Ранимая одержимость

Bathroom — Montel Fish
Obsessed — Zandros
Who do you want — Ex Habit

РИНА

Я просыпаюсь от света.
Он пробивается сквозь шторы — золотистый, утренний, живой. Не тот бледный, который вчера резал глаза. Другой. Тёплый. Он ложится на простыни, на подушку, на его лицо — на лицо Кирана, который спит рядом.

Он спит.
Я смотрю на него и не могу отвести взгляд.

Ресницы — тёмные, длинные, отбрасывают тени на скулы. Губы — чуть приоткрытые, расслабленные. Челюсть — уже не сжатая, не каменная, как обычно. Он выглядит моложе во сне. Спокойнее. Почти беззащитным.

Таким, каким я его вижу только по утрам. Таким, за которого я готова убивать.

Моё тело ноет. Приятно, сладко, тяжело. Я чувствую каждый миллиметр своей кожи — там, где он касался меня вчера. Где целовал. Где сжимал. Где оставлял следы, которые будут проходить ещё несколько дней.

Я закрываю глаза — и воспоминания накрывают меня с головой.

Как он подхватил меня на руки на кухне — пьяный, злой, дрожащий. Как нёс наверх, будто я ничего не весила. Как опустил на кровать, смотрел на меня так, будто я — последнее чудо на земле.

Как целовал.

Не так, как обычно — грубо, жадно, требовательно. По-другому. Медленно. Глубоко. Будто пробовал меня на вкус заново. Будто боялся, что я исчезну.

Как снимал с меня свою футболку — осторожно, чтобы не задеть пластыри на коленях. Как целовал каждый синяк. Каждую царапину.

Как вошёл в меня.

Медленно. Так медленно, что я сходила с ума. Смотрел в глаза — не закрывал свои, не отворачивался. Хотел видеть моё лицо. Хотел слышать мои стоны. Я вцеплялась в его спину ногтями, оставляла красные полосы на бледной коже. Он не жаловался. Наоборот — просил сильнее. Хотел чувствовать боль. Или хотел, чтобы я чувствовала, что он — здесь. Со мной.

Он двигался во мне — ритмично, глубоко, невыносимо сладко. Сжимал мои ноги так, что, наверное, останутся синяки. Шептал моё имя снова и снова — хрипло, отчаянно, как молитву.

— Рина.

Я кончила, вцепившись в его плечи, с его именем на губах. Он кончил следом — с низким, грудным стоном, уткнувшись лицом в мою шею.

Мы лежали в темноте, мокрые, обессиленные, живые.

— Я люблю тебя, — сказал он.

Я плакала. Снова. Но теперь — не от боли. От счастья. От того, что он здесь. Что он вернулся. Что он мой. Даже если не умеет говорить. Даже если делает больно. Даже если я ещё не простила его до конца.

Я открываю глаза.

Киран всё ещё спит. Его рука лежит на моей талии — тяжелая, тёплая, родная. Я смотрю на его пальцы — длинные, сильные, с мозолями от руля. На его запястье — тонкая татуировка, которую он никогда не объяснял. На его лицо — спокойное, красивое, моё.

И я чувствую, как влюбляюсь заново.

Будто могу простить всё. Будто этот месяц — клуб, виски, девушка на коленях, его молчание, мои слёзы — всё это было не с нами. Будто мы начали с чистого листа. Я знаю, что это не так. Знаю, что мы ещё будем ругаться. Что он снова будет молчать, а я — кричать. Что боль не уходит за одну ночь, даже если эту ночь ты провёл в его объятиях.

Но сейчас — сейчас я хочу верить. Хочу надеяться. Хочу быть его.

Осторожно, чтобы не разбудить, я убираю его руку со своей талии. Он вздыхает во сне — и моё сердце пропускает удар. Но не просыпается. Только поворачивается на другой бок, натягивает одеяло на плечо.

Я сажусь на кровати. Моё тело ноет — сладко, приятно, напоминая о том, что было ночью. Я смотрю на свои колени — пластыри ещё на месте, но уже не такие свежие. На бёдрах — следы от его пальцев. На запястьях — тоже.

Я улыбаюсь.

Встаю. Накидываю белый халат — мягкий, махровый. Завязываю пояс. Волосы собираю в небрежный пучок — не смотрю в зеркало, не хочу себя узнавать. Сегодня я — другая.

Выхожу из спальни.

Коридор. Свет из окна — золотистый, тёплый. Я иду к лестнице — и останавливаюсь. Вчера здесь я упала. Разбила колени, спину, руки. Вчера здесь я плакала, думая, что он не вернётся. Вчера здесь я поняла, как сильно люблю его — даже когда ненавижу.

Я смотрю на ступеньки — деревянные, тёмные, со следами времени. Они выглядят иначе сегодня. Не опасными. Не враждебными. Просто — ступеньками. Я делаю шаг. Осторожно. Держусь за перила — не потому, что боюсь, а потому, что хочу чувствовать опору.

Второй шаг. Третий.

Спускаюсь медленно, считая каждую ступеньку. Не потому, что пьяна. Не потому, что больно. Потому что хочу запомнить этот момент — утро после. Когда всё ещё болит, но уже по-другому. Когда он спит наверху, а я иду на кухню — делать кофе.

Я дохожу до последней ступеньки. Выдыхаю. Всё. Я справилась.

Захожу на кухню — и первое, что вижу, это Милка. Она сидит на подоконнике, свернувшись калачиком, и смотрит на меня. В её глазах — застывшее ожидание. И лёгкая обида. Такая, которая бывает у кошек, когда их предали. Или просто не покормили вовремя.

— Привет, — шепчу я.

Она не мявкает. Только моргает — медленно, величественно, будто даёт мне понять: я здесь, но я на тебя обижена. Я подхожу ближе. Останавлиюсь напротив неё, смотрю в эти умные жёлтые глаза. И вспоминаю — вчера. Как она прыгнула на кровать. Как я закричала. Как она вылетела из спальни, будто за ней гнались черти.

— Прости меня, — говорю я тихо. — Я не хотела тебя пугать. Правда.

Милка отводит взгляд. Демонстративно. Я почти слышу её мысли: Мало сказать, надо доказать.

— Иди сюда, — я протягиваю руки.

Она колеблется секунду. Потом медленно, с достоинством, поднимается, потягивается — передние лапы вперёд, задние назад, спина выгибается дугой. Прыгает с подоконника — мягко, бесшумно. Подходит ко мне.

Я беру её на руки. Она не сопротивляется — только утыкается носом мне в шею, будто проверяет — та ли я, та же, или уже другая.

— Кис-кис, — шепчу я, целуя её в макушку. Пушистую, тёплую, пахнущую домом. — Прости, что напугала. Я не хотела. Просто ты прыгнула так неожиданно.

Милка мявкает — тихо, примирительно. Трётся головой о мою щеку, оставляя на ней свою кошачью нежность.

Я улыбаюсь.

— Ты меня простила? — спрашиваю я.

Она снова мявкает — уже громче. Я решаю, что это да.

Опускаю её на пол. Она трётся о мои ноги — обходит вокруг, оставляя свой запах, помечая территорию. Я открываю шкафчик, достаю корм. Насыпаю в миску — ту самую, с рыбками, которую она любит. Милка тут же набрасывается — жадно, торопливо, будто не ела сто лет. Хотя ела. Вчера вечером. Я сама насыпала.

— Жадная ты, — шепчу я, глядя, как она уплетает за обе щеки.

Но в голосе — только нежность. Потому что Милка — это частичка его. Частичка Кирана, которого он принёс домой с улицы, мокрую, дрожащую, маленькую. Частичка нашей семьи. Которая училась быть вместе.

Я выпрямляюсь. Иду к корзине с игрушками — стоит в углу, плетёная, смешная. Там мячики, там перья на палочке, там разные мышки. Но есть одна — особенная. Любимая.

Я копаюсь в корзине — Милка отрывается от еды, следит за мной настороженно. Она знает. Она чувствует.

— Где же она? — бормочу я, перебирая игрушки. — Куда ты её опять засунула?

Я знаю, куда. Милка всегда прячет свою любимую мышку в одно место — за холодильник. Каждый раз. Будто забывает, что я уже сто раз её оттуда доставала.

Я встаю на колени — осторожно, чтобы не убрать пластыри. Заглядываю за холодильник. И вижу её — серую, потрёпанную, с откусанным ухом и вылезшим наполнителем. Любимую мышку Милки, без которой она не засыпает.

— Ах ты хитрюга, — я достаю игрушку, сдуваю пыль. — Опять туда засунула?

Милка бросает миску. Подбегает ко мне, трётся о ноги, смотрит на мышку — глаза горят, лапки подрагивают.

— На, — я бросаю игрушку на пол.

Она хватает её. Подбрасывает вверх, ловит, катает по полу. Счастливая. Моя маленькая охотница.

Я смотрю на неё и улыбаюсь. Думаю о том, как Киран нашёл её на дороге — маленькую, мокрую, дрожащую. Как принёс домой, завернув в свою куртку. Как сказал: Она остаётся. Как мы учились быть вместе — он, я, эта полосатая бандитка.

Милка возится с мышкой, прижимает её лапами, кусает, потом вдруг замирает, смотрит на меня — и несёт игрушку к миске. Кладёт рядом. Начинает есть, поглядывая на мышку — не утащил ли кто.

— Никто не заберёт, — шепчу я. — Твоя.

Я смотрю на Милку, которая с упоением возится с мышкой, и чувствую странный голод. Не тот, обычный, утренний — когда просто хочется есть. Другой. Навязчивый. Капризный. Хочется чего-то конкретного. Острого. Солёного. Может, маринованных огурцов? Или солёной рыбы? Мысль о еде заполняет голову, и я уже открываю холодильник, разглядывая полки.

— Странно, — бормочу я себе под нос. — Так рано захотелось огурцов.

Достаю банку — маринованные, с укропом, те самые, которые Киран привёз откуда-то месяц назад. Открываю, беру один. Хруст. Кисло-солёный вкус. Идеально.

— Ммм, — я прикрываю глаза от удовольствия.

Милка поднимает голову от миски, смотрит на меня с подозрением.

— Не смотри на меня так, — я беру второй огурец. — Просто захотелось.

Я жую и думаю. О том, что месячных не было уже... я считаю в уме. Пять недель? Шесть? Мы с Кираном никогда не предохранялись — у меня стоит спираль. Надёжная, проверенная, которую поставили два года назад. Врач сказала — можно не переживать. Так зачем переживать?

Но организм — странная штука. Он иногда даёт сбои. Стресс, болезнь — и вот тебе задержка. А у меня в последний месяц стресса было — вагон и маленькая тележка. Отец, похороны мамы, этот месяц с Кираном, когда он избегал меня... Неудивительно, что цикл сбился.

Я доедаю второй огурец. Тянусь за третьим.

— Надо будет к врачу съездить, — говорю я Милке. — Провериться. Мало ли.

Милка мявкает — одобрительно, наверное. Или просто хочет ещё корма. Я не разбираю.

Я закрываю банку, ставлю обратно в холодильник. Рука сама тянется к хлебнице — может, бутерброд с сыром? Или с маслом? Мысль о еде снова заполняет голову, и я уже достаю сыр, масло, хлеб.

— Наверное, просто организм требует витаминов, — шепчу я, намазывая масло на хлеб.

Я откусываю бутерброд. Сыр тает на языке, масло — нежное, домашнее, то самое, которое мы покупаем у фермеров на рынке. Вкусно. Так вкусно, что я закрываю глаза от удовольствия. Милка заканчивает есть. Подходит ко мне, трётся о ноги. Я наклоняюсь, глажу её — пушистую, тёплую, мурлыкающую.

— Ты чего такая ласковая сегодня? — спрашиваю я.

Она не отвечает. Только мурлычет громче.

Я выпрямляюсь. Доедаю бутерброд. Смотрю на свои руки — они всё ещё дрожат немного, но уже не так, как вчера. На пластыри на коленях. На следы от его пальцев на запястьях.

Он сделал это. Он вернулся. Он сказал, что любит меня.

Я улыбаюсь. И чувствую — внутри меня что-то меняется. Не только в душе. В теле. Лёгкая тяжесть внизу живота. Грудь стала чувствительнее — я замечала это в последние дни, но списывала на приближающиеся месячные. Которые так и не пришли.

— Ладно, — говорю я сама себе. — На неделе запишусь к гинекологу.

Я не верю, что могу быть беременной. Спираль — это надёжно. Это почти сто процентов. Так что это просто задержка из-за стресса. И странные вкусовые прихоти — тоже от стресса. И грудь болит — от стресса.

Всё от стресса.

Я беру кружку с кофе — уже остывшим. Пью маленькими глотками, смотрю в окно. Солнце поднимается выше, золотистый свет заливает кухню, мои руки, Милку, которая уже возится с мышкой на коврике.

— Может, купить тебе новую мышку? — спрашиваю я. — Эта уже старая.

Милка поднимает голову. Смотрит на меня с ужасом. Новую? — говорит её взгляд. — Ты с ума сошла? Я эту полгода приручала!

— Ладно-ладно, — я поднимаю руки. — Пусть будет старая.

Я допиваю кофе — холодный, горьковатый, но такой утренний. Ставлю кружку в раковину, смотрю на Милку, которая с упоением возится с мышкой, подбрасывает её, ловит, катает по полу. Она счастлива. Маленькая, пушистая, с откусанным ухом у игрушки. Я улыбаюсь.

Телефон вибрирует на столе.

Я тянусь к нему — экран горит, высвечивая незнакомый номер. Но я уже знаю, кто это. Сердце делает маленькое сальто.

— Алло? — отвечаю я тихо, чтобы не разбудить его наверху.

— Рина? — голос Милли — низкий, с хрипотцой, как будто она только что проснулась. Или ещё не ложилась. — Ты как? Не разбудила?

— Всё хорошо, — я прижимаю телефон плечом к уху, свободной рукой глажу Милку. — Я уже давно не сплю.

— А твой... — она делает паузу. — Киран?

— Спит, — я смотрю на лестницу, ведущую наверх. Там тихо. Только его дыхание — ровное, глубокое. Я знаю, потому что слышала его всю ночь.

— Я звоню по делу, — Милли переходит к сути. — Можешь сегодня встретиться? Расскажешь, как ты. И я расскажу... ну, в общем, надо поговорить.

Я смотрю в окно. Солнце уже высоко, золотистое, обещает тёплый день. В груди — странное чувство. Лёгкость и тяжесть одновременно. Как будто что-то началось, а что-то закончилось.

— Я хотела к брату съездить, — говорю я. — У него дочка родилась. Надо проведать, помочь чем-то.

— О, поздравляю! — в голосе Милли появляется искренняя теплота. — Девочка — это счастье. Как назвали?

— Ария, — я улыбаюсь, вспоминая крошечное личико, рыжие волосики, запах молока и детской присыпки. — Она красивая. Маленькая ещё, но уже с характером.

— Слышу, как ты улыбаешься, — Милли усмехается. — Слушай, я могу тебя подвезти. До брата, потом куда надо. Всё равно сегодня свободна, а машина есть.

Я замираю. Предложение неожиданное — но почему-то правильное. Милли — та, кто подобрала меня в ту ночь. Кто не дала упасть окончательно. Кто просто был рядом, когда никто не был.

— Ты уверена? — спрашиваю я. — Я не хочу тебя напрягать.

— Рина, — её голос становится мягче, почти ласковым. — Ты вчера была в таком состоянии... Я переживала. Дай мне хотя бы сегодня убедиться, что с тобой всё в порядке.

Я закрываю глаза. Внутри — тепло. Не то, горячее, от которого хочется кричать. Другое. Тихое. Как огонь в камине.

— Хорошо, — шепчу я. — Спасибо.

— Я через полчаса буду.

Я смотрю на телефон, на потухший экран, на своё отражение — растрёпанную, с пластырями на коленях, в его футболке и белом халате.

— Милка, — говорю я кошке. — К нам едет подруга.

Милка поднимает голову от мышки, смотрит на меня с кошачьим подозрением. Подруга? — говорит её взгляд. — У тебя были подруги?

— Молчи, — я глажу её по голове. — Сама удивлена.

Я иду наверх. Ступеньки скрипят под ногами — тихо, жалобно, будто извиняются за вчерашнее. Держусь за перила, хотя нога уже почти не болит. Просто привычка. Или страх.

Захожу в спальню.
Он спит.

Киран разметался по кровати — одеяло сбилось в комок у его ног, рука вытянута туда, где я лежала, подушка смятая, волосы разбросаны по лбу. Он выглядит молодым. Почти беззащитным. Таким, каким его вижу только я.

Я стою у двери, смотрю на него, и внутри разливается эта глупая, тёплая, опасная нежность. Хочется подойти. Лечь рядом. Прижаться. Прошептать: Я скоро вернусь. Но если я подойду — он проснётся. И не отпустит. А мне нужно уехать. Всего на несколько часов. К брату. К маленькой Арии. К себе — той, которая не только девушка Кирана, но ещё и сестра, и тётя, и просто Рина.

Я подхожу к шкафу. Открываю дверцу — бесшумно, плавно, как учили годы жизни с ним. Достаю джинсы — мягкие, потёртые, те, в которых удобно сидеть на полу с племянником. Свитер — тёплый, серый, с высоким горлом. Бельё — хлопковое, простое, без кружев. Сегодня не для него. Сегодня для себя.

Я застёгиваю джинсы. Натягиваю свитер. Волосы собираю в небрежный пучок — не смотрю в зеркало, потому что если увижу своё лицо — не уйду. Останусь. Буду смотреть на него, пока он не проснётся.

Я беру телефон, ключи, маленькую сумку через плечо. Подхожу к кровати — тихо, на цыпочках.

Он не просыпается. Только вздыхает во сне — и моё сердце пропускает удар.

Я наклоняюсь. Целую его в плечо — туда, где вчера оставила следы от ногтей. Губы касаются тёплой кожи, пахнущей сном и им.

— Я скоро, — шепчу я. — Спи.

Он не слышит. Или делает вид.

Я выпрямляюсь. Иду к двери. Оборачиваюсь на пороге — он лежит, разметавшись, такой большой на нашей маленькой кровати. Моя рука сжимает дверной косяк, ногти впиваются в дерево.

— Я люблю тебя, — шепчу одними губами.

Выхожу.

Спускаюсь по лестнице — теперь быстро, смело. Не считаю ступеньки, не держусь за перила. Я справлюсь. Я справилась.
Милка ждёт внизу — сидит на коврике, смотрит на меня жёлтыми глазами.

— Я ненадолго, — говорю я, наклоняясь, целую её в пушистую макушку. — Присмотри за ним.

Она мявкает — коротко, деловито. Присмотрю, — говорит её взгляд. Куда ж я денусь.

Я надеваю кроссовки — осторожно, чтобы не задеть ушиб. Завязываю шнурки. Накидываю куртку — кожаную, чёрную. Смотрю на себя в зеркало. Другая Рина. Не та, которая лежала на полу и плакала. Не та, которая кричала, что ненавидит. Другая. Которая улыбается. Которая верит. Которая ждёт.

И тут в дверь стучат.

Три резких, уверенных удара. Я замираю, рука застывает на замке. Милли? Но она сказала, что будет через полчаса, а прошло всего минут пятнадцать. Может, решила приехать пораньше?

Я открываю дверь.
И вместо Милли вижу Раяна.

Он стоит на крыльце — в чёрной кожаной куртке, расстёгнутой, под ней футболка, обтягивающая широкие плечи. Волосы растрёпаны, на лице — усталость и какая-то нервозность. В руках — папка с бумагами. Он смотрит на меня — и я вижу, как его глаза скользят по моему лицу, по пластырям на коленях, по куртке, по сумке через плечо.

— Рина, — говорит он, и в его голосе — удивление. — Ты куда-то собралась?

— Раян, — выдыхаю я. — Ты чего... как ты...

— Ключи у меня были, — он пожимает плечами. — От дома. Киран дал на всякий случай.

Я смотрю на его руку — в ней действительно связка ключей, наша, с брелоком в виде черепа. Точно. Киран давал ему месяц назад, когда уезжал по делам, а Раян должен был забрать какие-то документы.

— Но сейчас... — я не знаю, что сказать. В голове пульсирует одна мысль: Милли. Милли скоро будет здесь. А они не должны встретиться. Не сейчас. Не так.

— Киран здесь? — Раян уже заходит в прихожую, не дожидаясь приглашения. Снимает куртку, вешает на крючок. — Мне нужно с ним поговорить. Дела там... — он машет папкой. — И вообще, хочу убедиться, что он в порядке. Вчера он был...

— Он спит, — перебиваю я. Голос слишком высокий, слишком напряжённый. — Он пришёл под утро, очень поздно. Давай ты зайдёшь позже? Через час-два?

Раян смотрит на меня. В его глазах — подозрение.

— Рина, ты чего? — он щурится. — Ты бледная какая-то.

— Всё нормально, — я вру. — Просто... я жду подругу. Мы должны ехать к брату.

— Ну так я подожду, — он пожимает плечами. — Посижу на кухне, выпью кофе. Киран проснётся — поговорим.

— Раян... — я делаю шаг к нему, пытаясь загородить проход. — Правда, не надо. Он очень устал. Давай ты завтра?

Он останавливается. Смотрит на меня — долго, пристально, с таким выражением, от которого мне хочется провалиться сквозь землю.

— Ты что-то скрываешь, — говорит он. — Что случилось? Вы опять поссорились?

— Нет! — слишком быстро отвечаю я. — Всё хорошо. Правда.

— Тогда почему ты не хочешь, чтобы я поднялся? — он кивает на лестницу. — Он там, наверху?

— Да, — я сдаюсь. — Но он спит. И я не хочу его будить.

— Я тихо, — Раян уже идёт к лестнице. — Просто посмотрю на него и спущусь.

— Раян, стой! — я хватаю его за руку.

Он оборачивается. В его глазах — удивление и что-то ещё. Раздражение, наверное.

— Рина, ты ведёшь себя странно, — говорит он. — Я волнуюсь за друга. Вчера он был в таком состоянии, что еле ноги волочил. Я хочу убедиться, что он жив-здоров.

Я смотрю на него — на его решительное лицо, на сжатые губы, на пальцы, которые сжимают папку с бумагами. И понимаю — не отступит. Не уйдёт. Пока не увидит Кирана.

— Ладно, — я отпускаю его руку. — Но тихо. Он правда очень устал.

Раян кивает. Поднимается по лестнице — быстро, бесшумно, будто крадётся. Я смотрю ему вслед и чувствую, как сердце колотится где-то в горле.

Милли. Милли скоро будет здесь. А Раян наверху.

Если они встретятся — будет взрыв. Я знаю. А она... она не готова. Не сегодня. Не сейчас.

Я достаю телефон. Дрожащими пальцами набираю сообщение Милли: Не приезжай пока. У нас неожиданный гость. Я напишу.
Отправляю. Смотрю на экран — доставлено. Но не прочитано. Может, она ещё в дороге. Может, не увидит.

— Рина, — голос Раяна сверху. — Он спит. Я спущусь.

Я выдыхаю. Хорошо. Он не стал его будить.

Раян спускается — осторожно, держась за перила. В его руках уже нет папки — наверное, оставил на столике в спальне. Он подходит ко мне, смотрит — и я вижу, как его лицо смягчается.

— Ты в порядке? — спрашивает он. — Выглядишь уставшей.

— Я в порядке, — киваю я. — Просто... вчера был тяжёлый день.

— Вижу, — он кивает на пластыри на моих коленях. — Упала?

— С лестницы, — я усмехаюсь. — Пьяная.

— Бывает, — он почти улыбается. — А Киран? Он как? Вчера он был...

— Он в порядке, — перебиваю я. — Мы поговорили. Всё хорошо.

Раян смотрит на меня — и я вижу в его глазах облегчение.

— Хорошо, — говорит он. — А то я переживал. Он вчера такой был... я думал, он не доедет.

— Доехал, — я улыбаюсь, но внутри всё сжимается от мысли, что Милли может появиться в любую минуту. — Слушай, Раян, подожди здесь. Я поднимусь, разбужу его. Нечего тебе ждать неизвестно сколько.

— Я могу и подождать, — он пожимает плечами. — Я никуда не спешу.

— А я спешу, — говорю я, уже направляясь к лестнице. — У меня дела. Так что давай — я его бужу, вы говорите, и я свободна.

Он смотрит на меня с лёгким подозрением, но кивает.

— Ладно, — он садится на стул в прихожей, кладёт куртку на колени. — Жду.

Я поднимаюсь наверх. Ступеньки скрипят под ногами — каждая, будто жалуется на мою спешку. Я не считаю их — просто бегу, держась за перила, чтобы не упасть. Пластыри на коленях натягиваются, но мне плевать.

Захожу в спальню.

Киран всё ещё спит. Разметавшись на кровати, одеяло сползло на пол, рука вытянута туда, где я лежала. Волосы разбросаны по подушке, лицо спокойное, почти беззащитное. Он выглядит таким... мирным. Таким непохожим на того злого, пьяного, опасного, который пришёл ночью.

Я сажусь на край кровати. Глажу его по плечу — осторожно, нежно.

— Киран, — шепчу я. — Просыпайся.

Он не реагирует. Только вздыхает во сне.

— Киран, — я глажу сильнее. — Просыпайся, пожалуйста. Раян пришёл.

Он открывает глаза. Медленно, мутно, ещё не понимая, где находится. Смотрит на меня — и в его взгляде появляется тепло. Родное. Моё.

— Рина, — его голос хриплый, сонный. — Ты чего так рано?

— Уже не рано, — я улыбаюсь. — Солнце высоко. И Раян внизу.

— Раян? — он садится на кровати, трёт лицо руками. — Зачем?

— Говорит, дела на работе. И хотел убедиться, что ты жив.

— Жив, — он зевает, потягивается — и вдруг хватает меня за талию, тянет на себя.

— Киран! — я вскрикиваю, падаю на него. — Пусти! Я серьёзно!

— А я не серьёзно, — он обнимает меня, прижимает к груди, зарывается носом в мои волосы. — Ты так хорошо пахнешь...

— Киран, — я пытаюсь вырваться, но он держит крепко. — Пусти, правда. Раян ждёт.

— Подождёт, — он целует меня в шею — лениво, сладко, от чего у меня подкашиваются колени. — Я соскучился.

— Ты спал всего несколько часов, — я смеюсь, пытаясь оттолкнуть его. — Ты не мог соскучиться.

— Мог, — он поднимает голову, смотрит на меня. В его глазах — этот чёртов огонь, от которого я всегда таю. — Я всегда по тебе скучаю. Даже когда сплю.

Он целует меня. Не грубо, не требовательно — медленно, глубоко, так, что мир перестаёт существовать. Его губы — тёплые, мягкие, пахнущие сном и утром. Его руки — на моей спине, прижимают, не отпускают. Я таю. Проклятое тело, которое помнит его лучше, чем я хочу. Которое отвечает на каждый поцелуй, на каждое прикосновение.

— Киран... — шепчу я ему в губы. — Раян внизу...

— Насрать, — он целует снова.

— И Милли скоро приедет...

Он замирает. Отстраняется, смотрит на меня — в его глазах удивление и что-то ещё. Веселье, наверное.

— Милли? — переспрашивает он.

— Да, — я выдыхаю, радуясь, что он наконец меня слушает. — Она должна заехать за мной. Мы хотели поехать к Дамиру. К Арии.

— К Арии? — он поднимает бровь.

— Дочь Дамира, — я нетерпеливо дёргаюсь, пытаясь встать. — Киран, отпусти, пожалуйста. Раян внизу, Милли скоро будет, а они...

— Не должны встретиться, — заканчивает он за меня. Улыбается. — Потому что Раян вчера ревновал, а Милли не хочет его видеть.

— Да! — я почти кричу. — И теперь она зайдёт, а он тут! И будет...

— Взрыв, — он кивает. — Я понял.

— И ты смеёшься?! — я смотрю на него — этот идиот действительно улыбается, во весь рот, довольный, как кот, который наелся сметаны.

— А что мне делать? Плакать? — он пожимает плечами. — Рина, это смешно. Они оба — идиоты. Им давно пора поговорить.

— Не сейчас! — я наконец вырываюсь, встаю с кровати. — Не так! Она не готова!

— А он готов, — Киран тоже встаёт, потягивается. Голый торс, следы моих ногтей на спине. — И если они встретятся — может, это к лучшему.

— Ты с ума сошёл, — я отступаю к двери. — Я не хочу, чтобы она страдала.

— Она и так страдает, — он подходит ко мне. — Он тоже. А ты пытаешься их спасти. Но так не работает, маленькая.

— А как работает?

— Им нужно столкнуться, — он берёт меня за руку. — Посмотреть друг другу в глаза. Сказать то, что не сказали. Как мы с тобой.

Я молчу. Потому что он прав. Потому что вчера мы столкнулись. В прямом и переносном смысле. И теперь — мы здесь. Вместе.

— Но она не хочет, — шепчу я.

— Никто не хочет, — он гладит мои пальцы. — Но иногда нужно сделать шаг. Даже если страшно.

Я смотрю на него — на его лицо, на его глаза, на его губы, которые целовали меня всю ночь. И чувствую, как моя паника уходит. Остаётся только странное спокойствие.

— Ты прав, — говорю я тихо. — Наверное.

— Я всегда прав, — он улыбается, но в его глазах — тепло. — Особенно когда ты злишься.

— Не наглей, — я пихаю его в грудь.

И тут снизу доносится звук открывающейся двери.

— Рина! — голос Милли — звонкий, радостный, совсем не подозревающий, что её здесь ждёт. — Ты готова? Я зашла, дверь была открыта!

Я замираю. Сердце пропускает удар, потом бьёт с такой силой, что, кажется, рёбра треснут.

— Боже, — шепчу я. — Она приехала.

— Слышу, — Киран спокойно натягивает футболку.

— Она сейчас увидит Раяна! — я хватаю его за руку. — Они же...

— Уже поздно, — он кивает на дверь. — Слушай.

Снизу доносятся голоса. Сначала Милли:

— Ты?.. Ты что здесь делаешь?

Потом Раян — напряжённо, срывающимся голосом:

— Я мог бы задать тебе тот же вопрос.

— Отлично. Просто замечательно.

— Милли, подожди...

— Не подходи ко мне!

Я сжимаю пальцы Кирана. Ногти впиваются в кожу.

— Они сейчас убьют друг друга, — шепчу я.

— Или поцелуют, — он пожимает плечами. — С этими двумя никогда не угадаешь.

— Киран! — я почти кричу. — Это не смешно!

— А я и не смеюсь, — он тянет меня к двери. — Пойдём. Хватит прятаться.

Мы выходим из спальни. Спускаемся по лестнице — я впереди, он за мной, рука на моей пояснице, поддерживает, успокаивает. Голоса становятся громче.

— Ты не можешь просто так взять и появиться! — Милли кричит, но в её голосе уже не злость. Обида. Боль. — Ты не имеешь права!

— Имею, — голос Раяна низкий, с хрипотцой. — Я имею право быть там, где ты.

Я замираю на предпоследней ступеньке. Тишина. Такая звонкая, что закладывает уши. Потом — звук шагов. Быстрых, решительных. Я выглядываю из-за угла — и вижу их.

Раян стоит, прижав Милли к стене в прихожей. Одной рукой держит её за затылок, второй — обхватывает талию. Он целует её. Не нежно — жадно, собственнически, так, будто от этого поцелуя зависит его жизнь.

Милли не сопротивляется.

Её руки — сначала висят вдоль тела, растерянные, беспомощные. Потом — поднимаются, ложатся ему на плечи. Пальцы сжимают ткань его футболки — комкают, тянут, прижимают ближе.

Она отвечает.

Я вижу, как её голова запрокидывается — он целует её шею, что-то шепчет, от чего она закусывает губу и закрывает глаза. Её ноги подкашиваются — он подхватывает её, прижимает к себе, не даёт упасть.

— О, — выдыхаю я.

— Я же говорил, — Киран улыбается, обнимает меня сзади, кладёт подбородок мне на плечо. — Взрыв. Но не тот, которого ты боялась.

Я смотрю на них — на Раяна, который целует Милли так, будто она — воздух, без которого он задыхается. На Милли, которая плачет — я вижу слёзы на её щеках, блестящие в утреннем свете. На их руки, которые не могут насытиться друг другом.

— Они... — шепчу я. — Они же только что ругались.

— Это у них такая любовь, — Киран пожимает плечами. — Как у нас.

Я поворачиваю голову, смотрю на него. В его глазах — усмешка, но не злая. Добрая. Тёплая.

— Мы не ругаемся, — возражаю я.

— Мы только и делаем, что ругаемся, — он целует меня в висок. — Но потом — миримся. И это самое лучшее.

Я снова смотрю на Раяна и Милли.

Он целует её — медленно, глубоко, невыносимо нежно. Его пальцы гладят её затылок, спускаются по шее, по плечам. Она стонет — тихо, почти беззвучно — и я вижу, как её руки скользят под его футболку, как пальцы впиваются в голую кожу его спины.

— Они такие красивые, — шепчу я.

— Не смотри, — Киран закрывает мне глаза ладонью. — Это уже слишком.

— Почему? — я пытаюсь убрать его руку.

— Потому что я не хочу, чтобы ты смотрела на другого мужчину, даже если он целует свою женщину, — его голос низкий, с этой собственнической ноткой, от которой у меня всегда мурашки.

— Киран...

— Рина, — он тянет меня на второй этаж разворачивает меня к себе, прижимает к стене в коридоре. — Не смотри на них. Смотри на меня.

Я смотрю на него. На его глаза — тёмные, горячие, с этим огнём, который я знаю слишком хорошо. На его губы — которые целовали меня всю ночь. На его руки — сильные, уверенные, которые уже гладят мои бёдра через джинсы.

— Они там... — шепчу я.

— А мы здесь, — он наклоняется, целует мою шею — нежно, почти ласково. — Не думай о них. Думай обо мне.

Из прихожей доносятся звуки — тихие стоны Милли, низкий голос Раяна, который что-то шепчет ей на ухо. Я краснею. Внутри всё сжимается — от смущения, от возбуждения, от того, что Киран смотрит на меня так, будто хочет съесть.

— Ты слышишь их? — шепчет он мне в ухо.

— Да, — выдыхаю я.

— Тебя это заводит?

— Нет! — слишком быстро отвечаю я.

— Врёшь, — он улыбается. — Я чувствую.

Его руки спускаются ниже, сжимают мои ягодицы сквозь джинсы. Пальцы гладят, дразнят, надавливают. Я закусываю губу, чтобы не застонать.

— Киран, мы не можем... они там...

— Они заняты, — он целует уголок моих губ. — Им не до нас.

Из прихожей доносится новый звук — Милли всхлипывает, Раян что-то шепчет — не разобрать, но интонация такая, что у меня подкашиваются колени.

— Они... они сейчас... — я не могу закончить.

— Да, — Киран кивает. — И мы тоже.

Он расстёгивает пуговицу на моих джинсах. Медленно, не торопясь. Тянет молнию вниз — звук такой громкий в тишине коридора. Я смотрю на стену за которой Раян и Милли. На лестницу, по которой мы только что поднялись. На Кирана — который смотрит на меня с этим чёртовым выражением, от которого я готова на всё.

— Что ты делаешь? — шепчу я.

— То, что хочу, — он опускает мои джинсы, — они падают на пол, в мягкую ворсистую ткань ковра. — А ты не против.

Я хочу сказать, что против. Хочу сказать, что это безумие — заниматься этим, когда внизу наши друзья. Но его пальцы уже скользят между моих ног, гладят влажную ткань трусиков — которые остались на мне, потому что он не стал их снимать полностью.

— Ты уже мокрая, — он усмехается. — Только от звуков?

— От тебя, — выдыхаю я.

Он отодвигает трусики в сторону — и я чувствую его пальцы на себе. Горячие, уверенные, которые знают каждую клеточку моего тела. Он гладит — медленно, круговыми движениями, дразнит вход, но не проникает.

— Киран, — стону я.

— Что, милая? — он целует мою шею. — Хочешь большего?

— Да...

Из прихожей доносится громкий стон Милли — и я вздрагиваю. Киран улыбается — и вводит в меня палец. Один. Медленно, глубоко.

— Ах, — выдыхаю я.

— Тише, — он прижимает меня к стене. — Не хочу, чтобы они нас услышали.

— А они? — я киваю в сторону прихожей. — Они нас слышат?

— Им плевать, — он добавляет второй палец, растягивает меня — медленно, невыносимо сладко. — Они заняты друг другом.

Я закрываю глаза. Слушаю. Оттуда — стоны Милли, ритмичные, всё громче. Низкий голос Раяна — он что-то говорит, она отвечает всхлипом. Здесь — пальцы Кирана внутри меня, его дыхание на моей шее, его другая рука — на моей груди, гладит сосок через свитер и лифчик.

— Он снял с неё штаны, — шепчет Киран мне в ухо. — Я видел, пока мы поднимались. Она теперь голая. Он прижал её к стене и трахает.

— Киран молчи, — стону я.

— Почему? — он ускоряет пальцы. — Тебе нравится.

Я не могу ответить. Потому что это правда. Потому что звуки оттуда — их стоны, их дыхание, их поцелуи — смешиваются с тем, что делает Киран. С его пальцами внутри меня, с его губами на моей шее, с его словами — грязными, низкими, от которых я сгораю.

— Я сейчас кончу, — шепчу я, чувствуя, как внутри всё сжимается, пульсирует, требует разрядки.

— Не сейчас, — он вынимает пальцы.

Я хнычу — тихо, жалобно, потому что оргазм отступает, оставляя после себя пульсирующую, болезненную пустоту. Из прихожей доносятся новые звуки — Милли что-то шепчет, Раян смеётся низко, хрипло, и этот смех переходит в стон.

— Киран, — я сжимаю его плечо. — Пожалуйста.

— Что пожалуйста? — он смотрит на меня — глаза тёмные, почти чёрные, в них этот голод, который я знаю слишком хорошо.

— Трахни меня, — выдыхаю я. — Сейчас. Пожалуйста.

Он усмехается. Расстёгивает джинсы, достаёт член — твёрдый, горячий, пульсирующий. Я смотрю на него — и внутри всё переворачивается от желания. Он берёт свои пальцы — те, что были во мне, влажные, блестящие — и проводит ими по своему члену. Обмазывает. Медленно, не торопясь, глядя мне в глаза.

— Смотри, — шепчет он. — Это ты. Ты сделала меня таким мокрым.

— Киран... — я не могу дышать.

Он поднимает меня — руки под ягодицы, прижимает к стене. Я обхватываю его ногами, чувствую, как его член упирается в мой вход. Отодвигает трусики в сторону — влажные, липкие, бесполезные.

— Тихо, — шепчет он.

И входит.

Медленно. Так медленно, что я схожу с ума. Каждый миллиметр — как поцелуй, как обещание, как пытка. Я чувствую, как он растягивает меня, заполняет, становится частью меня.

Стон вырывается из моего горла — громкий, отчаянный.

Киран зажимает мне рот поцелуем.

Резким, глубоким, собственническим. Его язык врывается в мой рот, заглушает звук, ворует дыхание. Я вцепляюсь в его плечи, ногти впиваются в кожу, оставляют красные полосы.

Он начинает двигаться.

Из прихожей доносятся стоны Милли — ритмичные, всё громче. Я слышу, как Раян шепчет что-то — не разобрать, но интонация такая, что у меня подкашиваются колени, если бы я стояла. Киран трахает меня в такт их звукам. Входит — резко, глубоко. Замирает на секунду. Вынимает почти полностью — и снова входит. Я чувствую каждое движение, каждую пульсацию, каждую дрожь его тела.

— Слышишь их? — шепчет он мне в губы.

— Да, — выдыхаю я.

— Они трахаются, — он ускоряется. — Так же, как мы. Прямо сейчас.

— Не говори, — я закрываю глаза.

— Почему? — он кусает мою нижнюю губу. — Тебе нравится. Ты сжимаешься вокруг меня, когда я говорю.

Из прихожей — громкий, протяжный стон Милли. Я слышу, как Раян смеётся — низко, довольно, и шепчет: Ещё.

— Он хочет ещё, — шепчет Киран. — А ты? Ты хочешь?

— Хочу, — я смотрю на него. — Хочу тебя.

Он целует меня — жадно, глубоко, так, что я забываю, как дышать. Его язык встречается с моим, и это не поцелуй — это битва. За власть, за дыхание, за право быть внутри.

Я выигрываю. Или проигрываю. Я уже не различаю.

Киран двигается во мне — быстро, жёстко, каждый толчок отдаётся в моём теле, в моём сердце, в моём крике, который он заглушает своим ртом. Из прихожей — стоны Милли, ритм сбивается, она кончает — я слышу это по её голосу, по тому, как Раян шепчет её имя.

— Слышишь? — шепчет Киран мне в губы, и его дыхание горячее, сбитое, такое же рваное, как моё. — Слышишь, как он её трахает?

Я слышу.

Из прихожей доносятся влажные, ритмичные звуки — шлепки, смешанные со стонами Милли, с низким рычанием Раяна. Я слышу, как его бёдра врезаются в её, как она вскрикивает, когда он входит слишком глубоко, как стена вздрагивает от их движений.

Долбёжка в стену.
Размеренная, глухая, бесконечная.

Каждый удар отдаётся в моём теле, в моём сердце, в том месте, где Киран всё ещё внутри меня. Я чувствую, как пульсирую вокруг него, как сжимаюсь непроизвольно, ритмично, в такт их звукам.

— Блядь, — выдыхает Киран. — Ты чувствуешь это? Ты сжимаешься вокруг меня так сильно...

— Я не могу иначе, — шепчу я, и мой голос дрожит, ломается. — Они так громко...

— Тебе нравится, — он ускоряется, входит глубже, и я вцепляюсь в его плечи, ногти впиваются в кожу. — Тебе нравится, что мой друг трахает твою подругу прямо за стеной. Что вы обе кончаете от одних и тех же звуков.

— Нет... — пытаюсь возразить я, но это ложь, и он знает.

— Да, — он кусает мою шею, оставляет след, который будет гореть до вечера. — Чёрт, Рина, ты так сжимаешь меня... Я сейчас кончу от того, как тебя заводит это.

Из прихожей — новый звук. Милли кричит — негромко, приглушённо, будто Раян закрыл ей рот рукой. Потом — глухой удар, будто он прижал её к стене сильнее, будто хочет продавить её своим телом.

— Он сильный, — шепчет Киран. — Он может трахать её часами. Я знаю. Мы говорили об этом.

— Молчи, — я закрываю глаза, но звуки становятся только громче.

— Почему? — его голос — как струна, натянутая до предела. — Тебе нравится. Ты вся горишь. Я чувствую, как ты горишь внутри.

Я не могу ответить. Потому что это правда. Потому что каждый стон Милли, каждый удар Раяна, каждый вздох, который долетает до нас, — всё это смешивается с тем, что делает Киран. С его членом внутри меня, с его губами на моей шее, с его пальцами, которые сжимают мои бёдра так сильно, что, наверное, останутся синяки.

Оргазм накрывает меня внезапно. Как волна — огромная, тёмная, неумолимая. Я не могу его остановить, не могу сдержать, не могу даже предупредить. Он просто приходит — и забирает меня с собой.

— Киран... — выдыхаю я, и мой голос ломается, превращается в стон. Громкий, отчаянный, непозволительный здесь, где внизу наши друзья.

Он затыкает мне рот поцелуем.

Резким, глубоким, собственническим. Его язык врывается в мой рот, заглушает звук, ворует дыхание. Я кончаю с его губами на своих, с его телом внутри себя, с его руками, которые держат меня у стены, не дают упасть. Оргазм тянется. Долго. Бесконечно. Волна за волной, спазм за спазмом. Я сжимаюсь вокруг него, пульсирую, дрожу. Чувствую, как он стонет мне в рот — низко, хрипло, сдерживаясь, потому что не хочет, чтобы они услышали. А они всё ещё там. Милли стонет — громче, быстрее, сбивчиво. Раян что-то шепчет — не разобрать, но интонация такая, что у меня внутри всё переворачивается.

Киран отрывается от моих губ. Смотрит на меня — глаза тёмные, почти чёрные, в них этот голод, который не насыщается. Его дыхание — тяжёлое, рваное, такое же, как моё.

— Ещё? — шепчет он.

— Ещё, — выдыхаю я.

Он начинает двигаться. Быстрее. Жёстче. Вбивает меня в стену — каждый толчок отдаётся в моём теле, в моём сердце, в моём крике, который он снова заглушает поцелуем. Из прихожей — стоны Милли, ритм сбивается, она кончает — я слышу это по её голосу, по тому, как Раян шепчет её имя.

Киран кончает следом. Рычит — низко, грудью, уткнувшись лицом в мою шею. Пульсирует внутри меня, наполняет, сжимает мои бёдра так сильно, что я не могу дышать. Мы стоим так — прижатые к стене, мокрые, обессиленные, живые. Из прихожей больше не слышно стонов — только тихие голоса, смех, поцелуи. Они закончили. Мы — тоже. Киран тяжело дышит, прижимается лбом к моему лбу. Я глажу его щёки — пальцы дрожат, но не от страха. От нежности. От того, как сильно я его люблю.

— Ты в порядке? — шепчет он.

— Да, — я улыбаюсь. — Более чем.

Он выходит из меня — медленно, осторожно. Я чувствую, как его семя вытекает, смешивается с моим, стекает по бедру. Стыдно. Хорошо. Правильно. Он подхватывает меня на руки — легко, будто я ничего не вешу. Я обхватываю его шею, прижимаюсь к груди, слышу, как бьётся его сердце — быстро, сильно, как у загнанной птицы.

— Куда мы? — шепчу я.

— В душ, — он несёт меня по коридору, мимо лестницы, мимо прихожей, где уже никого нет. — Ты вся мокрая.

— Это ты виноват, — я утыкаюсь носом в его шею.

— Знаю, — он целует меня в висок. — Я во всём виноват.

Он заходит в ванную. Включает воду — она льётся тёплая, пар поднимается к потолку, оседает на зеркалах, на плитке, на наших разгорячённых телах. Он ставит меня на ноги — осторожно, чтобы не задеть пластыри на коленях.

— Иди сюда, — он тянет меня под воду.

Мы стоим под душем — обнявшись, мокрые, счастливые. Вода стекает по нашим лицам, по спинам, по ногам. Смывает пот, следы нашей страсти, вчерашнюю боль. Киран тянется к полке, берёт мочалку — мягкую, розовую, мою. Наливает на неё гель — с запахом ванили и чего-то сладкого.

— Повернись, — командует он тихо.

Я поворачиваюсь к нему спиной. Слышу, как он отжимает мочалку, как вода капает на кафель. И чувствую — первое прикосновение. Нежное, почти невесомое. Он ведёт мочалкой по моим плечам — круговыми движениями, медленно, будто боится сделать больно.

— Твоя кожа такая мягкая, — шепчет он.

— Это гель, — улыбаюсь я.

— Нет, — он проводит по моей спине, по позвоночнику, по лопаткам. — Это ты. Ты всегда такая.

Я закрываю глаза. Вода течёт по лицу, по губам, по шее. А его руки — по моему телу. Моют, гладят, заботятся. Он ведёт мочалкой по моим рукам — от плеч до запястий, потом поднимается обратно, задерживается на локтях, на сгибах.

— Ты здесь поцарапалась, — он проводит пальцем по тонкой красной полоске. — Когда упала?

— Не помню, — шепчу я.

— Я помню, — он целует это место. — Всё помню.

Он моет мою грудь — осторожно, почти благоговейно. Обводит мочалкой каждый миллиметр, не пропускает ни сантиметра. Я чувствую, как мои соски твердеют от его прикосновений — и краснею, хотя он не видит моего лица.

— Не стесняйся, — он проводит пальцами по моим рёбрам. — Я видел тебя голой тысячу раз.

— И всё равно стесняюсь, — признаюсь я.

— Глупая, — он целует меня в плечо.

Он приседает — моет мои ноги. Осторожно обходит пластыри на коленях, не задевает синяки. Водит мочалкой по голеням, по щиколоткам, по ступням.

— Твои ноги красивые, — говорит он. — Даже с синяками.

— Ты говоришь глупости, — я смотрю на него сверху вниз — он на коленях, мокрый, с волосами, прилипшими ко лбу.

— Я говорю правду, — он поднимает голову, смотрит на меня. В его глазах — нежность. Такая, от которой у меня перехватывает дыхание.

Он встаёт. Убирает мочалку в сторону — теперь моет меня руками. Гель уже смылся, осталась только чистая, горячая вода и его пальцы на моей коже.

— Повернись обратно, — шепчет он.

Я поворачиваюсь. Он прижимается ко мне сзади — обнимает, кладёт подбородок мне на плечо. Его руки скользят по моему животу, по бёдрам, по тому месту между ног, которое всё ещё помнит его. Мы стоим так под струями воды — тихо, неподвижно. Только пар поднимается к потолку, оседает на плитке, на зеркалах, на наших мокрых волосах. Я чувствую его дыхание — ровное, спокойное, такое родное. Чувствую его сердце — бьётся у моей спины, сильное, живое.

— Я мог бы стоять здесь вечность, — шепчет он.

— Холодно будет, — улыбаюсь я.

— С тобой — никогда.

Он тянется к крану. Выключает воду. Тишина становится громкой — только капли падают с наших тел на кафель, только наше дыхание, только его руки, которые всё ещё обнимают меня.

— Не двигайся, — командует он тихо.

Он отходит — на секунду, не больше. Я слышу, как он берёт полотенце — большое, пушистое, то самое, которое мы делим на двоих. Возвращается, накидывает мне на плечи.

— Иди сюда, — он начинает вытирать меня.

Молча. Медленно. Сосредоточенно.

Он водит полотенцем по моим плечам — пропитывает влагу, гладит, согревает. По рукам — от плеч до пальцев, каждую в отдельности, сжимает мои ладони, целует кончики пальцев. Я не вижу его лица — стою спиной, но чувствую каждое движение. Каждое прикосновение. Он вытирает мою спину — длинными движениями, сверху вниз, потом обратно. Задерживается на пояснице — мнёт полотенце, будто массирует. Я закрываю глаза, позволяю себе просто быть. Просто чувствовать. Он приседает — вытирает мои ноги. Осторожно обходит пластыри на коленях, промокает голени, щиколотки, ступни. Поднимается — и я чувствую, как он вытирает мои ягодицы, бёдра, живот. Всё так же молча. Сосредоточенно. Будто я — хрупкая вещь, которую он боится сломать.

— Повернись, — шепчет он.

Я поворачиваюсь. Он смотрит на меня — глаза серьёзные, тёплые. Вытирает мою грудь — медленно, нежно, полотенце скользит по ключицам, по ложбинке, по рёбрам. Я смотрю на его лицо — на скулы, на ресницы, на губы, которые чуть приоткрыты.

— Ты красивая, — говорит он. — Самая красивая.

— Ты говорил уже, — шепчу я.

— Повторю сто раз.

Он закутывает меня в полотенце — как в кокон, поднимает края, прижимает к груди. Я чувствую его тепло через махровую ткань — и внутри разливается эта глупая, тёплая, опасная нежность.

— Пойдём, — он берёт меня за руку. — Я сделаю тебе чай.

— У нас гости, — напоминаю я.

— Гости ушли, — он кивает в сторону двери. — Я слышал, как хлопнула дверь, пока мы были в душе.

— Ушли? — я удивлённо поднимаю бровь. — А Милли?

— Уехала с Раяном, — он пожимает плечами. — Думаю, им есть о чём поговорить.

Мы выходим из ванной. Я — в полотенце, он — в полотенце. На кухне тихо — только Милка сидит на столе и смотрит на нас с укором.

— Не смотри так, — говорю я кошке. — Ты уже поела. Два раза.

Милка фыркает, спрыгивает со стола и уходит в гостиную, демонстративно виляя хвостом. Обиделась. Ну и пусть. Киран идёт к плите, ставит чайник. Я сажусь за стол, кутаюсь в полотенце, смотрю на него — на его голую спину, на то, как он двигается по кухне уверенно, спокойно. Домашний. Мой.

Чайник закипает. Он заваривает чай — чёрный, крепкий, с бергамотом, тот самый, который мы пьём по утрам. Наливает в две кружки — мне добавляет молоко, себе оставляет чёрным. Ставит передо мной, садится напротив.

— Спасибо, — я беру кружку, грею ладони.

— Не за что, — он пьёт, не отрывая от меня глаз.

Мы молчим. Не потому, что не о чем говорить — потому что всё уже сказано. Ночью. Утром. В душе. Словами и без них.

— Милли приезжала, чтобы отвезти меня к Дамиру, — говорю я, вспоминая. — Я хотела увидеть Арию.

— Я подвезу тебя, — говорит он, и это не предложение — утверждение.

— Ты не обязан...

— Знаю, — он перебивает меня. — Но мне всё равно нужно заехать на работу. Заберу документы, поговорю с Лексом. А потом заберу тебя.

— Заберёшь? — я поднимаю бровь.

— Заберу, — он смотрит на меня — серьёзно, без тени улыбки. — Ты не поедешь на такси. И Милли сейчас занята. А я свободен.

— Ты не свободен, — я качаю головой. — У тебя работа.

— Работа подождёт, — он пожимает плечами. — Ты — нет.

Я молчу. Смотрю в свою кружку, на чайную ложку, на отражение света на поверхности. Внутри — тепло. Не только от чая.

— Ладно, — сдаюсь я. — Но я быстро. Посмотрю на Арию, помогу Мари с чем-нибудь и — всё.

— Я позвоню, когда буду рядом, — он кивает.

Мы допиваем чай. Я встаю, иду в спальню — одеваться. Достаю джинсы, свитер, носки. Одеваюсь медленно, смотрю на себя в зеркало — на пластыри на коленях, на синяк на ноге, на следы от его пальцев на бёдрах.

— Ты готова? — Киран заходит в спальню — уже одетый, в чёрной футболке и джинсах, с ключами в руках.

— Почти, — я поправляю волосы, собираю их в небрежный пучок.

Он подходит, обнимает меня сзади, целует в макушку.

— Поехали, — шепчет.

— Поехали, — отвечаю я.

Мы выходим из дома. Милка провожает нас до двери — смотрит с укором, но уже не обиженно. Просит вернуться поскорее.

— Присмотри за домом, — я глажу её на прощание.

Она мявкает. Я решаю, что это да. Садимся в машину. Киран заводит двигатель — мотор рычит, привычно, успокаивающе. Я смотрю в окно — на наш дом, на крыльцо, на дверь, за которой осталась Милка.

— Пристегнись, — командует он.

Я пристёгиваюсь. Он выезжает со двора.

— Ты волнуешься? — спрашивает он, глядя на дорогу.

— Немного, — признаюсь я. — Давно не видела Арию. Она ещё такая маленькая...

— Справишься, — он сжимает мою руку. — Ты сильная.

— Я не сильная, — качаю головой.

— Ты — самая сильная из всех, кого я знаю, — он смотрит на меня — быстро, на секунду, но я вижу его глаза. Серьёзные, тёплые. — Ты выдержала меня. Это дорогого стоит.

Я улыбаюсь.

Мы едем молча. За окном — город, люди, машины. Солнце уже высоко, золотистое, тёплое. Я смотрю на пролетающие дома и думаю о том, что всё будет хорошо. Не сразу. Не завтра. Но будет. Киран сворачивает на знакомую улицу. Я узнаю дом Дамира ещё издалека — старый, кирпичный, с высокими окнами и кованым забором. На крыльце всё та же розовая коляска, новая, с кружевным балдахином. В окнах — свет, цветы на подоконниках, жизнь.

— Приехали, — Киран паркуется у тротуара, выключает двигатель.

Я смотрю на дом, на дверь, за которой маленькая Ария, Дамир, Мари. Там — другая жизнь. Не наша с ним, но моя. Часть меня.

— Спасибо, что подвёз, — я отстёгиваю ремень, поворачиваюсь к нему.

— Не за что, — он смотрит на меня — серьёзно, тепло. Его рука ложится на мою щёку, большой палец гладит скулу. — Позвони, когда будешь готова. Я приеду.

— Ты же на работу, — напоминаю я. — Я могу на такси...

— Рина, — он перебивает меня, и в его голосе — сталь, перемешанная с нежностью. — Я сказал — приеду. Значит, приеду.

Я закрываю глаза на секунду. Вдыхаю его запах — табак, одеколон, что-то родное, от чего внутри разливается тепло.

— Хорошо, — шепчу я.

Он наклоняется. Целует меня в лоб — долго, нежно, будто прощается на месяц, а не на несколько часов. Губы тёплые, мягкие, оставляют след на коже.

— Иди, — он отстраняется. — А то я не отпущу.

Я улыбаюсь. Открываю дверь, выхожу из машины. Холодный воздух бьёт в лицо — но мне не холодно. Внутри — огонь. Тот самый, который он зажёг.

— Я люблю тебя, — говорю я через окно.

— Я знаю, — он улыбается. — И я тебя.

Я захлопываю дверь. Киран ждёт, пока я подойду к калитке — слышу, как работает двигатель, как он не уезжает. Оборачиваюсь — он смотрит на меня, рука на руле, глаза — серьёзные, тёплые.

— Езжай уже, — кричу я.

— Не хочу, — он усмехается.

— Езжай, — машу ему рукой.

Он выдыхает — я вижу, как его плечи опускаются. Машина трогается, медленно отъезжает от тротуара. Я смотрю ей вслед, пока она не скрывается за поворотом. Потом поворачиваюсь к дому.
Я иду по дорожке, выложенной плиткой, мимо кустов роз — ещё голых, но уже с набухшими почками. Я поднимаюсь на крыльцо.

За дверью — шаги. Быстрые, лёгкие, Мари.

Дверь открывается, и я вижу её — в домашних штанах, в мягком свитере, с растрёпанными волосами, собранными в небрежный пучок. На лице — усталость, но счастливая, та, которая бывает у молодых мам, когда их ребёнок наконец уснул.

— Рина! — Мари бросается ко мне, обнимает. Пахнет выпечкой, молоком и чем-то домашним, уютным. — Как хорошо, что ты приехала! Я уже думала, ты забыла про нас.

— Как можно забыть про вас? — я обнимаю её в ответ, чувствую, как её плечи дрожат — то ли от смеха, то ли от слёз. — Вы же моя семья.

— Заходи, заходи, — она отстраняется, тянет меня за руку в прихожую. — Раздевайся, я сейчас чай поставлю.

Я снимаю куртку, вешаю на вешалку — ту самую, старую, с которой когда-то давно снимала пальто Дамира, когда мы были детьми. Теперь здесь висят куртки Мари, маленькая курточка Айдена, шапки, шарфы. Жизнь. Из комнаты выбегает Айден. Взъерошенный, в пижаме с динозаврами, с карандашом в руке. Увидев меня, бросает карандаш, бежит со всех ног.

— Тётя Рина! — он врезается в меня, обхватывает ноги, прижимается. — Ты приехала! А я тебя ждал!

— Я же обещала, — я глажу его по голове, пушистой, тёплой. — Как ты, мой хороший?

— Я нарисовал для тебя рисунок! — он поднимает голову, глаза горят. — Там мы все: я, мама, папа, Ария и ты! И Киран!

— И Киран? — я улыбаюсь. — Ты его нарисовал?

— Он теперь почти семья, — Айден пожимает плечами с такой серьёзностью, что я не могу сдержать смех. — Папа сказал.

— Папа умный, — я целую его в макушку. — Покажешь рисунок?

— Сейчас! — он убегает обратно в комнату, шлёпая тапочками по паркету.

Мари смотрит на меня, качает головой.

— Он тебя обожает, — говорит она. — Спрашивает каждое утро, когда приедет тётя Рина.

— А я его, — я иду на кухню. — Ария спит?

— Спит, — Мари кивает. — Только что уложила. Дай бог, хоть час поспит, а то вчера ночью была такая... — она вздыхает, но в голосе — только любовь. — Зубы, наверное. Или животик.

— Ты устала, — я сажусь за стол, смотрю на неё. — Выглядишь так, будто не спала неделю.

— Я и не спала неделю, — она усмехается, ставит чайник. — Но это того стоит. Она такая... я не знаю, как объяснить. Когда смотришь на неё — забываешь обо всём.

Я молчу. Смотрю на свои руки, на пластыри на коленях, на следы от его пальцев на запястьях. Думаю о том, что, может быть, скоро и я узнаю это чувство. Или нет. Я не знаю. Я ничего не знаю.

— Дамир дома? — спрашиваю я, чтобы сменить тему.

— Вышел в магазин, — Мари наливает кипяток в кружки. — Сказал, что вернётся через полчаса. Молоко забыл купить для Айдена, а без молока он не засыпает.

— Хорошо, — я киваю. — Мне нужно с тобой поговорить.

Мари замирает. Смотрит на меня — в её глазах беспокойство.

— О чём? — она садится напротив, берёт мою руку. — Что-то случилось?

— Нет, — я качаю головой. — То есть да, но не случилось. Просто... я не знаю, как начать.

— Начни с начала, — Мари сжимает мои пальцы. — Ты меня пугаешь.

Я смотрю на неё — на её тёплые глаза, на её улыбку, на её руки, которые держат меня. И понимаю — не могу больше молчать. Не могу носить это в себе.

— У меня задержка, — выдыхаю я.

Мари молчит. Смотрит на меня — и я вижу, как её лицо меняется. Сначала непонимание, потом удивление, потом — осторожная надежда.

— Рина... — шепчет она.

— У меня стоит спираль, — перебиваю я. — Надёжная, проверенная. Врач сказала — можно не переживать. Но месячных нет. И меня тошнит по утрам. И я ем маринованные огурцы в шесть утра, и...

— Ты сделала тест? — она не даёт мне договорить.

— Нет, — я качаю головой. — Я боюсь.

— Чего?

— Что он покажет... то, чего я не готова.

— А чего ты не готова? — Мари смотрит на меня. — Ребёнка? Или того, что его нет?

Я молчу. Потому что не знаю ответа.

— Рина, — Мари гладит мою руку. — Ты должна сделать тест. Или сходить к врачу. Прямо сейчас. Я с тобой пойду.

— Я не могу, — шепчу я. — Если я узнаю... если это правда... моя жизнь изменится.

— Она уже изменилась, — Мари смотрит на меня. — С того момента, как ты встретила Кирана. С того момента, как вы начали жить вместе. Ребёнок — это не конец. Это начало.

— А если он не захочет? — вырывается у меня. — Если он испугается? Если уйдёт?

— Рина, — Мари сжимает мои пальцы. — Посмотри на меня. Дамир не хотел второго ребёнка. Он боялся, не спал ночами, говорил, что не справится. А теперь? Он с Арией на руках ходит, как с сокровищем. Не выпускает.

— Это другое, — качаю я головой.

— Это то же самое, — Мари уверена. — Мужчины боятся. Это нормально. Но если он любит — остаётся.

Я смотрю на неё — на её решительное лицо, на её глаза, в которых нет сомнений. И думаю о Киране. О том, как он вёл себя сегодня утром. Как нёс меня в душ. Как целовал каждый синяк.

— Он сказал, что любит меня, — шепчу я. — В первый раз. По-настоящему.

— Тогда чего ты боишься?

— Что это была ошибка, — я чувствую, как слёзы подступают к горлу. — Что он передумает. Что я останусь одна.

— Ты не одна, — Мари обнимает меня. — У тебя есть я. Есть Дамир. Есть Айден и Ария. Есть Киран. Даже если он испугается — он вернётся. Они всегда возвращаются.

— Ты веришь в это? — я вытираю слёзы.

— Я знаю это, — она отстраняется, смотрит на меня. — А теперь — идём. Я отведу тебя в аптеку. Купим тест. Сделаем. Вместе.

— Прямо сейчас, — Мари встаёт. — Айден посидишь с Арией? — она кричит в комнату. — Мы с тётей Риной выйдем на пять минут?

— Да! — доносится радостный голос. — Я присмотрю!

— Видишь? — Мари берёт меня за руку. — Всё будет хорошо.

Я встаю. Смотрю на неё — на её улыбку, на её глаза, на её веру.

— Хорошо, — шепчу я. — Идём.

Мы возвращаемся через пять минут. Мари держит меня за руку — крепко, будто боится, что я упаду или сбегу. В пакете — маленькая коробочка. Самая обычная. Белая с розовым. Внутри которой — ответ.

Айден встречает нас в прихожей, сжимая в руках свой рисунок — кривые домики, солнце с лучами-палочками, зелёная трава. И фигурки. Пять. Он всех нарисовал.

— Тётя Рина, смотри! — он протягивает мне листок.

— Потом, милый, — Мари гладит его по голове. — Иди пока поиграй. Нам с тётей Риной нужно поговорить.

— О чём? — Айден хмурится.

— О взрослом, — Мари улыбается. — Ты же хочешь быть взрослым?

— Хочу, — он кивает, разворачивается и убегает в комнату.

Я стою в прихожей, сжимаю пакет, чувствую, как бумага хрустит под пальцами. Внутри — пустота. Страх. Надежда. Всё вместе.

— Пойдём, — Мари тянет меня в ванную. — Я всё объясню. Сделаешь тест, подождём, посмотрим.

— А если... — начинаю я.

— Не если, — перебивает она. — Сначала сделаем, потом будем переживать.

Я захожу в ванную. Маленькую, светлую, с розовой плиткой и полотенцами, вышитыми ещё бабушкой Мари. Зеркало в капельках — кто-то недавно мыл руки. Я смотрю на себя — бледную, с красными глазами, с пластырями на коленях. И не узнаю.

— Вот, — Мари протягивает мне коробочку. — Я подожду за дверью.

— Нет, — я хватаю её за руку. — Останься. Пожалуйста.

— Хорошо, — она кивает, закрывает дверь, прислоняется к ней спиной.

Я открываю коробку. Достаю тест — длинную белую полоску с двумя окошками. Читаю инструкцию. Всё просто. До глупости просто.

— Я сейчас, — шепчу я.

Делаю. Кладу тест на край раковины. Смотрю на часы — нужно ждать три минуты. Три минуты, которые решат всё.

— Иди сюда, — Мари обнимает меня. — Не смотри на него. Смотри на меня.

Я смотрю на неё. На её лицо, на её улыбку, на её глаза, в которых — поддержка. Такая, которой у меня никогда не было. От матери. От отца. Только от неё. От Мари.

— Я боюсь, — шепчу я.

— Знаю, — она гладит меня по спине. — Но ты сильная. Ты справишься. Что бы ни показал тест.

— Ты не понимаешь, — я вытираю слёзы. — У меня спираль. Это надёжно. Это почти сто процентов. Я не могу забеременеть.

— Ничего невозможно, — Мари пожимает плечами. — Организм — странная штука. Спираль могла сдвинуться, выпасть, перекрутиться. Всякое бывает.

— Но как? — я смотрю на неё. — Как это случилось? Только спираль, но это же...

— Рина, — Мари сжимает мои плечи. — Посмотри на меня. Даже самые надёжные методы дают сбой. Это не твоя вина. Это просто... случилось.

— А если он не захочет? — вырывается у меня. — Если Киран... если он скажет, что не готов?

— А ты готова? — спрашивает Мари.

Я молчу. Потому что не знаю ответа.

— Время вышло, — Мари кивает на тест.

Я поворачиваюсь. Беру тест в руки. Смотрю на окошки.

Две полоски.
Яркие, чёткие, неоспоримые.

— Нет, — шепчу я. — Этого не может быть.

— Рина... — Мари смотрит на тест, потом на меня.

— Это ошибка, — я трясу головой. — Тест сломался. Или я неправильно сделала. Или...

— Сделай второй, — Мари достаёт из коробки второй тест — там было два.

Я делаю. Снова жду. Снова смотрю.
Две полоски.

— Боже, — выдыхаю я.

— Рина, — Мари обнимает меня. — Ты беременна.

— Не может быть, — я смотрю на тесты. На две яркие полоски. На свою жизнь, которая разделилась на до и после. — У меня спираль. Как так? Как?

— Организм умнее нас, — Мари гладит меня по спине. — Видимо, так нужно.

— Нужно? — я смотрю на неё. — Кому нужно? Мне? Ему? Этому ребёнку, которого я даже не планировала?

— Иногда лучшие вещи случаются без плана, — она улыбается. — Айден был незапланированным. Ария — тоже. И что? Мы счастливы.

— Вы — это вы, — я качаю головой. — А я... я не знаю, как сказать ему. Я не знаю, что он сделает.

— Он будет рядом, — Мари уверена. — Я видела, как он смотрит на тебя. Такой не бросает.

— Ты не знаешь его, — я вытираю слёзы. — Он может испугаться. Сделать больно. Уйти.

— А ты знаешь? — Мари смотрит на меня. — Ты знаешь, что он сделает?

Я молчу. Потому что не знаю.

— Рина, — Мари берёт меня за руку. — Ты должна ему сказать. Не сегодня. Не завтра. Но скоро. Он имеет право знать.

— Я боюсь, — шепчу я. — Я так боюсь.

— Знаю, — она обнимает меня. — Но ты справишься. Ты — самая сильная из всех, кого я знаю.

Я смотрю на тесты. На две розовые полоски. На свой живот — плоский, ничего не выдающий. Там, внутри, что-то есть. Маленькое. Живое. Наше.

— Боже, — шепчу я. — Я беременна.

— Ты беременна, — Мари улыбается. — Поздравляю.

Я не знаю, радоваться мне или плакать. Наверное, и то, и другое.

Но внутри — неспокойно. Тесты — это тесты. Они ошибаются. Бывает ложноположительный результат. Или бракованная партия. Или я что-то сделала не так. Я не могу поверить. Не могу принять. Пока не узнаю точно.

— Мари, — я поднимаю голову, смотрю на неё. — Я поеду в больницу. Сейчас. Узнаю точно.

— Прямо сейчас? — она смотрит на часы. — Рина, уже почти обед. Ты не записана...

— Мне всё равно, — я вытираю слёзы. — Я не могу ждать. Не могу сидеть здесь и гадать. Мне нужно знать.

Мари смотрит на меня — долго, пристально. Потом кивает.

— Хорошо, — говорит она. — Я поеду с тобой.

— Нет, — я качаю головой. — Останься с Арией. Я сама.

— Рина...

— Мари, — я беру её за руки. — Пожалуйста. Я должна сделать это сама. Если я поеду с тобой — я буду думать о том, что ты рядом. А мне нужно думать о себе. О том, что внутри меня.

Она молчит. Смотрит на меня — и я вижу, как её глаза наполняются слезами.

— Ты уверена? — шепчет она.

— Уверена, — я киваю. — Но мне нужно, чтобы ты кое-что пообещала.

— Что?

— Не рассказывай ничего Дамиру, — я сжимаю её пальцы. — Пожалуйста. Пока я сама не разберусь. Пока не узнаю точно. Не говори ему.

— Рина...

— Мари, — я смотрю на неё. — Он мой брат. Он будет волноваться. Он начнёт защищать меня, лезть в мою жизнь, звонить Кирану. А я не готова. Я не готова к этому разговору. Не сегодня.

Мари вздыхает. Вытирает слёзы — я не заметила, когда она успела заплакать.

— Обещаю, — говорит она тихо. — Не скажу. Но только до тех пор, пока ты сама не решишься. Долго тянуть нельзя.

— Знаю, — я киваю. — Спасибо.

Я обнимаю её. Крепко, сильно, будто она — моя опора. И она — моя опора. Единственная женщина в моей жизни, которая никогда не предавала.

— Иди, — она отстраняется, вытирает мои слёзы. — Я вызову такси.

— Я сама вызову, — я достаю телефон.

— Нет, — Мари забирает у меня телефон. — Я вызову. И заплачу. И ты поедешь и сделаешь всё, что нужно. А потом позвонишь мне. Хорошо?

— Хорошо, — шепчу я.

Мари вызывает такси. Пока ждём, я сижу на кухне, сжимаю кружку с холодным чаем, смотрю на свои руки. Они дрожат. Всё тело дрожит.

— Вот, — Мари протягивает мне маленький конверт. — Здесь деньги. На всякий случай.

— Не надо, — я отталкиваю.

— Возьми, — она суёт конверт мне в карман. — Я буду спокойнее.

— Спасибо, — шепчу я.

За окном сигналит машина.

— Такси приехало, — Мари смотрит в окно. — Иди.

Я встаю. Надеваю куртку, поправляю волосы. Смотрю на себя в зеркало — бледная, с красными глазами, с пластырями на коленях. Беременная. Может быть.

— Я позвоню, — говорю я.

— Жду, — Мари обнимает меня на прощание.

Я выхожу из дома. Сажусь в такси, называю адрес ближайшей женской консультации. Водитель — пожилой мужчина — смотрит на меня в зеркало заднего вида, но ничего не спрашивает.

Я смотрю в окно. Дома, деревья, люди. Всё как обычно. Но для меня — всё по-новому.

Я достаю телефон. Смотрю на список контактов. Киран. Я хочу позвонить ему. Сказать: Приезжай, мне страшно. Но не могу. Не сейчас. Не так. Я пишу ему короткое сообщение: Всё хорошо. Я у Мари. Позже напишу.

Отправляю. Смотрю на экран — доставлено. Через секунду — прочитано. Он не отвечает. Наверное, занят. Или не знает, что сказать. Или просто смотрит на экран и думает.

Я убираю телефон. Закрываю глаза. Слушаю, как стучит моё сердце.

— Приехали, — говорит водитель.

Я открываю глаза. Смотрю на здание — серое, неприметное, с вывеской «Женская консультация № 7». Внутри — ответ.

— Спасибо, — я расплачиваюсь, выхожу из машины.

Холодно. Ветер бьёт в лицо, треплет волосы. Я смотрю на дверь — обычную, деревянную, с ручкой, которую трогали тысячи женщин. Каждая — со своей историей. Со своей болью. Со своей надеждой.

— Ты можешь, — шепчу я себе.

Я толкаю дверь. Захожу внутрь.

Регистратура. Очередь. Женщины с животами разного размера — одни только начинают, другие уже донашивают. Я смотрю на них и чувствую себя чужой. Я не такая. Я не должна быть здесь. У меня спираль. Я не могу быть беременной.

— Ваши документы? — девушка в окошке смотрит на меня с усталым вниманием.

Я протягиваю документы. Она что-то печатает, заполняет, выдаёт талон.

— Кабинет 304. Ждите своей очереди.

Я киваю. Иду по коридору — длинному, с казёнными стенами, с плакатами о здоровье матери и ребёнка. Сажусь на скамейку. Сжимаю сумку. Внутри — тесты. Две полоски. Доказательство, которому я не верю.

— Рина? — женщина в белом халате выглядывает из двери. — Заходите.

Я встаю. Ноги дрожат. Вхожу в кабинет — маленький, светлый, с кушеткой, с плакатами на стенах, с запахом антисептика. Врач — женщина лет пятидесяти, с добрыми глазами и уверенными руками. Она смотрит на меня поверх очков.

— Проходите, садитесь. На что жалуетесь?

— У меня... — я сажусь на стул, сжимаю сумку. — У меня задержка. Шесть недель. И тесты показали две полоски. Но у меня спираль. Я не понимаю, как это возможно.

Врач кивает. Не удивляется. Наверное, видела такое не раз.

— Спираль? Какая? Когда ставили?

— Два года назад. Медная.

— Когда последний раз проверяли?

— Никогда, — шепчу я. — Думала, раз стоит — всё работает.

Врач вздыхает. Смотрит на меня с лёгким укором, но без осуждения.

— Раздевайтесь, — говорит она. — Я посмотрю.

Я раздеваюсь. Ложусь на кушетку. Холодно. Страшно. Врач готовит инструменты, надевает перчатки. Я смотрю в потолок — белый, с трещиной в углу. Считаю плитки. Пытаюсь не думать.

— Расслабьтесь, — врач касается меня. — Я сейчас посмотрю, на месте ли спираль.

Я зажмуриваюсь. Чувствую — неприятно, но терпимо. Врач молчит. Я слышу её дыхание — ровное, спокойное. Потом — лёгкое хм.

— Что? — я открываю глаза.

— Спираль сместилась, — врач убирает инструменты. — Она не стоит правильно. Поэтому и не работает.

— Как? — я сажусь на кушетке. — Как она могла сместиться?

— По-разному, — врач пожимает плечами. — Роды, выкидыш, интенсивные нагрузки, даже обычное сокращение матки. Спираль — не панацея. Она может сдвинуться, выпасть, перекрутиться. Вы не проверяли два года — вот и результат.

Я молчу. Смотрю на свои руки — они дрожат.

— А беременность? — шепчу я. — Я действительно...

— Давайте сделаем УЗИ, — врач кивает на аппарат в углу. — Подтвердим.

Я ложусь снова. Врач водит датчиком по моему животу — холодно, скользко, непривычно. Я смотрю на экран — чёрно-белое пятно, в котором я ничего не понимаю.

— Вот, — врач останавливает датчик. — Видите?

Я не вижу. Но врач показывает — маленький чёрный кружок на сером фоне. Крошечный. Незначительный. Но он есть.

— Это плодное яйцо, — говорит врач. — Шесть недель. Сердцебиение есть.

Я смотрю на экран. На эту маленькую точку, которая бьётся. Живёт. Растёт внутри меня.

— Я беременна, — говорю я. Не вопрос. Утверждение.

— Беременны, — врач кивает. — Поздравляю.

Я закрываю лицо руками. Слёзы текут сквозь пальцы — горькие, солёные, бесконечные.

— Я не готова, — шепчу я. — Я не планировала. У меня спираль... я думала...

— Никто не планирует, — врач кладёт руку мне на плечо. — Но это случилось. Теперь нужно думать, что делать дальше.

— Что делать? — я поднимаю голову, смотрю на неё.

— Спираль нужно удалить, — врач говорит спокойно, деловито. — Она больше не нужна и может навредить. Если хотите сохранить беременность — удалим аккуратно. Если нет — тоже удалим, но тогда будем обсуждать другие варианты.

— Сохранить? — я смотрю на экран, на эту маленькую точку. — Я... я не знаю. Я не думала...

— У вас есть время, — врач убирает датчик, протягивает мне салфетки вытереть живот. — Неделя-две. Подумайте. Посоветуйтесь с мужем.

— У меня нет мужа, — выдыхаю я.

РЕБЯТКИ, как вам глава?
Я так сильно СОСКУЧИЛАСЬ за это время 🥹Если понравилась — не забудьте поставить ЗВЁЗДОЧКУ и оставить КОММЕНТАРИЙ, я обожаю их читать! А ещё жду вас в своём телеграм-канале Кира Минаевская — можете найти его через поиск в тг или по ССЫЛКЕ в описании моего Профиля на Ватпаде.

Люблю вас 💛