозь запахи духов, пота, алкоголя. Мне плевать на всех, кто смотрит на меня. Плевать на то, что они видят мои слёзы. Плевать на всё.

Вылетаю на улицу. Холодный воздух бьёт в лицо, и меня накрывает. Желудок сжимается, меня тошнит. Я отбегаю к стене, наклоняюсь, меня рвёт. Пустота. Ничего. Только желчь и слёзы, которые всё ещё текут.

— Ты в порядке?

Голос. Женский, низкий, спокойный. Я поднимаю голову. Рядом стоит девушка. Тёмные волосы, коротко стриженные. Чёрная кожаная куртка, драные джинсы, ботинки на массивной подошве. В руке — сигарета, дым тянется вверх, смешиваясь с холодным ночным воздухом. Она красивая. Не так, как я. Другая. Острая, дерзкая, с яркими глазами и тонкими пальцами, которые держат сигарету.

— Не очень, — выдыхаю я. Вытираю рот тыльной стороной ладони, чувствую, как дрожат руки.

— Перебрала? — она кивает на клуб. — Бывает. Виски? Или что-то покрепче?

— Я не пила, — качаю головой. — Вообще.

Она поднимает бровь. Молчит, ждёт. Я смотрю на неё — на её татуировки на пальцах, на чёрный лак на ногтях, на глаза, которые смотрят на меня без жалости, но с чем-то другим. Пониманием.

— Тогда что? — спрашивает она.

Я смотрю на дверь клуба. Оттуда доносится музыка, слышны голоса. Он там. С ней. На коленях.

— Я увидела своего парня, — говорю я. Голос срывается, но я пытаюсь держаться. — С другой.

Она молчит. Затягивается, выпускает дым в сторону.

— И что? — она смотрит на меня. — Он трахал её?

— Нет, — я сглатываю. — Она сидела у него на коленях. Целовала шею. Он не отталкивал её. Просто... позволил.

— А-а-а, — она усмехается. — Позволил. Знаешь, что я тебе скажу? Все мужики — идиоты. Все. Без исключения. Даже те, которые выглядят нормально. Даже те, которые клянутся в любви. Даже те, которые говорят, что не могут без тебя дышать.

Я смотрю на неё. Слёзы текут, но я уже не вытираю. Не вижу смысла.

— Он говорил, — шепчу я. — Говорил, что найдёт меня, где угодно.

— Что не отпустит? — она заканчивает за меня. — Слышала. Все они так говорят. А потом сажают на колени какую-то девицу, пока ты дома ждёшь.

Я закрываю глаза. Внутри всё болит — грудь, горло, сердце. Кажется, что если я открою рот, то закричу.

— Милли, — говорит она. — Меня зовут Милли.

— Рина, — отвечаю я.

— Красивое имя, — она затягивается, выпускает дым. — Рина, слушай сюда. Ты красивая. Даже с размазанной тушью и зелёной мордой после рвоты.

Я усмехаюсь. Сквозь слёзы, сквозь боль, сквозь всё.

— Спасибо, — шепчу я.

Милли усмехается, достаёт новую сигарету, но не успевает зажечь. Её взгляд скользит за мою спину, и она вдруг напрягается. Вся — плечи, шея, пальцы, которые сжимают пачку.

— Твою мать, — выдыхает она.

Я оборачиваюсь. Из дверей клуба выходит Раян. Растрёпанный, в расстёгнутой рубашке, с сигаретой в зубах. Он щурится от света, оглядывается по сторонам, и я чувствую, как сердце пропускает удар. Он ищет кого-то. Может, меня. Может, Кирана. Не знаю. Но Милли не ждёт.

— Пошли, — она хватает меня за руку. Крепко, до боли. — Быстро.

— Что? — я не понимаю.

— Не стой столбом, — она тянет меня за угол, к стоянке машин. — Этот мудак меня ищет. Я не хочу с ним разговаривать.

— Ты знаешь Раяна?

— Знаю, — цедит она сквозь зубы. — Слишком хорошо.

Она тащит меня между припаркованных машин, мы пригибаемся, прячемся за чёрным джипом. Я слышу, как Раян что-то кричит — не разобрать, но голос злой, раздражённый.

— Что ты ему сделала? — шепчу я.

— Ничего, — она смотрит на меня, и в её глазах — усмешка. — Но он считает иначе.

— Милли! — голос Раяна ближе. — Я знаю, что ты здесь!

Милли закатывает глаза. Достаёт ключи из кармана куртки, нажимает на брелок. Неподалёку пикает машина.

— Бежим, — говорит она.

Мы срываемся с места. Я бегу за ней, но она не отпускает мою руку. Мы ныряем в серебристый седан, она за руль, я на пассажирское. Двигатель ревёт, колёса визжат, мы вылетаем со стоянки, обгоняя машины, срезая углы.

Я смотрю в зеркало заднего вида. Раян стоит на тротуаре, смотрит нам вслед. Его лицо — злое, разочарованное. Он бросает сигарету на асфальт, затаптывает.

— Успели, — выдыхает Милли. Сбрасывает скорость, выезжает на главную дорогу.

Я смотрю на неё. На её руки, которые сжимают руль, на её профиль — острый, красивый, с татуировкой за ухом. Она спокойна. Слишком спокойна для человека, который только что убегал от кого-то.

— Ты давно его знаешь? — спрашиваю я.

Она молчит. Зажигает сигарету, затягивается, выпускает дым в приоткрытое окно.

— Давно, — говорит она наконец. — Два года. С тех пор как он появился в этом городе. С Кираном приехал. Я тогда в этом клубе работала. Барменом.

— И что случилось?

— Ничего, — она пожимает плечами. — Переспала с ним один раз. Думала, он отстанет. А он... — она замолкает, сжимает руль. — Он не отстаёт.

— Он тебя любит? — тихо спрашиваю я.

Она усмехается. Горько, зло.

— Он? Любит? — она качает головой. — Он не умеет любить. Он умеет только трахаться и забывать. Я для него — очередное приключение. Которое почему-то затянулось.

— А ты? — я смотрю на неё. — Ты его?

Она молчит. Долго. Я вижу, как её пальцы дрожат на руле, как она сглатывает.

— Не важно, — говорит она. — Это было давно. Сейчас я просто хочу, чтобы он отстал.

Я смотрю на неё и понимаю — она врёт. Врёт себе, врёт мне, врёт ему. Она не хочет, чтобы он отстал. Она хочет, чтобы он доказал. Что он не такой. Что он не идиот. Что он действительно любит.

— А если он правда любит? — спрашиваю я. — Если он не просто хочет переспать? Если он... если он влюблён?

Она смотрит на меня. В её глазах — боль, которую она прячет за усмешкой, за татуировками, за чёрной курткой.

— Такие, как он, не влюбляются, — говорит она. — Они берут, что хотят, и уходят. А я не хочу быть очередной. Не хочу, чтобы он посмеялся надо мной с друзьями. Не хочу, чтобы я стала для него ещё одной историей.

— А если нет? — я не отступаю. — Если он не такой?

— Откуда ты знаешь? — она смотрит на меня, и в её голосе — раздражение. — Ты его вообще первый раз видишь.

— Я видела, как он на тебя смотрел, — говорю я. — Когда ты подходила к машине. Он смотрел не как на девушку, с которой хочет переспать. Он смотрел как на... как на ту, без которой не может.

Милли молчит. Я слышу, как она дышит — тяжело, прерывисто.

— Ты ничего не понимаешь, — говорит она. — Ты не знаешь, что было. Ты не знаешь, как он смеялся, когда я сказала, что ухожу. Как он сказал: Ну и вали, таких много. Как он...

Голос срывается. Она замолкает, сжимает руль.

— Он сказал это со злости, — тихо говорю я. — Потому что ты уходила. Потому что ему было больно.

— Откуда ты знаешь? — она смотрит на меня, и в её глазах — слёзы.

— Потому что мой парень тоже говорит глупости, когда ему больно, — я смотрю на неё. — Потому что мужчины — идиоты. Они не умеют говорить о том, что чувствуют. Они делают больно, чтобы не показаться слабыми.

Милли смотрит на меня. Долго. Потом вытирает глаза тыльной стороной ладони — быстро, будто ничего не было.

— Ладно, — Милли выдыхает, проводит рукой по волосам, собирает себя в привычную маску безразличия. — Хватит психологии. Куда тебя отвезти? Домой? К брату?

Я смотрю на неё. На её руки, на татуировки, на лицо, которое уже ничего не выражает. Она ждёт. А я думаю о том, что он там. В том клубе. С той девушкой. На коленях. Пьёт, позволяет целовать себя, забывает, что я существую.

А я стою здесь, в этой машине, с незнакомкой, которая стала ближе, чем кто-либо, и чувствую, как внутри закипает злость.

— Нет, — говорю я. — Не домой. Не к брату.

Милли поднимает бровь.

— А куда?

Я смотрю на неё. В голове — одна мысль. Безумная, отчаянная, правильная.

— В клуб, — говорю я. — Я тоже хочу отдохнуть. Как он.

Она смотрит на меня, не мигая.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно, — я чувствую, как голос становится твёрже. — Если он может сидеть там с какой-то дешёвкой, напиваться в хлам и делать вид, что меня не существует, то почему я не могу? Почему я должна сидеть дома и плакать в подушку, пока он развлекается?

— Рина, — Милли поворачивается ко мне. — Ты сейчас не в том состоянии, чтобы принимать такие решения. Ты плакала, тебя тошнило, ты...

— А он в каком состоянии? — перебиваю я. — Он пьяный, обдолбанный, с девушкой на коленях. И ему плевать. А я... я хочу хотя бы на час забыть, что он существует.

— Ты уверена? — она смотрит на меня.

— Уверена, — я сжимаю кулаки. — Отвези меня куда-нибудь. В любой клуб. Где нет его. Где я могу выпить и не видеть его рожу.

Милли смотрит на меня. Долго. В её глазах — что-то, чего я не могу прочитать. Потом она усмехается, качает головой и заводит двигатель.

— Ладно, — говорит она. — Чёрт с тобой. Поехали. Но если тебя вырвет на мои ботинки — ты покупаешь мне новые. Я серьёзно они дорогие.

— Идёт, — я почти улыбаюсь.

Мы выезжаем на главную дорогу. Я смотрю в окно, на огни, которые проплывают мимо, на редкие машины, на пустые тротуары. Город спит. А я еду в клуб. Чтобы забыть. Чтобы напиться. Чтобы не думать о нём.

— Знаешь, — Милли говорит, не поворачивая головы. — Ты смелая. Или дура. Я ещё не решила.

— И то, и другое, — отвечаю я.

— Возможно, — она кивает. — Но мне нравится. Такие, как ты, редко встречаются. Обычно после такого они едут домой, заливают слёзы вином и звонят бывшему в три часа ночи. А ты... ты хочешь танцевать.

— Я хочу забыть, — поправляю я.

— Это одно и то же, — она пожимает плечами.

Мы подъезжаем к другому клубу — не тому, где он. Маленькое здание, вывеска мигает неоновым светом, у входа стоят несколько человек, курят, смеются. Музыка доносится приглушённо, но я чувствую басы — они пульсируют где-то в груди, в висках, в кончиках пальцев.

— Это место, — Милли паркуется. — Здесь нет Раяна. И твоего, как его...

— Кирана, — говорю я.

— Да, его, — она выключает двигатель. — Здесь вообще мало кто знает. Простые люди. Простые танцы. Простой алкоголь.

— Идеально, — я открываю дверь.

— Подожди, — она хватает меня за руку. — Я иду с тобой.

Я смотрю на неё.

— Ты не обязана.

— Знаю, — она усмехается. — Но я тоже хочу забыть. И твой рассказ про Раяна... он заставил меня задуматься. Не о нём. О себе.

— О чём?

— О том, что я тоже бегаю, — она выходит из машины. — От него. От себя. От того, что чувствую. Может, нам обеим пора перестать быть...

Я смотрю на неё. На её татуировки, на чёрную куртку, на улыбку, которая не сходит с лица. Она выглядит свободной. Такой, какой я хочу быть.

— Пошли, — она берёт меня за руку. — Напьёмся. Потанцуем. А завтра будем думать, как жить дальше.

— Идём, — я сжимаю её руку.

Мы заходим в клуб. Музыка оглушает, свет софитов мелькает, басы пульсируют в груди. Я смотрю на танцпол — люди двигаются, смеются, пьют. Никто не смотрит на нас. Никому нет дела до наших слёз, до нашей боли, до нашего прошлого.

— Заказывай, — Милли кивает на бар. — Я заплачу.

— Не надо, — я качаю головой. — У меня есть деньги.

— Тогда угости меня, — она улыбается. — За знакомство.

Мы садимся за барную стойку. Я заказываю виски — двойной, без льда. Милли — то же самое. Бармен смотрит на нас, поднимает бровь, но ничего не спрашивает.

— За то, чтобы забыть, — я поднимаю стакан.

— За то, чтобы вспомнить, — Милли чокается. — Что мы живы.

Я пью. Виски жжёт горло, разливается теплом по телу. Хорошо. Больно. Именно так, как я хочу.

— Ещё, — говорю я бармену.

— Ты уверена? — Милли смотрит на меня.

— Нет, — я улыбаюсь. — Но это не важно.

Она усмехается. Мы пьём вторую. Третью. Я теряю счёт. В голове шумит, мир становится мягким, размытым, неважным. Я смотрю на танцпол, на людей, которые двигаются в такт музыке, и хочу быть как они. Свободной. Без мыслей. Без него.

— Пошли танцевать, — Милли тянет меня за руку.

— Я не умею, — качаю головой.

— Умеешь, — она не отпускает. — Все умеют.

Мы выходим на танцпол. Милли двигается — резко, дерзко, с вызовом. Я смотрю на неё, закрываю глаза и начинаю двигаться. Неуклюже, неловко, но она не смеётся. Она танцует рядом, иногда касается моей руки, иногда смеётся, иногда напевает слова, которых я не знаю.

— Вот так! — кричит она. — Не думай! Просто двигайся!

Я закрываю глаза. Музыка пульсирует где-то внутри, басы отдаются в груди, в висках, в кончиках пальцев. Я забываю. О нём. О девушке на его коленях. О боли. О том, что я ушла. О том, что я одна.

Я танцую. Потому что могу. Потому что хочу. Потому что это — моя жизнь. Без него.
Мы пьём. Третью. Четвёртую. Я потеряла счёт. Виски больше не жжёт — он течёт по венам, разливается теплом, стирает границы между прошлым и настоящим, между болью и пустотой. В голове шумит, но мне нравится этот шум. Он заглушает голоса. Его голос. Мои мысли. Всё, что было.

— Ты как? — Милли кричит мне в ухо, перекрывая музыку.

— Жива! — кричу я в ответ.

— Не похоже! — она смеётся. — Но выглядишь лучше!

Я улыбаюсь. Правда? Я не знаю. Я не смотрела в зеркало. Не хочу видеть себя — растрёпанную, с размазанной тушью, с красными глазами. Ту, которую он бросил. Ту, которая всё ещё любит его.

— Давай ещё! — Милли поднимает стакан.

— Давай! — я чокаюсь.

Мы пьём. Потом идём на танцпол. Милли двигается так, будто её тело создано для этого — резко, дерзко, с вызовом. Она не смотрит по сторонам, не ищет одобрения, не боится быть смешной. Она просто танцует. Для себя.

— Не стой столбом! — кричит она, хватая меня за руку.

— Я не умею! — пытаюсь возразить я.

— Умеешь, — она кружит меня. — Твоё тело умеет. Просто ты не разрешаешь ему!

Я закрываю глаза. Музыка пульсирует где-то внутри, басы отдаются в груди, в висках, в кончиках пальцев. Я делаю шаг, второй. Мои руки поднимаются, бёдра двигаются в такт. Сначала неуклюже, неловко, но Милли танцует рядом, не даёт мне остановиться.

— Вот так! — она смеётся. — Не думай! Просто двигайся!

Я открываю глаза. Смотрю на неё — на её татуировки, на её улыбку, на её свободу. И хочу быть как она. Хотя бы на одну ночь. Хотя бы под эту музыку. Хотя бы в этом клубе, где никто не знает, кто я. Где никто не видит моих слёз. Я танцую. Всё быстрее, всё отчаяннее. Волосы разлетаются, голова идёт кругом, но я не останавливаюсь. Потому что это весело.

Милли подходит ближе, танцует напротив меня. Её руки на моих плечах, мои — на её талии. Мы двигаемся вместе — странный дуэт, две сломанные девушки, которые ищут спасение в музыке, в алкоголе, в этом мгновении.

Музыка становится громче, свет мелькает быстрее, мир плывёт окончательно. Я уже не чувствую ног, не чувствую рук, не чувствую себя. Только вибрацию басов, которые пульсируют где-то в груди, в горле, в кончиках пальцев. Милли танцует рядом, её волосы разлетаются, она смеётся, запрокидывает голову, и я вижу в ней ту свободу, которую хочу, но не могу поймать.

— Рина! — кричит она, перекрывая музыку. — Я больше не могу! Меня сейчас вырвет!

— Меня уже вырвало! — смеюсь я.

Она хватает меня за руку, тащит с танцпола. Мы пробираемся сквозь толпу, сквозь пот, сквозь запахи алкоголя и дешёвых духов. Выходим на улицу, и холодный воздух бьёт в лицо, отрезвляет ровно настолько, чтобы понять — мы в хлам. Обе.

— Надо вызвать такси, — Милли достаёт телефон, пальцы дрожат, она едва попадает по экрану. — Отвезу тебя домой.

— Не хочу домой, — качаю я головой, прислоняюсь к стене. — Там пусто. Там холодно. Там он...

— Его нет — это хорошо, — она смотрит на меня. — Он сейчас в клубе. Со своей... неважно. Ты должна поспать. Проспаться. Завтра будет новый день.

— Ненавижу этот новый день, — шепчу я.

— Знаю, — она обнимает меня одной рукой, второй продолжает набирать номер. — Но он всё равно наступит. И лучше встретить его в кровати, чем на асфальте под фонарём.

Я усмехаюсь. Сквозь слёзы, сквозь боль, сквозь всё.

— Ты философ, — говорю я.

— Я алкаш с больным сердцем, — поправляет она. — Это разные вещи.

Такси приезжает через пять минут. Милли помогает мне сесть в машину, садится рядом. Называет адрес. Мой адрес и мы обмениваемся номерами телефонов.

— Ты уверена, что хочешь туда? — спрашивает она, когда мы едем по ночным улицам.

— Нет, — я смотрю в окно. — Но у меня нет другого дома.

Она молчит. Сжимает мою руку.

Мы подъезжаем к знакомому дому. Тёмные окна, пустая подъездная дорожка, тишина. Его машины нет. Он всё ещё там. В клубе. С ней.

— Я провожу тебя, — говорит Милли.

— Не надо, — я открываю дверь. — Я сама.

— Рина...

— Правда, — я выхожу из машины. — Спасибо тебе. За всё.

— Позвони, если что, — она смотрит на меня. — В любое время.

— Позвоню, — обещаю я.

Такси уезжает. Я остаюсь одна. Перед домом, который был нашим. Который стал пустым.

Я открываю дверь ключом. Он дрожит в моих руках, пальцы не слушаются, и я попадаю в замок только с третьего раза. Дверь открывается со скрипом, будто нехотя впускает меня внутрь. В прихожей темно. Темно так, что я чувствую эту темноту кожей — она липкая, густая, давит на плечи, на грудь, на горло.

— Чёрт, — шепчу я, нащупывая выключатель.

Свет зажигается, резкий, белый, безжалостный. Я щурюсь, привыкаю. Смотрю на вешалку — её куртки нет. На обувную полку — её кроссовок нет. Только мои ботинки, моя куртка, моя пустота. Я снимаю куртку, вешаю. Расстёгиваю ботинки, вываливаю их из ног. Носки промокли — на улице лужи, или это я наступила во что-то. Плевать.

Я иду к лестнице. Ноги дрожат, подкашиваются, я хватаюсь за перила, чтобы не упасть. Голова кружится, мир плывёт, стены наклоняются, будто хотят раздавить меня. Ступеньки скрипят под ногами, каждый шаг — как марафон. Я считаю их, чтобы не сбиться. Одна. Две. Три. Восемь. Двенадцать.

— Четырнадцать, — выдыхаю я, когда добираюсь до верха.

Коридор пустой. Я смотрю на дверь в спальню — она приоткрыта. Я толкаю её, захожу. Здесь тоже темно, только свет с улицы пробивается сквозь шторы, рисует бледные полосы на полу. Я не включаю свет. Не хочу видеть. Не хочу знать. Не хочу понимать, что она пуста.

Я иду к кровати. Падаю на неё, не раздеваясь, не снимая джинсы, не снимая футболку, которая всё ещё пахнет клубом — дымом, алкоголем, чужими духами. Я ложусь на спину, смотрю в потолок.

Потолок плывёт. Белый, гладкий, бесконечный. Я смотрю на него, а он движется — медленно, плавно, будто я лежу не на кровати, а в лодке, которую качает на чёрной воде. В ушах всё ещё пульсирует музыка — басы, которые въелись в кровь, в кости, в самую глубину, где прячется боль.

Я закрываю глаза.
И вижу его.

Не таким, каким он был утром — холодным, чужим, с пустыми глазами, которые смотрят сквозь меня. Нет. Другим. Тем, кого я знала. Тем, кого любила. Тем, кто сжимал меня в объятиях так сильно, что трещали рёбра, и шептал: Ты никуда не уйдёшь. Ты моя. Только моя.

Я вижу его лицо — близко-близко, как тогда, в машине, когда он целовал меня так, что мир исчезал. Как тогда, в спальне, когда он наказывал меня за непослушание, и в каждом его прикосновении была ярость, смешанная с нежностью. Как тогда, на кухне, когда он трахал меня у стены, и я царапала его спину, и мы оба задыхались от того, что не можем друг без друга.

А потом этот образ разбивается.
Потому что я вспоминаю.

Девушка на его коленях. Её светлые волосы. Её губы на его шее. То, как он запрокинул голову, прикрыл глаза — и не оттолкнул. Не сказал нет. Не сказал уйди. Не сказал у меня есть она.

— Почему? — шепчу я в пустоту.

Голос чужой, хриплый, пьяный. Я не узнаю себя. Но внутри — внутри всё кричит. Кричит так громко, что, кажется, стены должны треснуть.

Я переворачиваюсь на бок, сжимаю подушку. Вдыхаю запах — его запах. Табак, одеколон, что-то горькое, что всегда было только его. И этот запах режет ножом, потому что он здесь, на подушке, на простынях, на мне — а его нет. Он там. С ней. Позволяет ей целовать себя. Позволяет ей прикасаться к тому, что принадлежит мне.

— Как ты мог? — голос срывается, превращается в хрип. — Как ты мог, Киран? Как ты посмел?

Слёзы текут снова. Я думала, они кончились. Думала, я выплакала всё на улице, в машине, на кухне у Мари. Но нет. Они не кончаются. Потому что боль не кончается. Она бесконечная, как этот потолок, как эта ночь, как эта пустота, которая разрывает меня изнутри.

Я сажусь на кровати. Мир качнулся, и меня чуть не вырвало. Я зажимаю рот рукой, дышу глубоко, медленно. В висках стучит — бух-бух-бух, как тот самый бас в клубе. Я злая. Я злая настолько, что зубы скрипят. Я злая на него. На неё. На себя. На то, что я ушла. На то, что не подбежала. На то, что не вцепилась ей в волосы и не закричала: Убери свои грязные руки от моего мужчины!

Но я не закричала. Я сбежала. Как трусиха. Как тряпка. Как та, кто всегда бежит, когда становится больно.

— Ты идиот, — шепчу я, и я не знаю, кому это — ему или себе. — Ты чёртов идиот.

Я сжимаю подушку, комкаю её, бью по кровати. Бесполезно. Боль не уходит. Она внутри. Она в каждом ударе сердца, в каждом вдохе, в каждой клетке, которая помнит его руки, его губы, его голос, когда он говорит моё имя.

— Ты ревнивый, — шепчу я. — Ты собственник. Ты не позволяешь никому даже смотреть на меня. А сам? Сам позволяешь целовать себя?

Это несправедливо. Это так несправедливо, что я хочу кричать. Хочу разбить что-нибудь. Хочу позвонить ему и высказать всё, что думаю. Хочу приехать в этот чёртов клуб, вытащить его за шкирку и ударить по лицу. Хочу…

Хочу, чтобы он обнял меня.

Хочу, чтобы он сказал, что это ничего не значит. Что она никто. Что я — его. Только я.

Я сижу на кровати, сжимаю подушку так сильно, что пальцы болят. Злость пульсирует где-то под рёбрами, смешиваясь с виски, который всё ещё не отпускает. В горле сухо. Очень сухо. Язык шершавый, как наждак. Во рту — вкус горечи, табака и слёз.

Пить. Мне нужно пить.

Мысль приходит медленно, пробивается сквозь вату в голове. Вода. Просто вода. Я могу встать, дойти до кухни, открыть кран. Это просто. Это легко. Даже ребёнок справится.

Я встаю.
И мир рушится.

Пол уходит из-под ног, стены наклоняются, потолок кружится вместе с люстрой, которой там нет. Я хватаюсь за тумбочку, роняю телефон, тот глухо ударяется об пол. Не важно. Важно не упасть. Я делаю шаг. Второй. Ноги ватные, подкашиваются в коленях, будто кто-то вытащил кости.

— Чёрт, — шепчу я, хватаясь за косяк.

Коридор плывёт. Длинный, бесконечный, тёмный. Где-то в конце — лестница. Ступеньки. Много ступенек. Я ненавижу их. Всегда ненавидела. Но сейчас — особенно.

Я делаю шаг. Другой. Стена скользит под пальцами — холодная, гладкая, спасительная. Я держусь за неё, как утопающий за соломинку. Голова тяжёлая, мысли путаются, и где-то на периферии сознания пульсирует одно: вода. Просто вода. Ты можешь. Ты справишься.

Ладно. Я справлюсь.

Добираюсь до лестницы. Внизу темно, только слабый свет из окна на первом этаже рисует бледный прямоугольник на полу. Ступеньки — деревянные, тёмные, знакомые. Я стою на верхней, сжимаю перила обеими руками. Мои пальцы белые, костяшки торчат, будто я собираюсь драться.

— Осторожно, — шепчу я себе. — Осторожно, Рина.

Первый шаг. Нога находит ступеньку. Хорошо. Второй. Тоже хорошо. Третий. Четвёртый. Я считаю, чтобы не сбиться. Восемь. Девять. Десять. Половина. Я справлюсь. Я…

Моя нога соскальзывает.

Всё происходит слишком быстро. Я не успеваю вскрикнуть, не успеваю схватиться, не успеваю ничего. Перила вырываются из пальцев, мир переворачивается, и я лечу вниз — спиной, боком, неважно. Время растягивается, как жвачка. Я чувствую каждый удар. Ступеньки бьют по спине, по рёбрам, по пояснице. Где-то на середине я ударяюсь головой — резко, остро, и перед глазами вспыхивают звёзды.

Я падаю на пол первого этажа. Больно. Так больно, что на секунду перестаю дышать.

Всё тело гудит — спина, ноги, руки, голова. Особенно голова. Я лежу на холодном полу, раскинув руки, и смотрю в потолок. Там, наверху, осталась моя спальня. Моя кровать. Моя подушка с его запахом.

— Аааа, — стон вырывается сам собой. — Чёрт…

Я пробую пошевелиться. Спина ноет, но, кажется, ничего не сломано. Просто ушибы. Много ушибов. Я сажусь, опираясь на руки. Пол холодный, гладкий, ладони скользят. В висках стучит — бух-бух-бух, и к этому стуку добавляется новый звук. Пульсация в затылке.

— Дура, — шепчу я. — Ты дура, Рина.

Я сижу на полу, посреди тёмной прихожей. Вокруг тихо. Только моё дыхание — хриплое, рваное — и где-то далеко, наверное, в гостиной, тикают часы. Милка не пришла. Не мявкнула. Не потёрлась о ноги. Ей всё равно. Я пробую встать. Опираюсь на стену, поднимаюсь медленно, ноги дрожат, колени подкашиваются. Голова кружится, мир плывёт, но я держусь. Сжимаю пальцами штукатурку, царапаю ногтями. Встаю. Шатаюсь, как тростинка на ветру.

Кухня. Мне нужна кухня.

Я делаю шаг. Второй. Иду вдоль стены, держась за неё, потому что если отпущу — упаду. Дверь в кухню открыта. Я вижу свет, который льётся из окна — холодный, лунный, безжалостный. Он падает на пол, на стол, на раковину. На плиту, где ничего не готовили.

Захожу. Хватаюсь за край стола, встаю ровно. Перед глазами всё плывёт, но я моргаю, прогоняю туман. Раковина. Кран. Вода. Я иду к раковине, шатаясь, как корабль в шторм. Открываю кран. Вода льётся — холодная, прозрачная, живая. Я наклоняюсь, подставляю ладони, набираю полные пригоршни. Пью. Жадно, торопливо, вода течёт по подбородку, по шее, за воротник футболки. Холодная. Спасительная.

Я пью до тех пор, пока не начинает болеть в груди. Потом выключаю кран, вытираю рот тыльной стороной ладони.

Смотрю в окно.

Там — ночь. Чёрная, глубокая. Фонари горят тускло, ветер качает ветки деревьев. Где-то там — он. В клубе. С ней. Целуется, наверное. Или уже уехал. Или… неважно. Всё неважно.

Я прислоняюсь спиной к холодильнику. Холод проникает сквозь футболку, заставляет вздрогнуть. Голова болит. Спина болит. Там, где ударилась о ступеньки, наверное, будет синяк. Большой, фиолетовый, как память об этой ночи.

— Зачем ты так? — шепчу я в пустоту. — Зачем ты сделал мне больно?

Ответа нет. Только холодильник гудит за спиной, и где-то в гостиной часы тикают. Секунда за секундой. Минута за минутой. А он не идёт.

Я смотрю на свои руки — они всё ещё дрожат. На пальцах — царапины. Наверное, когда падала, задела что-то. Кровь? Нет. Просто содрана кожа. Не больно. Ничего не больно. Только там, внутри, где-то глубоко, пульсирует эта тупая, ноющая, бесконечная боль, которая называется ты меня не любишь.

Но ведь любит? Любит же? Не может быть, чтобы не любил.

Я закрываю глаза. В голове — карусель из образов. Он на диване в клубе. Девушка на коленях. Её губы на его шее. Его глаза — полузакрытые, пустые, пьяные. Он позволил. Он не оттолкнул.

— Почему? — шепчу я.

Потому что он пьян. Потому что ему плевать. Потому что я для него — никто. Потому что все его слова — ложь. Потому что…

Я не знаю. Я ничего не знаю. Кроме того, что люблю его. И что это убивает меня.

Я открываю глаза. Смотрю на дверь, которая ведёт в коридор. Там — лестница. Там — ступеньки, о которые я разбила себе спину. Там — моя спальня. Моя кровать. Моя пустота.

Мне нужно вернуться. Лечь. Спать. Забыть.

Я стою, прислонившись к холодильнику, и смотрю в темноту. Ноги не идут. Они приросли к холодному кафелю, будто корни проросли сквозь носки, сквозь кожу, сквозь кости — в самый пол, в фундамент, в землю, которая держит этот дом. Дом, который был нашим. Который стал моей тюрьмой.

В голове пульсирует. В спине ноет. На пальцах — содранная кожа, которую я даже не помню, когда поцарапала. Может, когда падала. Может, когда цеплялась за стены, пытаясь не утонуть в собственном пьяном отчаянии.
Я слышу звук раньше, чем понимаю, что это.

Дверь. Входная дверь. Сначала щелчок замка — резкий, металлический, как выстрел. Потом скрип — медленный, тягучий, будто дверь нехотя впускает кого-то внутрь. Потом шаги. Тяжёлые. Неровные. Шаги человека, который не идёт — падает, но каждый раз ловит себя в последний момент.

Я знаю эти шаги. Я помню их наизусть. По ритму, по тяжести, по тому, как подошва скользит по паркету в прихожей. Я слышала их тысячу раз — когда он входил в спальню, когда подходил ко мне сзади, когда уходил, хлопая дверью.

Киран.

Моё сердце пропускает удар. Потом бьёт так сильно, что, кажется, рёбра треснут. Я сжимаю край холодильника, пальцы скользят по металлу, ногти царапают краску. Он дома. Он вернулся. Пьяный. Злой. Или нет? Я не знаю. Я ничего не знаю.

Шаги приближаются. Я слышу, как он проходит коридор, как останавливается у входа на кухню. Свет из окна падает на его фигуру — высокую, широкую, опасную. Рубашка расстёгнута, волосы растрёпаны, глаза блестят в темноте — пьяные, дикие.

Он смотрит на меня.
Я смотрю на него.

— Рина? — его голос хриплый, низкий. Он щурится, будто не верит, что я здесь. Будто я — галлюцинация, порождение виски и усталости. — Ты... что ты здесь делаешь?

— Дома, — мой голос дрожит, но я пытаюсь держать его ровным. — Я дома. Потому что это мой дом. Или уже нет? Я уже не знаю.

Он делает шаг вперёд. Свет падает на его лицо — бледное, осунувшееся, с красными глазами. Он выглядит так, будто его переехали. Или он переехал кого-то. Я не знаю. Мне всё равно.

— Ты упала? — его взгляд скользит по мне — сверху вниз, снизу вверх. Останавливается на моих руках, на царапинах, на том, как я держусь за холодильник, потому что без него упаду. — Ты... чёрт, Рина, ты вся в синяках.

Он подходит ближе. Протягивает руку — ту самую, которой обнимал ту девушку. Которая лежала на подлокотнике, пока она целовала его шею.

— Не трогай меня! — кричу я.

Голос срывается, становится громче, чем я хотела. Громче, чем должна быть эта ночь. Но мне плевать. Мне плевать на соседей, на тишину, на всё.

Киран замирает. Смотрит на меня — удивлённо, будто я ударила его. Будто я посмела кричать на него.

— Что? — он хмурится. — Ты чего?

— Я видела тебя, — слова вылетают, как пули. — В клубе. Я видела, как ты сидел с ней. Как она сидела у тебя на коленях. Как целовала тебя. Как ты позволял ей.

Его лицо меняется. Что-то проскальзывает — страх? Стыд? Или мне просто кажется? Я пьяна. Я ничего не вижу. Я ничего не понимаю.

— Рина, — он делает ещё шаг. — Это не то, что ты думаешь.

— Не подходи! — я отступаю назад, вжимаюсь в холодильник. Холод проникает сквозь футболку, сквозь кожу, сквозь мышцы — до самых костей. — Ты слышишь? Не подходи ко мне!

— Успокойся, — его голос становится тише, но в нём появляется что-то опасное. Та самая нотка, которая всегда появляется, когда он теряет терпение. — Ты пьяна. Я пьян. Давай поговорим завтра.

— Завтра? — я смеюсь. Горько, громко, почти истерично. — Ты хочешь поговорить завтра? А где ты был сегодня, Киран? Где ты был весь этот месяц? Ты делал вид, что меня не существует. Ты уходил рано, приходил поздно, не смотрел на меня. А я ждала. Я сидела дома, как дура, и ждала, что ты вернёшься. Что ты обнимешь меня. Что ты скажешь, что всё хорошо.

— Рина...

— А ты посадил на колени какую-то дешёвку! — мой голос срывается на крик. Я чувствую, как слёзы текут по щекам, как голос дрожит, как всё тело трясёт — от холода, от злости, от боли. — Ты позволил ей целовать себя! Ты не оттолкнул её! Ты... ты...

Я не могу закончить. Ком в горле душит меня. Я закрываю лицо руками, сжимаю пальцами виски, будто хочу выдавить эту картинку из головы.

— Завтра я уеду, — шепчу я сквозь пальцы. — Завтра соберу вещи и уеду. К Дамиру. В старый дом. Куда угодно. Лишь бы не видеть тебя.

— Что? — его голос становится ледяным.

— Ты слышал, — я поднимаю голову, смотрю на него сквозь слёзы. — Я устала. Я устала быть твоей игрушкой, которую ты достаёшь, когда тебе скучно. Я устала ждать, пока ты заметишь, что я существую. Я устала...

— Ты никуда не уедешь, — он говорит это тихо, но в его голосе — сталь.

— Посмотрим, — я вытираю слёзы, но они не кончаются. — Я не твоя вещь, Киран. Я не могу сидеть и смотреть, как ты...

— Ты никуда не уедешь, — повторяет он. Громче. Твёрже.

— Я уеду! — кричу я. — Я уеду, и ты меня больше не увидишь! Никогда!

Он двигается быстрее, чем я могу среагировать. Один шаг — и он уже рядом. Его руки хватают меня за плечи, прижимают к холодильнику. Холод с одной стороны, его жар — с другой. Я задыхаюсь. Пытаюсь вырваться, но он сильнее. Он всегда сильнее.

— Отпусти! — кричу я, бью его кулаками в грудь. — Отпусти меня, слышишь! Я не хочу, чтобы ты ко мне прикасался! Не после того, как она...

— Замолчи, — рычит он.

— Не замолчу! — я бью сильнее. Кулаки натыкаются на его грудные мышцы, но ему всё равно. Ему никогда не больно. Больно только мне. — Ты предал меня! Ты... ты сделал мне больно! Ты...

— Я сказал, замолчи! — он трясёт меня. Резко, сильно. Моя голова мотнулась назад, ударилась о холодильник. Не больно. Всё не больно. Только там, внутри, где-то глубоко, пульсирует эта чёрная, бесконечная боль.

— Ненавижу тебя! — выплёвываю я. — Ненавижу! Ты слышишь? Я ненавижу тебя, Киран!

Ложь. Чистая, прозрачная ложь. Но я хочу, чтобы он поверил. Хочу, чтобы ему было так же больно, как мне. Хочу, чтобы он почувствовал этот нож в груди, который поворачивается каждый раз, когда я вспоминаю ту девушку на его коленях.

Его лицо меняется. Глаза становятся тёмными, опасными. Челюсть сжата, желваки ходят ходуном. Я видела такое лицо раньше — перед тем, как он наказывал меня. Перед тем, как его руки становились грубыми, а голос — ледяным.

— Ненавидишь? — он наклоняется ближе, и я чувствую запах виски, табака, чужой парфюм. Её парфюм. Меня тошнит. — Ты говоришь, что ненавидишь меня?

— Да! — кричу я в его лицо. — Ненавижу! Ты чудовище! Ты... ты сломал меня! Ты...

Он не даёт мне закончить.

Его губы врезаются в мои. Грубо, больно, собственнически.  Он вжимает меня в холодильник, одной рукой держит за затылок, второй сжимает талию так сильно, что, наверное, останутся синяки. Я бью его в грудь, пытаюсь оттолкнуть, но он не отпускает. Он никогда не отпускает.

Я хочу укусить его. Хочу впиться зубами в его губу, чтобы он почувствовал боль. Но когда его язык проникает в мой рот, когда я чувствую его вкус — горечь, виски, что-то родное, что сводит с ума — моё тело сдаётся. Проклятое тело, которое помнит его лучше, чем я хочу. Которое тает от его прикосновений, даже когда я ненавижу его.

Я перестаю бить. Пальцы вцепляются в его рубашку — не чтобы оттолкнуть, а чтобы не упасть. Потому что ноги не держат. Потому что мир рушится. Потому что он — единственное, что осталось. Он отрывается от моих губ. Дышит тяжело, смотрит на меня — глаза в глаза. Его пальцы гладят мою щёку, и этот жест такой нежный, такой непохожий на него, что у меня сердце разрывается.

— Ты никуда не уйдёшь, — шепчет он. — Ты слышишь меня? Никуда.

— Я не останусь там, где меня не любят, — шепчу я в ответ. Слёзы текут по щекам, попадают на его пальцы.

Он сжимает моё лицо. Резко, грубо, заставляя смотреть на него. Пальцы впиваются в щёки, почти до боли. Глаза — чёрные, дикие, пьяные. В них — что-то, чего я боюсь. Или хочу. Я уже не различаю.

— Ты никуда не уйдёшь, — повторяет он, будто заклинание. Будто если скажет достаточно громко и достаточно много раз, это станет правдой.

— Скажи мне, — выдыхаю я ему в губы. Голос ломается, превращается в хрип. — Скажи, что любишь меня. Всего один раз. Просто скажи.

Он молчит.

Его пальцы на моих щеках дрожат. Челюсть сжата так, что желваки ходят ходуном. Он смотрит на меня — и молчит.

— Ну же, Киран, — слёзы текут по его пальцам, тёплые, солёные. — Скажи. Ты никогда не говорил мне этого. Ни разу. Я говорила тебе. Сотни раз. Тысячи. Я кричала это в пустоту, когда ты не слышал. Шептала в твоё плечо, когда ты спал. Я говорила. Всегда говорила. А ты? Ты даже не...

Голос срывается. Я закрываю глаза, потому что не могу смотреть в его пустые, молчащие глаза.

— Ты не любишь меня, — шепчу я. — Если бы любил — сказал бы. Это же просто слова. Три слова. Восемь букв. Это так легко.

— Не легко, — его голос низкий, хриплый, чужой. Я открываю глаза. Он смотрит куда-то в сторону, на стену, на раковину, на что угодно — только не на меня.

— Что? — я не верю своим ушам.

— Я не умею, — он говорит это так, будто признаётся в преступлении. Будто эти слова тяжелее всех камней, которые он носит в груди. — Я не умею говорить это. Никому. Никогда.

— Никогда? — я смотрю на него.

— Мои родители не говорили мне, — его голос становится тише, почти беззвучным. — Ни разу. Я не помню, чтобы мать обняла меня. Отец... он называл меня ошибкой. Говорил, что я сломанный. Что во мне ничего нет. Ничего, кроме злости.

— Киран...

— Марк, — он сглатывает, и я вижу, как дрожит его кадык. — Марк говорил мне, что меня нельзя любить. Что я монстр. Что я заслуживаю только боль.

— Это неправда, — шепчу я.

— Может, и нет, — он наконец смотрит на меня. В его глазах — пустота и боль. Такая огромная, что она не помещается в них. — Но я не умею говорить эти слова. Я не знаю, как. Когда я пытаюсь — они застревают. Душат меня. Я чувствую себя... слабым.

— Любить — это не слабость, — я касаюсь его щеки, глажу скулу большим пальцем. — Это сила.

— Не для меня, — он качает головой. — Для меня любовь — это когда болит. Когда ты боишься, что человек уйдёт. Когда ты готов убить любого, кто посмотрит на него. Когда ты не можешь дышать, если его нет рядом.

— Это и есть любовь, — шепчу я. — То, что ты описал — это любовь.

— Тогда почему я не могу сказать это? — он сжимает мои пальцы своей рукой. Крепко, до хруста. — Почему эти слова не выходят? Почему я смотрю на тебя, и в голове — пустота? Я чувствую это. Я чувствую это так сильно, что готов разорвать себя на части. Но я не могу... я не могу сказать.

— Ты боишься, — я смотрю в его глаза. — Боишься, что если скажешь — я уйду. Или что слова потеряют смысл. Или что ты станешь уязвимым.

— Да, — он выдыхает, будто гора с плеч. — Да. Всё это. Я боюсь. Я чёртов трус.

— Ты не трус, — я касаюсь его губ. Они холодные, сухие, дрожат под моими пальцами. — Ты просто сломанный. Как и я.

— Тогда не уходи, — шепчет он. — Не уходи от меня, Рина. Я не отпущу тебя.

— Как я могу остаться, если ты даже не скажешь, что любишь меня? — слёзы текут снова. — Я не прошу клятв. Не прошу признаний при всех. Я просто хочу услышать это один раз. Один раз, Киран. Чтобы знать, что всё это — не зря. Что я не просто... не просто вещь, которую удобно держать рядом.

— Ты не вещь, — его голос становится твёрже. — Ты...

— Тогда скажи, — я смотрю на него. — Скажи, и я останусь. Скажи, и я поверю. Скажи, и я забуду про ту девушку. Скажи, и я...

— Не могу, — его голос ломается. — Я не могу, Рина. Не сейчас. Я пьян. Я злой. Я... я не хочу, чтобы эти слова прозвучали как оправдание. Как попытка тебя удержать. Они должны быть настоящими. Честными.

— А когда они станут настоящими? — я почти кричу. — Когда ты протрезвеешь? Когда перестанешь бояться? Когда я умру?

— Не говори так, — он сжимает меня сильнее.

— А что мне говорить? — я вырываюсь, отталкиваю его. Он отпускает, и я отступаю на шаг. Два. Пока спина не упирается в стену. — Ты молчишь месяц. Ты делаешь вид, что меня нет. Ты сажаешь на колени другую девушку. А когда я пытаюсь уйти — ты целуешь меня, прижимаешь к холодильнику и говоришь, что не можешь сказать, что любишь меня, потому что боишься?

— Рина...

— Значит, не любишь, — я сползаю по стене на пол. Ноги не держат. Ничего не держит. — Если бы любил — переступил бы через свой страх. Через свою гордость. Через всё. Ради меня.

— Ты не понимаешь, — он опускается рядом со мной на колени. Его руки тянутся ко мне, но я отталкиваю их.

— Не прикасайся!

— Рина...

— Ты не любишь меня, — шепчу я в пустоту. — Ты никогда не любил. Я была для тебя игрушкой. Удобной. Всегда под рукой. Всегда готовой простить. Всегда готовой...

— Хватит, — его голос низкий, опасный.

— Хватит? — я убираю руки от лица, смотрю на него. Он стоит на коленях передо мной, весь дрожит, глаза горят. — Ты говоришь мне хватит? Ты, который...

Он не даёт мне закончить.

Его руки хватают меня за плечи, прижимают к стене. Грубо. Больно. Я ударяюсь затылком, но не чувствую ничего — только его дыхание на своём лице, только его запах, только его злость, которая смешивается с моей.

— Ты хочешь услышать? — рычит он. — Хочешь, чтобы я сказал эти слова?

— Да, — выдыхаю я. — Хочу.

— Я люблю тебя, — говорит он. Но не нежно. Не мягко. Грубо, зло, как проклятие. — Люблю. Довольна?

— Это не так, — шепчу я. — Это не так должно звучать.

— А как? — он наклоняется ближе, и я чувствую его зубы на своей нижней губе — почти кусает, почти до крови. — Как я должен сказать это, чтобы ты поверила?

РЕБЯТКИ, как вам глава?
Я так сильно СОСКУЧИЛАСЬ за это время 🥹Если понравилась — не забудьте поставить ЗВЁЗДОЧКУ и оставить КОММЕНТАРИЙ, я обожаю их читать! А ещё жду вас в своём телеграм-канале Кира Минаевская — можете найти его через поиск в тг или по ССЫЛКЕ в описании моего Профиля на Ватпаде.

Люблю вас 💛