Ранимая одержимость

Убей меня своим прикосновеньем, твои кулаки на вкус как моя кровь,
Убей меня своим прикосновеньем, а потом скажи, что это любовь.
Убей меня своим прикосновеньем, мне больно, но я люблю жестко,
Убей меня своим прикосновеньем - мне вечно мало.

КИРАН

Kill me with your touch - Alex St. Patience

Я не могу остановиться смотреть на нее. Блять.

Воздух в комнате стал густым, как сироп. Я сижу в кресле, вцепившись в подлокотники так, что костяшки побелели, и чувствую, как сердце колотится где-то в горле. Дышать тяжело. Каждый вдох - пытка, потому что передо мной стоит Она.

Рина.

В одном белье. Черт возьми, какое это белье... кружево цвета топленого молока едва скрывает то, что я так хочу видеть. Ее длинные волнистые волосы цвета корицы и меда рассыпались по плечам, по груди, касаясь тонких бретелек. Она смотрит на меня - сквозь темную повязку на глазах, но я чувствую этот взгляд. Прожигающий. Доверчивый и опасный одновременно.

Мои ладони потеют. Я сглатываю, но в горле пересохло.

- Ты... - начинаю хрипло, но осекаюсь.

Потому что Рина медленно, словно дразнит меня, проводит ладонями по своей талии. Сначала по кружеву трусиков - низко, так низко, что у меня темнеет в глазах. Пальцы скользят вверх, по животу, по ребрам, замирают на груди. Лифчик сидит на ней как вторая кожа, но она не спешит. Она просто гладит себя через ткань, и я вижу, как твердеют соски под кружевом.

Блядь. Я зажимаю пальцами переносицу, пытаясь взять себя в руки, но ничего не выходит.

Она снимает лифчик.

Движение - и кружево падает на пол. А я перестаю дышать. Потому что ее грудь - идеальная, живая, с темными горошинами сосков, которые она тут же накрывает ладонями. Рина вздыхает - тихо, почти беззвучно - и начинает их ласкать. Круговыми движениями. Нежно. А потом чуть жестче, пощипывая, и ее голова запрокидывается назад, открывая длинную шею.

Я чувствую, как кровь отливает от мозга куда-то ниже. Член ноет в джинсах, требуя освобождения, но я даже не шевелюсь. Не могу. Не отрываясь смотрю, как ее пальцы играют с сосками, как они становятся еще тверже, еще темнее. Как ее губы приоткрываются, и я слышу собственное тяжелое дыхание - или это ее?

- Рина... - выдыхаю я, и это звучит как молитва.

Она улыбается краешком губ. И спускает трусики.

Медленно. Невыносимо медленно. Сначала кружево сползает с бедер - я вижу темный треугольник внизу живота, сердце пропускает удар. Потом ткань ползет ниже, открывая округлости ягодиц. Рина переступает через упавшие трусики, отшвыривает их ногой и замирает передо мной.

Совсем голая. С повязкой на глазах. Ее волосы падают на плечи, на грудь, на живот - и это самое эротичное, что я видел в своей жизни.

Она прикусывает нижнюю губу. Так, что белеет кожа. Я знаю эту привычку - когда она хочет еще. Когда ей нравится, как я смотрю. А я смотрю так, будто это последнее зрелище на земле. Глажу взглядом каждый изгиб: ложбинку между грудью, плоский живот, изгиб бедер и там - между ног, где кожа самая нежная. Я не могу насмотреться. Я влип. Я пропал.

- Ты убиваешь меня, - шепчу, и голос ломается.

Рина опускается на колени.

Прямо передо мной. Раздвигает ноги - широко, не стесняясь, и я вижу все. Влажный блеск на розовых складках, маленький бугорок клитора, которого она касается кончиками пальцев. Легко. Почти невесомо. Рина вздрагивает, и я чувствую этот запах - ее запах, сладкий, терпкий, сводящий с ума.

Она начинает ласкать себя. Медленно, глядя в мою сторону невидящими из-за повязки глазами. Пальцы скользят по влажной киске, раздвигают, гладят круговыми движениями. Она стонет - первый настоящий стон, низкий, грудной, и я зажимаю ладонью собственный рот, чтобы не закричать.

- Киран... - выдыхает она, и это имя на ее губах звучит как самый грязный комплимент.

Я не выдерживаю. Срываюсь с кресла, падаю перед ней на колени, хватаю за бедра - и останавливаюсь в миллиметре от ее пальцев, все еще двигающихся в ритме, от которого у меня темнеет в глазах.

- Ты даже не представляешь, - шепчу, утыкаясь лбом в ее плечо, - Как сильно я хочу тебя прямо сейчас.

Рина улыбается - развратно, сладко, пьяно. И продолжает ласкать себя у меня на глазах.

Я открываю глаза.

Музыка бьёт по ушам - мерзкий, пульсирующий ритм, который въедается в мозг. Софиты мелькают красным, синим, белым, режут сетчатку, заставляют щуриться. В горле - сухость, во рту - вкус виски и табака. Голова тяжёлая, будто кто-то налил в неё свинца.

Я смотрю вниз.

На моих коленях - девушка. Светлые волосы, короткое платье, на губах - помада, размазанная, будто она только что кого-то целовала. Меня. Она целовала меня. Я чувствую влажный след на шее, на ключице. Её духи - приторные, дешёвые - забивают ноздри.

Я не помню, как она сюда села. Не помню, как позволял ей целовать себя. Не помню, сколько времени прошло.

Потому что я был не здесь.

Я был там. Дома. В нашей спальне. Смотрел, как она раздевается передо мной. Как снимает кружево цвета топленого молока. Как гладит себя - медленно, сладко, невыносимо. Как шепчет моё имя.

Рина.
Блядь.

Я чувствую, как член ноет в джинсах. Твёрдый, болезненный, требующий выхода. Наркота, которую Лекс сунул мне в руку, сделала своё дело - стёрла реальность, заменила её картинкой, которую я хотел видеть. Которая мучает меня каждую секунду, каждую минуту, каждый чёртов день.

- Киран, - девушка на коленях касается моего подбородка, поворачивает моё лицо к себе. - Ты какой-то странный сегодня.

Я смотрю на неё. Пустыми глазами. В них - ничего. Ни желания, ни злости, ни даже отвращения. Только пустота. Бездонная, чёрная, которую не заполнить виски, не заполнить наркотой, не заполнить чужими телами.

- Слезь, - говорю я.

Голос низкий, хриплый, чужой. Она не слышит - музыка слишком громкая. Или делает вид, что не слышит.

- Что? - она наклоняется ближе, улыбается. Её губы пахнут помадой и чем-то сладким - может, коктейлем, который она пила. - Ты чего, милый? Расслабься. Я же вижу - тебе хорошо.

Она проводит рукой по моей груди. Опускается ниже, к животу. Её пальцы касаются ремня, пряжки - и я чувствую, как внутри поднимается волна. Не возбуждения. Злости. Я хватаю её за запястье. Резко. Сильно. Она вскрикивает - не больно, скорее удивлённо. Смотрит на меня - в глазах испуг и любопытство. Такие, как она, любят опасных мужчин. Думают, что смогут их изменить. Что смогут залезть в душу и найти там что-то тёплое.

Ошибаются.

- Я сказал - слезь, - повторяю я.

- Но...

- Не заставляй меня повторять дважды.

Мой голос - как лезвие ножа. Холодный, острый, опасный. Она понимает - наконец. Сползает с моих колен, поднимается на ноги. Её платье задралось, оголяя трусики - кружевные, розовые, дурацкие. Мне плевать.

- Ты псих, - бросает она обиженно.

- Возможно, - я беру со стола стакан виски. Пью. Жжёт. Не согревает.

Она стоит рядом, не уходит. Топчется на месте, будто ждёт, что я передумаю. Позову обратно. Обниму. Скажу, что погорячился.

Я смотрю на неё. В моём взгляде - сталь.

- Ещё здесь? - спрашиваю я.

Она поджимает губы, разворачивается и уходит. Растворилась в толпе так быстро, будто её и не было. Я даже не запомнил её лица. Не запомнил имени. Не запомнил ничего.

Она - никто.
Пустое место.

А я сижу на диване, сжимаю стакан с виски, и чувствую, как член всё ещё ноет в джинсах. Потому что наркота не отпускает. Потому что картинка перед глазами - Рина голая, с повязкой на глазах, ласкающая себя - не исчезает. Пульсирует в такт музыке, въедается в мозг, заставляет сжимать челюсть так, что зубы скрипят.

- Блядь, - шепчу я. - Блядь, блядь, блядь.

Я делаю ещё глоток. Виски кончается. Я жестом подзываю бармена - тот ставит новую порцию, забирает пустой стакан. Я не смотрю на него. Смотрю в одну точку - на танцпол, где люди двигаются, смеются, живут. Им хорошо. Им весело. У них нет этой чёрной дыры в груди, которая высасывает всё живое.

Ко мне кто-то подсаживается.

Я чувствую запах - знакомый, мужской, с нотками виски и табака. Раян. Он плюхается на диван рядом, откидывается на спинку, смотрит на меня. В его глазах - усмешка. И что-то ещё. Беспокойство? Не разберу. Мне плевать.

- Кир, - Раян плюхается на диван, и я чувствую, как пружины проседают под его весом. Он не расслаблен. Нет. Его плечи напряжены, челюсть сжата, пальцы сжимают стакан так, что, кажется, сейчас хрустнет стекло. Он зол. По-настоящему, глубоко зол. Я видел его таким пару раз. Когда ему не платили за работу. Когда кто-то из его людей облажался. Но сейчас - другое. Сейчас - личное.

- Ты чего? - спрашиваю я, даже не поворачивая головы. Смотрю на танцпол, где мелькают тела, где люди делают вид, что им весело.

- Я видел Милли, - цедит он сквозь зубы. - Здесь. Она была здесь.

Я медленно поворачиваюсь к нему. Поднимаю бровь. Милли. Та самая. С тёмными волосами, с татуировками на пальцах, с глазами, которые смотрят так, будто она знает о тебе всё ещё до того, как ты открыл рот. Она работала в этом клубе. Барменом. Пока Раян не положил на неё глаз.

- И? - я делаю глоток виски.

- И она уехала, - он сжимает стакан. - С какой-то девушкой. Села в машину. Я видел.

Я усмехаюсь. Горько, пьяно, зло.

- Может, ей не понравился секс с тобой, - говорю я. - И она решила перейти на девушек.

Раян замирает. Смотрит на меня - сначала непонимающе, потом в его глазах вспыхивает что-то опасное. Но через секунду он смеётся. Коротко, резко, без веселья.

- Смешно, - говорит он. - Очень смешно, Киран.

- Я стараюсь, - я пожимаю плечами.

- Секс со мной нравится всем, - он откидывается на спинку дивана, но я вижу - он не расслаблен. Его пальцы всё ещё сжимают стакан. - Всем. Ты меня знаешь.

- Знаю, - я киваю. - Поэтому и удивляюсь. Почему она сбежала, если всё так хорошо?

Он молчит. Смотрит в свой стакан. Виски плещется на дне, янтарный, обманчиво спокойный.

- Она не верит мне, - говорит он наконец. Тихо, почти неразборчиво - музыка заглушает. Но я слышу. Потому что я знаю эту боль. Потому что сам живу с ней каждый день.

- В чем? - спрашиваю я, хотя уже знаю ответ.

- В том, что с ней был ахуенный секс, - он поднимает голову, смотрит на меня. В его глазах - что-то, чего я не могу разобрать. Злость? Обида? Голод? - И я хочу повторить. Не один раз. Много.

Я усмехаюсь. Горько, пьяно, понимающе.

- И она не верит, что ты хочешь именно её, а не просто развлечься?

- Она думает, что я играюсь, - он сжимает стакан. - Что для меня она - очередное приключение. Что переспал и забыл. Что ищу новую игрушку.

- А это не так? - я поднимаю бровь.

- Нет, - он делает глоток. Виски жжёт, но он не жмурится. - Она... не знаю. Другая. Не такая, как все. С ней по-другому.

- Но ты не скажешь ей этого, - я не спрашиваю. Я утверждаю.

- Зачем? - он усмехается, но усмешка выходит кривой, натянутой. - Чтобы она посмеялась мне в лицо? Чтобы сказала, что все мужики козлы и я такой же?

- Ты и есть козёл, - я пью виски.

- Знаю, - он кивает. - Но с ней я не хочу быть козлом.

Я молчу. Смотрю на него. На своего друга, который всегда был весёлым, дерзким, уверенным. Который никогда не показывал слабость. А теперь сидит здесь, пьёт виски и страдает по девушке, которая уехала с другой.

- Ты влюбился, - говорю я.

- Нет, - он слишком быстро отвечает. Слишком резко. - Я просто хочу её трахнуть. Ещё раз. И ещё.

- Врёшь, - я усмехаюсь.

- Не вру, - он смотрит на меня, и в его глазах - вызов. - Секс был ахуенный. Самый лучший в моей жизни. И я хочу повторения. Всё.

- И поэтому ты зол, что она уехала с какой-то девушкой?

- Да, - он сжимает челюсть. - Потому что она должна быть со мной. А не с какой-то...

- Ревнуешь, - я пью виски.

- Не ревную, - он огрызается. - Я просто... блядь, Киран, зачем ты лезешь?

- Потому что ты мой друг, - я смотрю на него. - И я вижу, что ты страдаешь. Но вместо того чтобы признаться - ты пьёшь и злишься.

Я смотрю на него, слушаю его оправдания, его просто хочу трахнуть, его дурацкую гордость, которая не позволяет признать очевидное. И я понимаю - мы оба идиоты. Оба сидим в этом чёртовом клубе, пьём виски, топим себя в наркоте и делаем вид, что нам плевать. Что мы не страдаем. Что не думаем о них каждую секунду.

Но я больше не могу.
Не могу притворяться.

Я зол на Рину. Да. Зол как чёрт. Она не послушалась меня. Осталась с отцом - с этим ублюдком, который сломал её детство, который убил её мать, который не заслуживает даже её взгляда. Я сказал ей - езжай домой. Я сказал - не смей. А она? Она посмотрела на меня своими глазами, в которых всегда этот чёртов огонь, и сделала по-своему.

Я хотел показать ей, как мне больно. Хотел, чтобы она почувствовала то же, что чувствую я, когда она меня не слушает. Когда выбирает не меня. Когда смотрит на Дамира, на брата, который всегда был для неё опорой, а я - я кто? Я тот, кто делает больно. Тот, кто не умеет говорить. Тот, кто отталкивает, когда боится потерять.

Я хотел наказать её. Своим молчанием. Своей холодностью. Тем, что не смотрю на неё, не прикасаюсь, не прихожу ночевать. Думал, что ей будет больно. Думал, что она поймёт. Что придёт ко мне сама. Скажет: Киран, я больше так не буду. Прости. Ты - единственный.

Но она не пришла.
А я сходил с ума.

Каждый день. Каждую ночь. Каждую минуту, когда её нет рядом.

Я сидел в кабинете, смотрел на бумаги, но видел только её лицо. Ложился на диван в клубе, закрывал глаза - а передо мной она. Голая. С распущенными волосами. С этим её взглядом - испуганным и жадным одновременно.

Сегодня наркота добила меня окончательно. Я закрыл глаза - и она была здесь. В этом клубе. Напротив меня.

Я видел, как она снимает трусики. Медленно. Невыносимо медленно. Кружево цвета топленого молока скользит по бёдрам, по коленям, падает на пол. Она переступает через него, смотрит на меня - сквозь повязку на глазах, но я чувствую этот взгляд. Жаркий. Требовательный.

Она улыбается. Развратно, пьяно, сладко. И ускоряется. Её пальцы двигаются быстрее, дыхание сбивается, голова запрокидывается назад, открывая длинную шею, по которой я хочу провести языком.

Блядь.

Я чуть не кончил в штаны, как подросток. Прямо здесь. В этом чёртовом клубе. С дешёвкой на коленях, которой я даже не помню.

Я не могу больше.
Не могу держать дистанцию.
Не могу притворяться, что мне не нужна она.

Я хочу её. Так, что зубы скрипят. Так, что руки дрожат. Так, что я готов разорвать любого, кто встанет между нами.

Целый месяц я не трахался. Ни с кем. Даже не смотрел на других. Потому что все они - пустое место. Потому что после неё никто не нужен. Потому что она - как наркота. Как таблетки Лекса, только в сто раз сильнее. Один раз попробовал - и всё. Пропал. Зависим. Без неё не могу дышать.

А она? Она думает, что я её не люблю. Что она для меня - игрушка. Что я с ней играюсь, как Раян с Милли.

Я люблю её так, что это убивает меня. Так, что я готов убить за неё. Так, что не могу спать, не могу есть, не могу жить, если её нет рядом. Но я не умею говорить. Я не умею быть нежным. Я не умею просить прощения, даже когда знаю, что виноват.

Я умею только брать. Только требовать. Только доказывать телом то, что не могу сказать словами.

- Еду домой, - говорю я, поднимаясь с дивана. Мир качнулся, но я удерживаю равновесие. Привык. За эти годы научился стоять на ногах даже когда всё внутри плывёт.

- Я вызову тебе такси, - Раян тоже встаёт, хмурится, смотрит на меня оценивающе. В его глазах - беспокойство. Он знает, в каком я состоянии. Знает, что виски и наркота не щадят никого.

- Не надо, - я отмахиваюсь. - Я сам.

- Ты пьян, Киран, - его голос становится твёрже. - И под наркотой. Ты даже не помнишь, как сюда приехал.

- Помню, - вру я. На самом деле - нет. Только обрывки. Свет фар. Красные глаза светофора. Руль, который скользил в руках.

- Ты грохнешься, - Раян хватает меня за плечо. - Оставь байк здесь. Я подвезу.

- Не надо, - я сбрасываю его руку. Резче, чем следовало. Он делает шаг назад, поднимает брови.

- Ты серьёзно?

- Абсолютно, - я смотрю на него. В моём взгляде - сталь. Та самая, которую все боятся. Кроме неё.

- Ты идиот, - говорит он.

- Знаю, - я усмехаюсь. - Но я должен доехать сам. Понимаешь? Я должен сам.

Он смотрит на меня долго. Что-то читает в моём лице. Может, то самое - отчаяние, смешанное с желанием. Может, понимает, что я не отступлю.

- Тогда позвони мне, когда доедешь, - говорит он наконец. - Иначе я разобью твою чёртову морду.

- Договорились, - я почти улыбаюсь.

Мы прощаемся. Без лишних слов. Он хлопает меня по плечу, разворачивается и уходит в сторону барной стойки - наливать себе ещё виски, забываться, убегать от мыслей о Милли. Я смотрю ему вслед секунду, потом иду к выходу.

Музыка бьёт в спину, будто выталкивает меня. Софиты мелькают в последний раз, прощаясь красными и синими вспышками. Толпа расступается передо мной - кто-то узнаёт, кто-то просто чувствует опасность. Мне плевать.

Выхожу на улицу.

Ночь. Холодная, чёрная, беззвёздная. Воздух бьёт в лицо, отрезвляет ровно настолько, чтобы я понял - я в хлам. Но это не важно. Важно только одно - доехать. Вернуться. Увидеть её. Байк стоит на стоянке - чёрный, низкий, хищный. Мой. Единственное, что слушалось меня всегда. Даже когда мир рушился. Даже когда внутри была пустота.

Я подхожу к нему. Достаю ключи. Пальцы дрожат - я попадаю в замок зажигания с третьей попытки. Ругань сквозь зубы. Злость на себя. На свою слабость. Шлем. Чёрный, зеркальный, скрывающий лицо. Я натягиваю его на голову - и мир становится тише. Слышу только собственное дыхание. Тяжёлое, рваное. И сердце - бух-бух-бух, считающее километры до дома.

Сажусь. Завожу двигатель. Байк рычит подо мной - злой, нетерпеливый, как я сам. Я сжимаю руль, чувствую вибрацию, которая разливается по телу. Это то, что мне нужно. Ветер, скорость, темнота. И мысль о ней.

Она там. Ждёт.

Я выезжаю со стоянки. Город проносится мимо - огни, дома, пустые улицы. В голове - туман, но я держусь. Дышу. Смотрю вперёд. Красный свет светофора - я торможу, чувствую, как байк ведёт в сторону. Поправляю. Руль слушается неохотно, но я сильнее. Я всегда сильнее.

Зелёный. Газ в пол. Ветер свистит в ушах, даже сквозь шлем. Холод обжигает щёки, но мне не холодно. Во мне горит огонь - тот самый, который разожгла она. Который не могут потушить ни виски, ни наркота, ни эта чёртова пустота.

Я еду. Домой.
К Рине.

В голове - туман. Густой, вязкий, липкий. Он застилает глаза, путает мысли, заставляет мир вращаться быстрее, чем нужно. Я моргаю, пытаюсь сфокусироваться, но картинка передо мной плывёт. Фонари растягиваются в светящиеся полосы, дорога уходит из-под колёс, и я чувствую - ещё секунда, и я потеряю управление.

- Держи, - шепчу я себе. - Держи, блядь.

Байк ведёт в сторону. Руль дрожит в руках, шипы асфальта скользят под колёсами - то ли лужа, то ли мне кажется. Я наклоняюсь, переношу вес, пытаюсь выровнять. Сердце колотится где-то в горле, адреналин впрыскивает в кровь новую порцию сил.

Я справляюсь.

Чудом. Или привычкой. Или этой чёртовой одержимостью, которая гонит меня вперёд - к ней.

Дорога становится знакомой. Вот поворот, вот тот дом с облупившейся краской, вот забор, который я запомнил ещё в детстве. Я сбавляю скорость. Двигатель рычит тише, будто понимает - мы почти приехали.

Я сворачиваю на нашу улицу.

Темно. Фонари горят тускло, некоторые перегорели - никто не меняет. Я смотрю на окна - тёмные. Все. На кухне, в гостиной, в спальне. Она спит. Наверное. Или делает вид, что спит. Или сидит на кровати, обняв подушку, и смотрит в стену, как тогда, когда я не приходил.

Я паркуюсь у дома. Глушу двигатель. Тишина - такая громкая, что закладывает уши. Я сижу на байке секунду, две, три. Снимаю шлем - холод бьёт в лицо, волосы слиплись от пота, хотя на улице мороз. Или мне просто кажется. Я ничего не чувствую. Ноги ватные, когда я слезаю. Мир качнулся - я хватаюсь за руль, чтобы не упасть. Стою так, дышу. Глубоко. Медленно. В груди - боль. Или это сердце? Я не знаю. Я ничего не знаю.

Ключи дрожат в руках. Я подхожу к двери, вставляю ключ в замок - с третьего раза. Дверь открывается со знакомым скрипом, который всегда бесил её. А меня - нет. Потому что этот скрип - часть дома. Часть нас. В прихожей темно. Темно так, что я чувствую эту темноту кожей - она липкая, густая, она оседает на плечи, на лицо, на руки. Я не включаю свет. Не хочу. Свет - это реальность. А я ещё не готов к реальности.

Я снимаю ботинки. Молния на куртке звенит в тишине - мерзко, громко, навязчиво. Вешаю куртку на крючок.

Я иду на кухню.

Потому что хочу воды. Потому что горло пересохло, язык шершавый, как наждак. Потому что если не выпью - задохнусь. Или мне просто нужно чем-то занять руки, чтобы не бежать наверх, не разбудить её, не сделать что-то, о чём пожалею.

Я толкаю дверь.
И замираю.

Она стоит у холодильника. Прислонившись спиной, смотрит в темноту. В моей футболке - серой, той, которую она стягивает, когда я сплю. Волосы растрёпаны, на ногах - только носки, промокшие, грязные. Она выглядит так, будто её переехали. Или она кого-то переехала.

- Рина? - мой голос хриплый, низкий. Я щурюсь, пытаюсь сфокусироваться. - Ты... что ты здесь делаешь?

Она поднимает голову. Смотрит на меня - и я вижу её лицо. Бледное, опухшее от слёз, глаза красные, опухшие. Она плакала. Долго. Много. А потом я смотрю ниже - и сердце пропускает удар.

Её колени.

Разбиты. Кожа содрана, запекшаяся кровь смешалась с грязью - наверное, падала на улице. Или дома. Я не знаю. Я ничего не знаю.

- Ты... - я делаю шаг, не свожу глаз с её коленей, с царапин на руках, с синяка на плече, который выглядывает из-под ворота футболки. - Ты упала? Чёрт, Рина, ты вся в синяках.

Я протягиваю руку. Хочу коснуться. Хочу проверить, всё ли цело. Хочу...

- Не трогай меня! - кричит она.

Голос срывается, становится громче, чем я ожидал. Я замираю. Смотрю на неё - на её лицо, на котором страх смешался со злостью. На её глаза - в них слёзы, боль, ненависть. Ко мне.

- Что? - я хмурюсь. - Ты чего?

- Я видела тебя, - слова вылетают, как пули. - В клубе. Я видела, как ты сидел с ней. Как она сидела у тебя на коленях. Как целовала тебя. Как ты позволял ей.

Внутри всё обрывается. Так вот оно что. Она была там. Видела. И теперь смотрит на меня так, будто я - чудовище. Которым я и являюсь.

- Рина, - я делаю шаг. - Это не то, что ты думаешь.

- Не подходи! - она отступает назад, вжимается в холодильник. Её руки дрожат, коленки дрожат - разбитые, страшные. - Ты слышишь? Не подходи ко мне!

- Успокойся, - я пытаюсь говорить тихо, но в голосе проскальзывает что-то опасное. Я чувствую это. - Ты пьяна. Я пьян. Давай поговорим завтра.

- Завтра? - она смеётся. Горько, громко, почти истерично. - Ты хочешь поговорить завтра? А где ты был сегодня, Киран? Где ты был весь этот месяц?

Я молчу. Потому что нет ответа. Точнее, ответ есть, но я не могу его произнести. Как эти чёртовы слова, которые застревают в горле.

- Ты делал вид, что меня не существует, - продолжает она. - Ты уходил рано, приходил поздно, не смотрел на меня. А я ждала. Я сидела дома, как дура, и ждала, что ты вернёшься. Что ты обнимешь меня. Что ты скажешь, что всё хорошо.

- Рина...

- А ты посадил на колени какую-то дешёвку! - она кричит, и её голос ломается. - Ты позволил ей целовать себя! Ты не оттолкнул её! Ты... ты...

Она закрывает лицо руками. Я вижу, как дрожат её плечи. Как слёзы текут сквозь пальцы. Я смотрю на её колени - разбитые, в крови. На её руки - в царапинах. На её лицо - бледное, опухшее. Она упала. Она упала, пока меня не было рядом. Она плакала. Она страдала. Из-за меня.

- Завтра я уеду, - шепчет она сквозь пальцы. - Завтра соберу вещи и уеду.

Сердце пропускает удар. Нет. Только не это. Только не она.

- Что? - мой голос становится ледяным.

- Ты слышал, - она поднимает голову, смотрит на меня сквозь слёзы. - Я устала. Я устала быть твоей игрушкой.

- Ты никуда не уедешь, - говорю я. Тихо. Сталь в голосе.

- Посмотрим.

- Ты никуда не уедешь, - повторяю громче.

- Я уеду! - кричит она. - Я уеду, и ты меня больше не увидишь! Никогда!

Я двигаюсь быстрее, чем она может среагировать. Один шаг - и я рядом. Мои руки хватают её за плечи, прижимают к холодильнику. Она бьёт меня кулаками в грудь, но я не чувствую. Не чувствую ничего, кроме паники. Чёрной, липкой паники, которая поднимается изнутри и душит меня.

- Отпусти! - кричит она. - Не после того, как она...

- Замолчи, - рычу я.

- Не замолчу! Ты предал меня! Ты...

- Я сказал, замолчи!

Я трясу её. Слишком сильно. Её голова мотнулась назад, ударилась о холодильник. Она не вскрикнула. Только посмотрела на меня - и я увидел в её глазах то, что ненавижу больше всего. Боль. Которую причинил я.

- Ненавижу тебя! - выплёвывает она. - Ненавижу! Ты слышишь? Я ненавижу тебя, Киран!

Ложь. Я знаю, что ложь. Но она режет так же остро, как правда.

Я не выдерживаю.

Её слова режут меня - каждое, как лезвие. Они впиваются в грудь, в горло, в глаза, которые уже ничего не видят, кроме её лица - бледного, мокрого от слёз, искажённого болью, которую причинил я. Я, чёрт возьми. Я, который клялся, что никогда не сделаю ей больно.

Но я сделал. Снова. Как всегда.

И теперь она стоит здесь, разбитая, пьяная, с содранными коленями, и кричит, что ненавидит меня. А я смотрю на неё и понимаю - если не прикоснусь сейчас, если не почувствую её, я сойду с ума. Окончательно. Бесповоротно.

Я резко притягиваю её к себе. Руки сжимают её талию так сильно, что, наверное, останутся синяки - но мне плевать. Я должен чувствовать её. Должен вдохнуть этот запах. Должен вспомнить, ради чего я ещё дышу.

Мои губы врезаются в её.
Грубо. Жёстко. Почти до крови.
И я чувствую.

Её губы - мягкие, тёплые, несмотря на холод, который она впитала на улице. И вкус - алкоголь, горечь, слёзы. И что-то ещё. То, что делает её Риной. То, без чего я не могу дышать целый месяц. Виски на её губах - она пила. Много. Наверное, одна. Или с кем-то. Я не знаю. Её вкус смешивается с моим, и это пьянит сильнее любого алкоголя, сильнее любой наркоты, которую я глотал последние дни.

Она пытается оттолкнуть меня.

Её ладони упираются мне в грудь, бьют, царапают. Она вырывается, мычит что-то неразборчивое, мотает головой. Но я не отпускаю. Не могу. Мои пальцы вцепляются в её волосы, в эти пряди цвета корицы и мёда, которые снились мне каждую ночь. Я держу её за затылок, фиксирую голову, не даю отвернуться.

- Пусти... - выдыхает она мне в губы.

- Нет, - рычу я в ответ.

Я углубляю поцелуй. Язык проникает в её рот, и она - она стонет. Тихий, сдавленный звук, который она, наверное, пытается сдержать. Но не может. Потому что её тело помнит. Потому что между нами всегда было это - чёртов магнетизм, который невозможно объяснить. Который притягивает нас друг к другу, даже когда мы ненавидим. Её удары становятся слабее. Ладони уже не отталкивают - они сжимают мою рубашку, комкают ткань, притягивают ближе. Её пальцы дрожат - я чувствую эту дрожь на своей груди, на своих рёбрах, на своей шее, когда она касается меня, будто проверяет - настоящий ли я.

Я настоящий. Я здесь. Я вернулся.

Её губы раскрываются под моими, поддаются, тают. Она больше не сопротивляется. Её тело расслабляется, прижимается ко мне - и я чувствую каждый её изгиб, каждую дрожь, каждый вздох. Она пахнет домом. Пахнет мной и собой. Пахнет тем, ради чего стоит жить.

- Скучал, - шепчу я ей в губы. - Так скучал, что с ума сходил.

Она не отвечает. Только стонет - тихо, отчаянно. Её пальцы зарываются в мои волосы, тянут, царапают кожу головы. Больно. Сладко. Идеально.

Я целую её снова. Глубже. Жаднее. Будто хочу выпить её всю - до дна. До последней капли. Будто боюсь, что если оторвусь - она исчезнет. Растворится в этом холодном утре, в этом пьяном бреду, в этой чёрной пустоте, которая была во мне весь этот месяц.

Она отвечает.
Наконец - отвечает.

Её язык встречается с моим, и это не борьба - это танец. Тот самый, который был у нас каждую ночь. Тот самый, который я чуть не уничтожил своей глупостью, своей гордостью, своим чёртовым страхом. Я прижимаю её к холодильнику. Металл холодный, она вздрагивает, но не отстраняется. Только прижимается ближе. Её нога скользит по моей, бедро вжимается в моё - и я чувствую, как она хочет меня. Как её тело горит, несмотря на холод. Как её пальцы дрожат на моей шее.

- Ты ни разу не сказал мне, что любишь меня, - её голос ломается, и я чувствую, как эти слова бьют меня под дых. - Ни разу, Киран. А я говорила. Сотни раз. Тысячи. Я кричала это в пустоту, когда ты не слышал. Шептала в твоё плечо, когда ты спал. Я говорила. Всегда говорила. А ты? Ты даже не...

Она замолкает. Ком в горле душит её - я вижу, как она сглатывает, как её губы дрожат.

- Ты не любишь меня, - шепчет она. - Если бы любил - сказал бы. Это же просто слова. Три слова. Восемь букв. Это так легко.

- Не легко, - мой голос низкий, хриплый, чужой. Я смотрю куда-то в сторону - на стену, на раковину, на что угодно, только не в её глаза.

- Что? - она не верит.

- Я не умею, - выдыхаю я. Слова царапают горло, как битое стекло. - Я не умею говорить это. Никому. Никогда.

- Никогда? - её голос полон боли.

- Мои родители не говорили мне, - я сглатываю, чувствую, как кадык ходит ходуном. - Ни разу. Я не помню, чтобы мать обняла меня. Отец... он называл меня ошибкой. Говорил, что я сломанный. Что во мне ничего нет. Ничего, кроме злости.

- Киран...

- Марк говорил мне, что меня нельзя любить, - продолжаю я, потому что если остановлюсь - не смогу больше никогда. - Что я монстр. Что я заслуживаю только боль.

- Это неправда, - шепчет она.

- Может, и нет, - я наконец смотрю на неё. В её глазах - слёзы, жалость, любовь. Любовь, которую я не заслужил. - Но я не умею говорить эти слова. Я не знаю, как. Когда я пытаюсь - они застревают. Душат меня. Я чувствую себя... слабым.

- Любить - это не слабость, - она касается моей щеки. - Это сила.

- Не для меня, - я качаю головой. - Для меня любовь - это когда болит. Когда ты боишься, что человек уйдёт. Когда ты готов убить любого, кто посмотрит на него. Когда ты не можешь дышать, если его нет рядом.

- Это и есть любовь, - шепчет она. - То, что ты описал - это любовь.

- Тогда почему я не могу сказать это? - я сжимаю её пальцы своей рукой. Крепко, до хруста. - Почему эти слова не выходят? Я чувствую это. Я чувствую это так сильно, что готов разорвать себя на части. Но я не могу...

- Ты боишься, - она смотрит в мои глаза. - Боишься, что если скажешь - я уйду. Или что слова потеряют смысл. Или что ты станешь уязвимым.

- Да, - я выдыхаю, будто гора с плеч. - Да. Всё это. Я боюсь. Я чёртов трус.

- Ты не трус, - она касается моих губ. - Ты просто сломанный.

- Тогда не уходи, - шепчу я. - Не уходи от меня, Рина.

- Как я могу остаться, если ты даже не скажешь, что любишь меня? - слёзы текут по её щекам. - Я не прошу клятв. Не прошу признаний при всех. Я просто хочу услышать это один раз. Один раз, Киран.

- Не могу, - мой голос ломается. - Я не могу, Рина. Не сейчас. Я пьян. Я злой. Я... я не хочу, чтобы эти слова прозвучали как оправдание. Как попытка тебя удержать. Они должны быть настоящими.

- А когда они станут настоящими? - она почти кричит. - Когда ты протрезвеешь? Когда перестанешь бояться? Когда я умру?

- Не говори так, - я сжимаю её сильнее.

- А что мне говорить? - она вырывается, отступает на шаг. - Ты молчишь месяц. Ты делаешь вид, что меня нет. Ты сажаешь на колени другую девушку. А когда я пытаюсь уйти - ты целуешь меня и говоришь, что не можешь сказать, что любишь меня, потому что боишься?

- Рина...

- Значит, не любишь, - она сползает по холодильнику на пол. - Если бы любил - переступил бы через свой страх. Ради меня.

- Ты не понимаешь, - я опускаюсь рядом с ней на колени.

- Не прикасайся!

- Рина...

- Ты не любишь меня! - кричит она. - Ты никогда не любил! Я была для тебя игрушкой! Удобной, всегда под рукой, всегда готовой простить!

- Хватит, - мой голос становится низким, опасным.

- Хватит? - она убирает руки от лица, смотрит на меня. В её глазах - боль, злость, отчаяние. - Ты говоришь мне хватит? Ты, который...

Я не даю ей закончить.

Я хватаю её за плечи, прижимаю к холоднику. Грубо. Больно. Она ударяется затылком, но не чувствует ничего - только моё дыхание на своём лице, только мой запах, только мою злость, которая смешивается с её.

- Ты хочешь услышать? - рычу я. - Хочешь, чтобы я сказал эти слова?

- Да, - выдыхает она. - Хочу.

- Я люблю тебя, - говорю я. Грубо, зло, как проклятие. - Люблю. Довольна?

- Это не так, - шепчет она. - Это не так должно звучать.

- А как? - я наклоняюсь ближе. Мои зубы впиваются в её нижнюю губу - не нежно, почти до крови. Она вздрагивает, но не отстраняется. Только смотрит на меня - испуганно и жадно одновременно. - Как я должен сказать это, чтобы ты поверила?

- Не знаю, - её голос дрожит. - Но не так.

Я смотрю на неё. На её губы - припухшие, с моим укусом, с капелькой крови, которая выступила на нижней. На её щёки - мокрые от слёз, раскрасневшиеся. На её лоб - там, где я оставлял поцелуи, когда она засыпала у меня на груди. На её шею - длинную, тонкую, с бьющимся пульсом, который я чувствую даже отсюда.

И я понимаю - она права. Не так. Совсем не так.

Я не умею говорить нежно. Не умею быть мягким. Меня не учили этому. Всё, что я знаю о любви - это боль, кровь, крики, темнота. Но ради неё... ради неё я попробую. В моей голове играет песня Kill me with your touch - Axel St. Patience. Я наклоняюсь. Медленно. Впервые за эту ночь - не грубо, не требовательно. Мои губы касаются её губ - легко, почти невесомо. Она вздрагивает - от неожиданности, наверное. Или от того, что я другой.

- Я люблю целовать твои губы, - шепчу я ей в рот. - Мягкие. Тёплые. Они пахнут мятой и тобой. Я люблю, когда ты улыбаешься ими. И когда кусаешь, когда злишься. Я люблю твои губы, Рина.

Она не двигается. Только смотрит на меня - широко открытыми глазами, в которых застыло удивление. Я целую её щеку. Правую. Потом левую. Слёзы солёные на моих губах, но мне не противно. Это её слёзы. Они часть её.

- Я люблю твои щёки, - шепчу я. - Когда ты краснеешь. Когда плачешь. Когда смеёшься, и на них появляются ямочки. Я люблю, когда ты трёшься щекой о мою грудь, когда засыпаешь. Я люблю каждую твою родинку, каждую веснушку.

Её губы дрожат. Она хочет что-то сказать, но не может. Или не хочет.

Я целую её лоб. Долго. Нежно. Провожу губами по гладкой коже, вдыхаю её запах - тот самый, от которого у меня темнеет в глазах.

- Я люблю твой лоб, - говорю я. - Потому что ты морщишь его, когда думаешь. Когда переживаешь. Когда злишься на меня. Я люблю гладить его, когда ты спишь. Я люблю всё, что связано с тобой.

- Киран... - шепчет она, и её голос ломается.

- Я не закончил, - я целую уголок её глаз. Там, где слёзы скатываются быстрее всего. - Я люблю твои глаза. Я люблю, когда они смеются. Когда горят злостью. Когда смотрят на меня - с ненавистью или с любовью. Мне всё равно. Лишь бы смотрели.

Она всхлипывает. Тихо, почти беззвучно.

Я спускаюсь к её шее. Целую ямочку у основания - туда, где бьётся пульс. Быстро, испуганно. Она выгибается, пальцы вцепляются в мои волосы.

- Я люблю твою шею, - шепчу я в кожу. - Люблю, когда ты запрокидываешь голову, когда я целую тебя здесь. Люблю этот звук, который ты пытаешься сдержать, но не можешь.

Она стонет. Громко, отчаянно. Её пальцы сжимают мои волосы, тянут - не больно, нет. Требовательно.

- Я люблю твои стоны, - говорю я, поднимая голову. Смотрю на неё - в её глаза, полные слёз, любви, желания. - Люблю, когда ты кричишь моё имя. Когда молчишь, потому что боишься, что кто-то услышит. Я люблю каждый звук, который ты издаёшь, Рина.

- Киран... - она плачет. Но не от боли. Не от обиды.

Я целую её снова. В губы. Теперь - нежно. Почти ласково. Как целуют самое дорогое, что есть в жизни. Как целуют чудо.

- Я люблю тебя, - шепчу я. И в этот раз - мягко. Тихо. По-настоящему. - Всю. Полностью. Твои руки, которыми ты обнимаешь меня, когда думаешь, что я сплю. Твои ноги, которыми ты переплетаешься с моими по ночам. Твой живот, который я целую, когда ты грустишь. Твою грудь, которую я люблю. Твои бёдра, твои колени, твои пальцы. Всё. Каждый миллиметр твоего тела. Каждый кусочек твоей души.

Она плачет. Слёзы текут по её щекам, попадают на наши губы, смешиваются с поцелуями.

- Я люблю, когда ты злишься, - продолжаю я. - Потому что даже злая ты - моя. Я люблю, когда ты молчишь. Потому что даже в тишине я слышу тебя. Я люблю, когда ты спишь. Потому что тогда я могу смотреть на тебя и не бояться, что ты увидишь, как я на это смотрю.

- Киран... - её голос дрожит, ломается. - Зачем ты... почему сейчас...

- Потому что ты хотела услышать, - я глажу её щёку большим пальцем, стираю слёзы. - Потому что я дурак, который не умеет говорить. Но я учусь. Ради тебя.

- Не останавливайся, - шепчет она.

- Не буду, - я целую её в уголок губ. - Я люблю тебя, Рина. Я люблю тебя больше, чем этот мир. Больше, чем свою жизнь. Больше, чем всё, что у меня есть. Ты - единственное, ради чего я просыпаюсь по утрам. Единственное, ради чего готов умереть. И жить.

Она смотрит на меня - и в её глазах больше нет сомнений. Нет страха. Нет боли. Только любовь. И слёзы, которые всё ещё текут по щекам, но теперь - другие. Светлые. Очищающие.

- Киран... - шепчет она.

Я не даю ей закончить. Потому что знаю - она скажет что-то, от чего я растаю окончательно. А я ещё не готов. Я хочу чувствовать её. Каждым сантиметром своей разбитой, пьяной, чёртовой души.

Я подхватываю её на руки.

Она невесомая - худая, дрожащая, вся в моей футболке. Прижимается ко мне, обхватывает руками шею, утыкается носом в мою ключицу. Вдыхает - жадно, будто боится, что я исчезну.

- Держись, - шепчу я.

Я несу её наверх. Ступеньки скрипят под тяжестью нас двоих - но я не чувствую усталости. Не чувствую ничего, кроме тепла её тела, кроме её дыхания на своей шее, кроме того, как её пальцы гладят мои волосы.

Наша спальня. Наша кровать. Наш мир.

Я опускаю её на простыни, сам ложусь рядом. Смотрю на неё - растрёпанную, мокрую от слёз, с разбитыми коленями, с красными глазами. Она самая красивая. Всегда. Даже сейчас. Даже разбитая. Даже моя.

- Откуда раны? - спрашиваю я, касаясь пальцами её колен. Кожа содрана, запекшаяся кровь, синяки. Внутри всё сжимается.

- Упала, - она отводит взгляд. - Со ступенек.

- С каких ступенек?

- С наших. Я... я хотела воды. Была пьяная. Не удержалась.

Я закрываю глаза. Представляю, как она падает. Как летит в темноте, не за что зацепиться. Как ударяется коленями, руками, спиной. Как больно ей. Как страшно. Одна. А меня нет рядом.

- Испугалась? - спрашиваю я, открывая глаза.

- Очень, - она сглатывает. - Думала, что сломала что-нибудь. Но нет. Только синяки.

- Зачем ты пила? - шепчу я.

- А ты? - её голос становится твёрже. - Зачем ты пил? Зачем ты был в клубе? Зачем... - она замолкает, кусает губу. - Зачем ты держал её на коленях?

Я чувствую, как её тело напрягается. Как она ждёт ответа. Боится его. И хочет одновременно.

- Думал, что смогу, - говорю я. Правду. Потому что врать ей больше не могу. - Думал, что проверю себя.

- Что проверить?

- Чувствую ли я что-то к другой. Могу ли заменить тебя.

Она замирает. Даже дышит тише. Я смотрю в потолок, потому что не могу смотреть в её глаза.

- И? - её голос - как лезвие. Тонкое, острое.

- Нет, - я поворачиваюсь к ней. Смотрю в эти зелёные глаза, которые свели меня с ума. - Не могу. Она для меня - пустое место. Я даже не помню её лица. Не помню, как её зовут. Она могла делать что угодно - я не чувствовал ничего.

- А меня чувствуешь?

- Слишком сильно, - я касаюсь её щеки. - Слишком. Это разрывает меня на части.

Она молчит. Смотрит на меня. В её глазах - боль, надежда, любовь.

И что-то ещё. Какая-то детская беззащитность, от которой у меня сжимается сердце. Она - такая сильная и такая хрупкая одновременно. Моя Рина.

Я сажусь на кровати. Провожу рукой по лицу, прогоняя остатки тумана. В голове всё ещё шумит, но мысль одна - чёткая, как удар ножа. Ей больно. Она упала. И я должен это исправить.

- Где аптечка? - спрашиваю я.

- В ванной, - она смотрит на меня удивлённо. - Киран, не надо...

- Сиди, - я встаю. - Не двигайся.

Я иду в ванную. Пол холодный под босыми ногами, в голове гудит, но руки действуют сами - открывают шкафчик, достают пластиковый контейнер с красным крестом. Дома всегда была аптечка. Я проверял. После того, как в первый раз порезала палец на кухне. После того, как у неё поднялась температура. После того, как я понял - она будет здесь. Долго. Навсегда.

Возвращаюсь в спальню. Она сидит на кровати, поджав ноги, обхватив колени руками. Смотрит на меня - и в её глазах что-то меняется. Словно она видит меня впервые. Или узнаёт заново. Я сажусь рядом. Открываю аптечку - там бинты, пластыри, мази, перекись. Всё, что нужно. Мои руки дрожат - не от похмелья, не от наркоты. От того, что я боюсь сделать ей больно.

- Дай посмотреть, - говорю я, касаясь её ноги.

Она не сопротивляется. Позволяет мне вытянуть её ногу, положить себе на колени. Я смотрю на разбитые колени - кожа содрана, запекшаяся кровь смешалась с грязью. Синяки уже начинают расплываться - фиолетовые, жёлтые, страшные.

- Чёрт, Рина, - шепчу я. - Как ты так?

- Я же сказала - упала, - она отводит взгляд.

Я беру вату. Смачиваю перекисью. Пальцы дрожат, когда я подношу вату к её колену.

- Будет больно, - предупреждаю я.

- Знаю, - она сжимает простыню.

Я касаюсь раны.

Перекись шипит - белая пена заполняет содранную кожу. Рина вскрикивает. Громко, остро, как пощёчина. Её тело выгибается, нога дёргается, и я чувствую, как она вцепляется в моё плечо ногтями.

- Больно! - кричит она. - Киран, больно!

- Тише, - я дую на рану. Воздух касается воспалённой кожи, и она вздрагивает - но уже тише. Я дую снова - медленно, осторожно, как учили когда-то в детстве. Или не учили. Я просто делаю то, что чувствую. - Терпи, маленькая. Почти готово.

Она закусывает губу, из глаз текут слёзы - но теперь не от обиды, не от злости. От боли. Физической, острой, настоящей. И я чувствую себя чудовищем, потому что именно я должен был быть рядом. Именно я должен был подхватить её на лестнице. Именно я должен был...

- Почему тебя не было? - шепчет она, будто прочитав мои мысли. - Почему ты не пришёл раньше?

Я молчу. Не могу ответить. Потому что ответ - грязный, мерзкий, трусливый. Я боялся. Я боялся признать, что нуждаюсь в ней так сильно, что это убивает меня. Я обрабатываю второе колено. Она снова вскрикивает - но тише. Потом дышу на рану, и она затихает. Только всхлипывает - тихо, по-детски.

Я достаю пластырь. Отрываю защитный слой, аккуратно наклеиваю на разбитую кожу. Разглаживаю пальцами, чтобы держался крепче.

- Вторая, - командую я.

Она протягивает другую ногу. Я повторяю - перекись, её крик, мой воздух, пластырь. Руки двигаются увереннее, хотя внутри всё дрожит. Потому что я должен сделать это правильно. Должен. Ради неё. Я убираю аптечку на пол. Ложусь рядом, притягиваю её к себе. Она не сопротивляется - наоборот, прижимается, вжимается в меня, будто хочет стать частью моего тела.

Её дыхание постепенно выравнивается. Слёзы высыхают на щеках, пальцы перестают дрожать. Она устала. Я чувствую это по тому, как её тело расслабляется, как тяжелеют веки, как она перестаёт бороться - с собой, со мной, с этим миром.

- Спи, - шепчу я. - Я здесь.

- Не уходи, - бормочет она, уже проваливаясь в сон.

- Никуда не уйду, - обещаю я.

Она засыпает. Быстро, как ребёнок - будто выключили свет. Её лицо становится спокойным, беззащитным, красивым. Я смотрю на неё несколько минут - на ресницы, которые отбрасывают тени на щёки, на приоткрытые губы, на разметавшиеся по подушке волосы.

Потом натягиваю одеяло - на неё, на себя. Обнимаю крепче, зарываюсь носом в её макушку. Пахнет домом. Пахнет мной и собой. Пахнет тем, ради чего стоит просыпаться.

Я закрываю глаза. И проваливаюсь в темноту.
Я просыпаюсь от холода.

Резко, будто кто-то вылил ведро ледяной воды. Сердце колотится где-то в горле, руки хватают пустоту - там, где должна быть она. Простыни остывшие, подушка смятая, но холодная. Её нет.

Я сажусь на кровати. В комнате темно - только свет с улицы пробивается сквозь шторы, рисует бледные полосы на полу. Я смотрю на дверь - она приоткрыта.

- Рина? - зову тихо.

Никто не отвечает.

Паника поднимается изнутри, чёрная, липкая, душащая. Я срываюсь с кровати, не чувствуя ног, не чувствуя холода, ничего. Вылетаю в коридор - темно. Свет в ванной - пробивается из-под двери.

Я бегу туда. Дверь не заперта - я толкаю её.

Она стоит на коленях перед унитазом. Вся бледная, волосы слиплись, руки дрожат. Её выворачивает - тяжело, с хрипом, с кашлем. Я слышу этот звук - и внутри всё переворачивается. Не от брезгливости. От страха. От того, что ей плохо, а я спал.

- Рина, - я опускаюсь рядом с ней на колени.

- Не смотри, - шепчет она, вытирая рот тыльной стороной ладони. - Пожалуйста, не смотри. Это отвратительно.

- Мне не противно, - говорю я.

- Это противно, ты врешь мне.

- Никогда не врал тебе, - я касаюсь её спины. Глажу - медленно, круговыми движениями, как делал когда-то, когда её тошнило после той вечеринки у Дамира. - Ты перебрала с алкоголем.

- Я знаю, - она снова наклоняется над унитазом. Её тело содрогается, но ничего не выходит - только сухие, мучительные спазмы. - Думала... думала, что уже всё вышло.

- Не всё, - я встаю. Открываю кран - вода льётся холодная, живая. Смачиваю полотенце - то, что висит на крючке. Её. С мягким ворсом, которое она любит.

Она смотрит на меня - испуганно, виновато.

- Киран, не надо... я сама...

- Заткнись, - говорю я мягко. - И открой рот.

Я снова сажусь рядом. Протягиваю ей стакан с водой, который успел налить. Она берёт дрожащими руками, пьёт маленькими глотками. Я держу полотенце наготове.

- Прополощи, - командую я.

Она выполняет - набирает воду в рот, полощет, выплёвывает в унитаз. Я вытираю ей лицо - лоб, щёки, подбородок. Полотенце тёплое, влажное. Она закрывает глаза - и я вижу, как её тело постепенно перестаёт дрожать.

- Ещё, - говорю я.

Она пьёт снова. Теперь уже не маленькими глотками - жадно, будто боится, что вода кончится. Я жду. Потом забираю стакан, ставлю на край раковины.

- Лучше? - спрашиваю.

- Немного, - шепчет она. - Голова кружится.

- Это от алкоголя, - я вытираю её лицо снова. Провожу полотенцем по шее, по плечам. - И от того, что ты упала. Возможно, сотрясение.

- Не говори страшные вещи, - она кривится.

- Я врач? - я почти усмехаюсь. - Нет. Но если завтра не пройдёт - поедем в больницу.

- Не поеду.

- Поедешь, - мой голос становится твёрже.

Она открывает глаза. Смотрит на меня - устало, но с вызовом.

- Ты не мой папочка.

- И слава богу, - я вытираю ей руки. Пальцы - тонкие, холодные, с царапинами на костяшках. - Потому что я делаю с тобой такие вещи, которые папочки не делают, со своими дочерями.

Она слабо улыбается.

- Придурок.

Я помогаю ей подняться. Она всё ещё шатается, но уже не так сильно - вода и свежий воздух сделали своё дело. Я обхватываю её за талию, прижимаю к себе. Она кладёт голову мне на плечо, и мы идём обратно в спальню - медленно, как два старика, которые прошли вместе долгую жизнь.

Я укладываю её на кровать. Она падает на подушку, закрывает глаза, и я вижу, как её тело расслабляется, как она тает в мягкости простыней. Я ложусь рядом, натягиваю одеяло на нас обоих.

- Иди сюда, - командую я, раскрывая руки.

Она не сопротивляется. Пододвигается ближе, утыкается носом в мою грудь, обхватывает меня ногами, руками, всем телом. Как коала. Моя маленькая, тёплая, пьяная коала.

- Ты холодная, - говорю я, проводя рукой по её спине. - Вся дрожишь.

- Это ты меня не греешь, - бормочет она в мою рубашку.

- Не грею? - я усмехаюсь. - Я тебя сейчас так согрею, что ты забудешь, как тебя зовут.

- Попробуй, - шепчет она, и в её голосе проскальзывает что-то дразнящее.

Я прижимаю её крепче. Провожу ладонями по её спине, по бокам, по голым ногам - там, где нет пластырей. Она вздрагивает, но не от холода. Я чувствую, как её тело начинает нагреваться - медленно, постепенно, будто я разжигаю огонь в камине.

- Киран, - шепчет она.

- М?

- Твои руки... они везде.

- А ты хотела, чтобы я грел тебя только в одном месте? - я почти смеюсь. - Так не работает, маленькая. Тепло должно быть везде.

- Ты извращенец, - бормочет она, но не убирает мои руки.

- Я мужчина, который не трогал свою женщину целый месяц, - говорю я, зарываясь носом в её волосы. - И теперь мне нужно наверстать упущенное. Во всех смыслах.

Она поднимает голову. Смотрит на меня - сонными, но уже чуть более живыми глазами.

- Ты сейчас о чём? О том, как меня греть?

- И о том тоже, - я провожу пальцем по её губам. - Но не только.

Она смотрит на меня - сонно, но с этим её огоньком, который не гаснет даже после всего. Я хочу сказать что-то ещё. Хочу сделать что-то ещё. Но её глаза закрываются. Дыхание становится глубже. Она проваливается в сон - прямо в моих руках, на моей груди, с моими пальцами на её губах.

- Спи, - шепчу я. - Завтра поговорим.

Она не отвечает. Только прижимается ближе.

Я обнимаю её. Чувствую, как её тело расслабляется, как тяжелеет, как она становится совсем беззащитной - моей, только моей. Я закрываю глаза и позволяю темноте забрать меня.

Утро. Свет пробивается сквозь шторы - бледный, осенний, холодный. Но мне не холодно. Потому что она рядом. Моя Рина. Она спит, свернувшись калачиком, её голова на моей руке, волосы разметались по подушке, по моему плечу, по моей груди. Она выглядит такой спокойной, такой тихой, такой... своей. Я смотрю на неё несколько минут. На пластыри на коленях, которые я наклеил ночью. На синяки, которые уже начали менять цвет - с фиолетового на жёлтый. На её губы - приоткрытые, чуть припухшие от моего укуса. На ресницы - длинные, тёмные, они чуть дрожат, когда ей снится что-то.

Я не хочу её будить. Хочу лежать так вечно - чувствовать её тепло, её дыхание, её запах. Хочу забыть про весь этот месяц. Про клуб, про виски, про наркоту, про ту девушку, имени которой не помню. Хочу, чтобы осталось только это - мы. Наша кровать. Наш дом.

Телефон вибрирует.

Резко, громко, навязчиво. Я вздрагиваю - и чувствую, как Рина дёргается во сне. Её лицо искажается - она не просыпается, но сон становится тревожным.

Телефон снова вибрирует. Кто-то настойчивый. Или просто идиот, который не понимает, что люди спят. Я медленно тянусь к тумбочке. Осторожно, чтобы не разбудить её. Телефон лежит на краю - её розовый чехол, потрескавшийся по углам, экран горит ярким светом. Я беру его, смотрю на дисплей. Незнакомый номер. Без имени.

Телефон снова вибрирует - и Рина просыпается.

Она шевелится, трёт глаза, смотрит на меня сонно, непонимающе. Потом переводит взгляд на телефон в моей руке.

- Кто? - шепчет она.

- Не знаю, - я протягиваю ей телефон.

Она берёт его - пальцы ещё дрожат, но уже не так сильно, как ночью. Подносит к уху. Я сзади прижимаюсь к её спине - теснее, обнимаю за талию, зарываюсь носом в её шею. Она пахнет сном, пахнет мной, пахнет домом. Я целую её в плечо - лёгко, почти невесомо. Она вздрагивает - но не отодвигается.

- Алло? - её голос хриплый, сонный, низкий. Такой, от которого у меня внутри всё переворачивается.

Из динамика доносится женский голос. Я не разбираю слов, но слышу интонацию - бодрую, даже весёлую.

- Да? - переспрашивает она, приходя в себя. - Со мной всё хорошо. Я ещё сплю.

Пауза. Голос в трубке становится громче - я слышу его отчётливее.

- Рина, ты вчера убежала так быстро, я даже не успела спросить, доехала ли ты. Ты как? Ничего не сломала?

Я поднимаю голову. Смотрю на экран телефона - незнакомый номер. Слушаю голос - низкий, с лёгкой хрипотцой, с такими нотками, которые мне кажутся знакомыми.

- Милли, - говорит Рина. В её голосе - удивление и какая-то тёплая нотка. - Всё хорошо. Правда. Я... я просто упала с лестницы. Но уже всё заживает.

Милли.

Я замираю. Имя всплывает в памяти - тёмные волосы, короткая стрижка, татуировки на пальцах, чёрная кожаная куртка. Девушка, которая работала в клубе. Девушка, которая переспала с Раяном. Девушка, которая не верит, что он любит её.

Девушка, с которой Милли уехала вчера.
Та самая девушка Рина.

Я улыбаюсь. Не могу сдержать улыбку - она расползается по лицу, несмотря на тяжесть в голове, несмотря на остатки виски в крови. Вот значит с кем уехала Милли. С Риной. С моей Риной.

А Раян вчера чуть с ума не сошел. Сидел в клубе, пил виски, сжимал стакан так, что тот трещал, и говорил: Она уехала с какой-то девушкой. Я видел. И глаза у него были такие, будто мир рухнул. Я тихо смеюсь. В плечо Рины, чтобы не было слышно в трубку. Она вздрагивает, поворачивает голову, смотрит на меня - удивлённо, вопросительно.

Я качаю головой. Жестом показываю - продолжай. Она пожимает плечами, но возвращается к разговору.

- Да нет, - говорит она в трубку. - Я не одна. Киран... он вернулся. Всё нормально.

Голос Милли в трубке становится тише - она что-то спрашивает, но я не слышу. Мне и не нужно. Я смотрю на Рину - на её спутанные волосы, на её сонное лицо, на её губы, которые шевелятся, отвечая на вопросы этой девушки. И думаю о том, как Раян будет ржать, когда узнает. Или не ржать. Наверное, будет злиться. Или ревновать. Или то, и другое.

- Да, я тоже рада, что встретила тебя, - говорит Рина. - Спасибо тебе за тот вечер. Ты... ты очень помогла мне.

Я прижимаюсь к её шее снова. Целую - чуть дольше, чуть настойчивее. Она вздрагивает, зажимает трубку рукой, шипит на меня:

- Киран, не мешай.

Я усмехаюсь. И не слушаюсь.

- Ладно, - говорит Рина в трубку. - Я позвоню тебе позже. Да. Обязательно. Пока.

Она сбрасывает вызов. Кладёт телефон на тумбочку. Поворачивается ко мне - и я вижу в её глазах усталость, но уже не ту, чёрную, которая была ночью. Другую. Светлую. Усталость человека, который выспался - хотя бы немного.

- Чего ты смеёшься? - она щурится, тычет меня пальцем в грудь. - Я серьёзный разговор вела, а ты...

Я не могу остановиться. Смех вырывается из меня - хриплый, пьяный ещё, но настоящий. Впервые за этот месяц - настоящий.

- Ты даже не представляешь, - говорю я, вытирая глаза. - Насколько это смешно.

- Что смешно? - она садится на кровати, натягивает одеяло на голые плечи. Смотрит на меня - сонная, растрёпанная, злая. Красивая.

- Раян, - выдыхаю я. - Вчера в клубе. Он сидел, пил виски, сжимал стакан так, что тот трещал. И говорит мне: Я видел Милли. Она уехала с какой-то девушкой. Села в машину и уехала.

Рина моргает. Ещё не понимает.

- И что?

- А то, - я поворачиваюсь к ней, подпираю голову рукой. - Что он весь вечер ревновал. Думал, что Милли перешла на девушек. Потому что секс с ним был такой ужасный, что она решила поменять ориентацию.

- Что?! - Рина вытаращивает глаза.

- Да, - я усмехаюсь. - Он серьёзно. Говорит: Секс со мной нравится всем. Всем! А она уехала с девушкой. Значит, я что-то делаю не так.

- Он идиот, - Рина качает головой, но я вижу, как уголки её губ подрагивают.

- Полный, - соглашаюсь я. - Но дело не в этом. Понимаешь? Он ревновал весь вечер. Страдал. Пил. Сжимал стакан. А она, - я киваю на её телефон, - она в это время была с тобой. Той самой какой-то девушкой.

Рина замирает. Смотрит на меня. Потом на телефон. Потом снова на меня.

- То есть... - она начинает улыбаться. - То есть я - та самая девушка, из-за которой Раян ревновал?

- Ты, - я киваю. - Моя маленькая, пьяная, Рина. Которая уехала из клуба с Милли и случайно разрушила душевное равновесие моего лучшего друга.

Она смеётся. Громко, заливисто, откидывая голову назад. Её волосы рассыпаются по подушке, по плечам, по голой груди, которую я вчера так и не успел толком разглядеть.

- Это... это самая смешная вещь, которую я слышала, - говорит она, вытирая выступившие слёзы. - Он правда думал, что Милли перешла на девушек?

- Правда, - я усмехаюсь. - И он был готов искать её по всему городу. Выяснять, в чём проблема. Предлагать терапию.

- Какую терапию? - она прыскает со смеху.

- Сексуальную, наверное, - я пожимаю плечами. - Чтобы доказать, что он хорош.

Рина смеётся. Заливисто, громко, от души. Её голова запрокидывается назад, волосы рассыпаются по подушке, по моей руке, по её голым плечам. Я смотрю на неё - на её улыбку, на ямочки на щеках, на глаза, которые блестят даже сквозь остаточную усталость. Она красивая. Чёрт возьми, она такая красивая, когда смеётся.

- Он идиот, - выдыхает она. - Полный идиот.

- Полный, - соглашаюсь я.

И тут на кровать прыгает Милка.

Коричневая молния, пушистый ураган, который носится по дому, когда хочет есть. Она приземляется прямо на ноги Рины - мягкими лапами, но с такой неожиданностью, что Рина вздрагивает всем телом.

- А-а-а! - кричит она.

Кошка, услышав этот крик, сама пугается. Её спина выгибается дугой, шерсть встаёт дыбом, глаза становятся огромными, как блюдца. Она делает тот самый задом наперёд прыжок - будто её подбросили на батуте - и слетает с кровати. Милка приземляется на пол, со свистом несётся к двери, по пути задевает когтями ковёр, и исчезает в коридоре.

Я смотрю на дверь, куда она умчалась. Потом на Рину. Потом снова на дверь.

Рина сидит с широко раскрытыми глазами, прижимая руку к груди. Её дыхание сбилось, лицо застыло в испуге. Она выглядит так, будто только что увидела призрака.

- Ты... - начинаю я, и меня прорывает.

Я смеюсь. Громко, раскатисто, до слёз. Хватаюсь за живот, потому что он болит от смеха, падаю на подушку, утыкаюсь лицом в неё, чтобы заглушить этот рёв.

- Ты чего? - Рина смотрит на меня как на сумасшедшего. - Киран, ты чего смеёшься?

- Ты... - выдыхаю я, пытаясь взять себя в руки. - Ты испугала кошку.

- Я испугала кошку?! - она возмущённо поднимает бровь. - Это она меня испугала! Она прыгнула на меня!

- Ты закричала так, - я вытираю слёзы, которые выступили от смеха. - Что она испугалась больше, чем ты. Ты видела её морду? Она вылетела из комнаты, как ракета.

- Она правда испугалась? - Рина начинает улыбаться, но в её глазах ещё теплится остаточное смущение.

- Правда, - я киваю, вытирая выступившие слёзы. - Ты видела, как она вылетела? Я думал, она сквозь стену пробьёт.

- Бедная Милка, - Рина уже не скрывает улыбку. - Я её так напугала.

- Она, скорее всего, хотела напомнить, что голодная, - я смотрю на дверь, куда умчалась кошка. - Что пора завтракать. А в итоге получила психологическую травму.

- Психологическую травму? - Рина поднимает бровь. - От того, что я закричала?

- От того, что ты закричала как банши, - поправляю я. - Она теперь будет бояться прыгать на кровать.

Рина поднимается с кровати. Медленно, плавно, как кошка - только что испуганная, а теперь хищная. Моя рубашка на ней - серая, слишком большая, сползает с плеча, открывая ключицу, шею, начало груди. Волосы падают на лицо - спутанные, сонные, чёртовски сексуальные.

Она смотрит на меня. В её глазах - уже не испуг. Не смущение. Что-то другое. Тёмное. Требовательное. Голодное.

Я замираю.

Она ставит колено на кровать. Потом второе. Подбирается ко мне, и я чувствую, как простыни проминаются под её весом. Она нависает надо мной - и я смотрю на неё снизу вверх. На её лицо. На её губы. На её глаза.

Она садится на мои бёдра.

Медленно. Плавно. Её тело прижимается к моему - и я чувствую её тепло даже через одеяло, даже через свою рубашку, которая на ней, даже через свою кожу, которая помнит каждый миллиметр её тела.

Я не дышу.

Её руки ложатся мне на грудь. Пальцы - тонкие, с царапинами на костяшках - гладят, дразнят, оставляют горячие дорожки на моей коже через тонкую ткань футболки. Она наклоняется. Её волосы падают на моё лицо - пахнут сном, пахнут мной, пахнут чем-то сладким, от чего у меня внутри всё переворачивается.

Её губы касаются моего уха.

- Трахни меня, Киран, - шепчет она. - Или я сделаю это сама.

РЕБЯТКИ, как вам глава?
Я так сильно СОСКУЧИЛАСЬ за это время 🥹Если понравилась - не забудьте поставить ЗВЁЗДОЧКУ и оставить КОММЕНТАРИЙ, я обожаю их читать! А ещё жду вас в своём телеграм-канале Кира Минаевская - можете найти его через поиск в тг или по ССЫЛКЕ в описании моего Профиля на Ватпаде.

Люблю вас 💛