Ранимая одержимость

Paris — Sabrina Carpenter
Just pretend — Bad Omens

РИНА

У меня нет мужа.

Слова повисают в воздухе — глупые, нелепые, совершенно не важные для врача, который смотрит на меня поверх очков с профессиональным спокойствием. Для неё это просто факт. Для меня — пропасть, в которую я смотрю уже несколько минут, стоя на пороге кабинета, сжимая в руках направление на удаление спирали и фотографию УЗИ.

Чёрно-белое пятно.
Моё.
Или не моё. Я ещё не решила.

— Тогда с партнёром, — поправляется врач. — С близким человеком. Это решение нельзя принимать одной.

Я киваю, засовываю бумаги в сумку, натягиваю куртку, застёгиваю молнию. Пластыри на коленях натягиваются, напоминая о вчерашнем падении. Вчера я упала с лестницы. Вчера я была пьяная, злая, потерянная. Вчера я не знала, что внутри меня — жизнь.

А сегодня — знаю.
И не знаю, что с этим делать.

— Спасибо, — говорю я врачу. — Я подумаю.

— Подумайте, — она кивает. — Но не затягивайте. Спираль нужно удалить в ближайшие две недели. Чем раньше — тем безопаснее для плода, если вы решите сохранить.

Если решу сохранить.

Я выхожу из кабинета. Иду по коридору — длинному, казённому, с плакатами на стенах. «Грудное вскармливание — здоровье вашего малыша». «Своевременная постановка на учёт — залог успешной беременности». «Аборт не метод контрацепции».

Я смотрю на эти плакаты и чувствую, как внутри всё переворачивается. Я не хочу быть здесь. Не хочу быть той женщиной, которая смотрит на тест и плачет. Не хочу быть той, кто стоит перед выбором.

Но я уже здесь.

Я выхожу на улицу. Холодный воздух бьёт в лицо — я вдыхаю его глубоко, жадно, будто могу выдохнуть вместе с ним всю эту тяжесть. Ветер треплет волосы, выбивает их из пучка. Я не поправляю — плевать. Достаю телефон. Смотрю на экран.

Сообщение от Кирана: Хорошо. Я на работе. Позвони, когда будешь ехать обратно.

Коротко. Сухо. Ни одного лишнего слова.

Он не знает. Он не знает, что я только что видела на экране УЗИ. Что внутри меня бьётся крошечное сердце. Что наша жизнь — его и моя — только что разделилась на до и после.

Я звоню Мари.

— Рина? — она поднимает трубку после первого гудка. — Что? Что сказал врач?

— Спираль сместилась, — говорю я, и голос звучит чужой, ровный, будто я рассказываю о погоде. — Я беременна.

Тишина. Потом — выдох. Длинный, дрожащий.

— О боже, — Мари говорит тихо. — Рина... ты как?

— Не знаю, — я смотрю на небо — серое, низкое, тяжёлое. Будет дождь. Или снег. Я уже не различаю. — Не знаю, радоваться мне или плакать.

— И то, и другое, — она смеётся сквозь слёзы. — Это нормально. Ты приедешь?

— Да, — я киваю. — Сейчас возьму такси.

— Жду, — Мари говорит. — И Рина...

— М?

— Ты справишься. Что бы ни решила — я с тобой.

Я кладу трубку. Смотрю на экран — на фотографию УЗИ, которую сфотографировала на телефон, пока врач отвернулась. Маленькое чёрно-белое пятно. Шесть недель. Сердцебиение.

— Ты там, — шепчу я. — Маленькая точка. Ты даже не знаешь, что я сейчас думаю о том, чтобы...

Я не заканчиваю. Не могу.

Я вызываю такси. Жду, глядя на дорогу. Машины проезжают мимо — люди спешат по своим делам, кто-то на работу, кто-то домой, кто-то к врачу. Никто не знает, что я стою здесь, на тротуаре, и держу в руках чужую жизнь. Такси приезжает через пять минут. Я сажусь на заднее сиденье — кожа скрипит подо мной, пахнет кофе и дешёвым освежителем воздуха. Водитель — мужчина лет сорока, с уставшими глазами — смотрит на меня в зеркало заднего вида.

— Куда едем?

Я называю адрес Дамира. Он кивает, включает навигатор, выезжает со стоянки.

Я смотрю в окно. Город проплывает мимо — серый, мокрый, будто кто-то выжал над ним губку. Люди спешат по своим делам, укутанные в куртки и шарфы. Никто не смотрит по сторонам.

Я сжимаю сумку. Там — направление на удаление спирали и фотография УЗИ. Доказательство того, что я больше не одна. Что во мне — кто-то. Машина подъезжает к дому Дамира. Я выхожу, расплачиваюсь, поднимаюсь на крыльцо. Ступеньки скрипят — знакомо, успокаивающе. Я стучу, и дверь открывается почти сразу. Мари стоит на пороге — взволнованная, с красными глазами, но улыбается.

— Проходи, — она тянет меня внутрь. — Я уже заварила чай.

Я захожу, снимаю куртку, вешаю на вешалку. Айден выбегает из комнаты, но Мари мягко отправляет его обратно — мол, потом, взрослые разговаривают. Мы идём на кухню. Садимся за стол. Я сжимаю кружку с чаем, смотрю на свои руки — они всё ещё дрожат.

— Рассказывай, — Мари смотрит на меня.

Я рассказываю. Всё. Про спираль, которая сместилась. Про УЗИ. Про маленькое пятно на экране. Про сердцебиение. Про то, что врач сказала — нужно решать. Скоро.

— Шесть недель, — заканчиваю я. — Маленькая точка.

— Ты видела? — Мари сжимает мою руку.

— Видела, — я киваю. — И теперь не могу забыть.

— И не надо забывать, — она гладит мои пальцы.

Я молчу. Смотрю в кружку, на чайную ложку, на отражение света. Потом поднимаю голову.

— Я, наверное, сделаю аборт, — говорю я.

Слова падают в тишину — тяжёлые, холодные, как камни. Мари замирает. Смотрит на меня — и я вижу, как её лицо меняется. Удивление, боль, что-то ещё, чего я не могу прочитать.

— Что? — шепчет она.

— Мари, — я вытираю слёзы, которые снова текут. — Посмотри на меня. Я учусь в университете. У нас с Кираном только всё наладилось. Мы только начали говорить о чувствах. А дети... я не готова. Мы не готовы.

— Ты не можешь знать, готов он или нет, — Мари качает головой. — Ты не спросила.

— Я боюсь спрашивать, — я сжимаю кружку. — Боюсь, что он скажет... что испугается. Уйдёт. Сделает больно.

— И поэтому ты хочешь убить ребёнка? — её голос становится твёрже. — Чтобы он не узнал?

— Не убить, — я вздрагиваю от этого слова. — Это не ребёнок ещё. Это... эмбрион. Маленькая точка.

— Которая бьётся, — Мари смотрит на меня. — У которой есть сердце. И которое через восемь месяцев станет человеком. Твоим человеком.

— Я не готова, — шепчу я. — Я не хочу быть матерью. Я хочу доучиться. Хочу работать. Хочу пожить для себя.

— А я хотела? — Мари усмехается, но без злости. — Я родила Айдена. Не планировала. Боялась. Думала, что жизнь кончена.

— И что? — я смотрю на неё.

— И теперь я не представляю жизни без них, — она пожимает плечами. — Да, тяжело. Да, я устаю. Да, иногда хочется забиться в угол и плакать. Но когда Айден обнимает меня и говорит, что любит... когда Ария улыбается мне беззубым ртом... я понимаю — это оно. Счастье.

— У нас с Кираном всё только началось, — я качаю головой. — Ребёнок всё разрушит.

— Или всё построит, — Мари смотрит на меня. — Ты не знаешь. Никто не знает.

Я молчу. Смотрю на свои руки, на пластыри на коленях, на фотографию УЗИ, которая выглядывает из сумки.

— Я боюсь, — шепчу я. — Очень боюсь.

Мари смотрит на меня долго, очень долго. В её глазах — боль, понимание, что-то ещё, чего я не могу прочитать. Она встаёт из-за стола, молча выходит из кухни. Я остаюсь одна. Сжимаю кружку с остывшим чаем, смотрю на свои руки — они всё ещё дрожат. В голове — пустота. Только одна мысль, которая бьётся, как птица в клетке: Я не готова. Я не готова. Я не готова.

Мари возвращается через минуту. В её руках — маленький свёрток, розовый, кружевной. Ария. Она спит — безмятежно, доверчиво, раскинув крошечные ручки. Её лицо — спокойное, почти прозрачное, с длинными ресницами и пухлыми губами. А волосы... я только сейчас замечаю. Рыжие. Не тёмные, как у Дамира, не каштановые, как у Мари. Рыжие. Огненно-рыжие, как у самой Мари в детстве — она показывала фотографии. Такие же непослушные кудряшки, такой же оттенок меди на солнце.

— Посмотри на неё, — Мари подходит ближе. — Она вся в меня. Упрямая, с характером. Уже сейчас видно.

— А Айден в Дамира, — шепчу я, вспоминая тёмные волосы племянника, его серьёзные глаза, его взрослую не по годам улыбку.

— Да, — Мари улыбается. — Чёрненький, серьёзный, как его папа. А эта — моя копия. Даже характером.

Она протягивает мне Арию. Я не успеваю испугаться — дочка Мари уже у меня на руках. Тёплая, тяжёлая, живая. Пахнет молоком, сном и чем-то сладким, от чего у меня внутри всё переворачивается.

— Держи, — говорит Мари. — Чувствуешь?

Я чувствую. Её дыхание — ровное, тихое, едва заметное. Её сердечко — бьётся быстро-быстро, как у маленькой птички. Её пальчики — сжимают мою руку, даже во сне. Доверяют. Не боятся.

— Разве можно отказаться от такого? — спрашивает Мари тихо.

Я смотрю на Арию. На её рыжие кудряшки, разметавшиеся по кружевному капюшону. На её длинные ресницы, которые касаются щёк. На её губы — приоткрытые, будто она улыбается во сне.

— От малыша, который будет смотреть на тебя так же? — Мари гладит дочку по голове. — Который будет пахнуть молоком и спать у тебя на руках. Который скажет мама и у тебя растает сердце.

— Мари... — шепчу я.

— Я не давлю, — она качает головой. — Я просто прошу — подумай.

Ария вздыхает во сне. Её личико морщится — на секунду, не больше — а потом снова становится спокойным, безмятежным, ангельским.

— Она такая красивая, — шепчу я.

— Красивая, — Мари кивает, садится рядом, смотрит на дочку, потом на меня.

Я молчу. Смотрю на Арию, на её рыжие кудряшки, на её маленькие пальчики, которые сжимают мою руку даже во сне. Доверяют. Не боятся. А я боюсь. Так боюсь, что внутри всё сжимается в тугой, холодный ком.

— Ты боишься, — Мари берёт меня за руку. — Я понимаю. Боишься Кирана. Его реакции. Боишься, что он испугается, уйдёт, сделает больно.

— Да, — шепчу я. — Очень.

— Боишься, что не справишься. Что у тебя не получится. Что ты слишком молодая, слишком глупая, слишком сломленная.

Я киваю. Слёзы текут по щекам — я даже не пытаюсь их вытирать.

— Но посмотри на неё, — Мари гладит Арию по головке. — На эту рыжую бандитку, которая перевернула нашу жизнь. Посмотри на её лицо. На её дыхание. На то, как она сжимает твой палец, даже не зная, кто ты.

Ария вздыхает во сне. Её пальчики сжимаются крепче — крошечные, прозрачные ноготки, розовая кожа, каждая морщинка.

— Этот малыш, который живёт в тебе, — Мари смотрит на мой живот, — Он полностью зависит от тебя. Только ты — его опора и защита. В нём — твоё сердце, твоя кровь, твоя душа. Частичка тебя, которая будет расти и дышать твоим дыханием.

— Мари...

— Дай я скажу, — она сжимает мою руку. — Я знаю, ты боишься. Я знаю, что Киран — сложный человек. Я знаю, что вы только начали налаживать отношения. Но разве он стоит того? Разве этот мужчина, который не сказал тебе люблю за много лет, который избегал тебя месяц, который сидел с другой девушкой на коленях, — разве он стоит того, чтобы убивать малыша?

Я вздрагиваю. Слово убивать режет слух, впивается в грудь, как нож.

— Я не убиваю, — шепчу я. — Это ещё не...

— Уже, — Мари перебивает меня. — Уже шесть недель. Уже бьётся сердце. Уже есть ручки, ножки, голова. Уже — человек. Твой человек.

Я смотрю на Арию. На её спокойное лицо. На её дыхание — ровное, тихое, живое.

— Ты представляешь? — Мари говорит тихо, почти шёпотом. — Как он будет расти у тебя внутри. Как ты впервые увидишь его на УЗИ — не просто точку, а маленького человечка с ручками и ножками. Как почувствуешь его первый удар — такой слабый, едва заметный, но такой настоящий. Как он перевернётся, и ты положишь руку на живот и почувствуешь — он там. Он с тобой.

— Не надо, — я закрываю глаза.

— Надо, — Мари не отпускает. — Потому что если ты сделаешь аборт — ты никогда этого не узнаешь. Никогда не увидишь его лицо. Никогда не услышишь мама. Никогда не почувствуешь, как он обнимает тебя — маленькими ручками, доверчиво, сильно.

Я плачу. Всхлипываю, как ребёнок, не стесняясь, не вытирая слёзы. Ария спит на моих руках — тёплая, живая, настоящая.

— Он будет учиться ходить, — продолжает Мари. — Первые шаги — неуклюжие, смешные. Будет падать, будет плакать. А ты будешь поднимать его, целовать разбитую коленку и говорить: Ничего, малыш, всё пройдёт.

— Мари...

— Он будет учиться говорить, — она не слушает. — Сначала мама, потом папа, если Киран останется. Потом — дай, хочу, люблю. Он будет смеяться — твоим смехом. Будет злиться — твоим упрямством. Будет любить — твоим сердцем.

— Я не готова, — шепчу я. — Я так не готова.

— Никто не готов, — Мари пожимает плечами. — Я не была готова к Айдену. Дамир не был готов к Арии. Но они пришли. И мы справились.

— А если я не справлюсь? — я смотрю на неё.

— Тогда я помогу, — Мари обнимает меня. — Дамир поможет. Айден поможет. Ария — когда вырастет. Ты не одна, Рина. Ты никогда не была одна.

Я смотрю на Арию. Она спит — спокойно, безмятежно, не зная, что сейчас решается судьба другого малыша.

— Твоё сердце бьётся в нём, — шепчет Мари. — Твоя кровь течёт по его венам. Твоя душа живёт в его маленьком теле. Разве можно отказаться от такого? Разве можно сказать нет кому-то, кто уже выбрал тебя?

Я смотрю на свой живот — плоский, ничего не выдающий. Но там — кто-то. Маленький. Живой. Наш.

— Я подумаю, — говорю я. — Обещаю.

— Подумай, — Мари забирает у меня Арию — осторожно, чтобы не разбудить. Прижимает дочку к груди, целует в макушку, пахнущую молоком и сном. — А я покормлю эту бандитку. Она скоро проснётся — по глазам вижу.

Мари выходит из кухни, несёт Арию в детскую. Я слышу, как она напевает тихую колыбельную — ту самую, которую пела Айдену, когда он был маленьким. Звук такой родной, такой домашний, что у меня сжимается сердце. Я остаюсь одна за столом. Сжимаю остывшую кружку, смотрю на фотографию УЗИ, которая всё ещё лежит передо мной. Маленькая точка. Шесть недель. Сердцебиение.

В прихожей хлопает дверь.

— Я вернулся! — голос Дамира — громкий, радостный, такой знакомый. — Милая, ты где?

Из комнаты вылетает Айден — вихрь, ураган, маленький смерч в пижаме с динозаврами.

— Папа! — он бросается к отцу, обхватывает его ноги, повисает на них. — Ты принёс? Ты правда принёс?

— Правда, правда, — Дамир смеётся, подхватывает сына на руки, кружит. — Держи, обжора.

Он протягивает Айдену маленький пакет — в нём что-то шуршит, пахнет ванилью и шоколадом. Айден выхватывает пакет, прижимает к груди, будто сокровище.

— Ура! — кричит он. — Я к себе! Я буду есть и смотреть мультики!

— Сначала почисти зубы, — кричит Мари из детской.

— Потом! — Айден уже убегает в свою комнату, топая босыми ногами по паркету.

Дамир снимает куртку, вешает на вешалку. Поворачивается — и видит меня. Сидящую за кухонным столом, с красными глазами, с мокрыми щеками, с дрожащими руками.

— Рина? — он подходит ближе, хмурится. — Ты чего сидишь тут одна? И почему плачешь?

— Не плачу, — вру я, вытирая слёзы. — Просто... рада тебя видеть.

— Я тоже рад, — он садится напротив, смотрит на меня — серьёзно, внимательно, по-братски. — Мы редко видимся в последнее время. Ты всё время занята — то учёба, то... — он замолкает, подбирает слова. — То Киран.

— Киран, — я киваю. — Да.

— Как вы? — он смотрит на меня. — Он не обижает тебя?

Я смотрю на брата. На его лицо — уставшее, с тенями под глазами, но такое родное. На его руки — сильные, мозолистые, которые всегда защищали меня, даже когда я не просила.

— Всё хорошо, — я улыбаюсь. — Правда. У нас всё хорошо.

— Точно? — он не верит.

— Точно, — я киваю. — Мы... помирились. Он сказал, что любит меня. В первый раз — по-настоящему.

Дамир молчит. Смотрит на меня — и я вижу, как его лицо смягчается.

— Я рад, — говорит он. — Если он сделает тебе больно — я убью его. Ты знаешь.

— Знаю, — я улыбаюсь сквозь слёзы. — Ты всегда меня защищаешь.

— Ты моя сестра, — он пожимает плечами. — Кто ещё?

Из детской выходит Мари. Уставшая, с растрёпанными волосами, с розовыми щеками. Увидев Дамира, улыбается — той самой улыбкой, от которой он всегда тает.

— Пришёл, — она подходит к нему, обнимает. — Устал?

— Очень, — он прижимает её к себе, целует в макушку. — Но теперь я дома.

— Ария проснулась, — Мари говорит тихо. — Я покормила, теперь играет в кроватке.

— Я схожу посмотрю, — Дамир встаёт. — Рина, ты остаёшься на ужин?

— Нет, — я качаю головой. — Киран скоро приедет за мной.

— Тогда хоть чай допей, — он кивает на мою кружку. — И перестань плакать. Всё будет хорошо.

— Знаю, — я киваю. — Уже знаю.

Дамир уходит в детскую. Я слышу, как он разговаривает с Арией — тихо, нежно, на том языке, который понимают только отцы и дочери. Мари садится рядом, берёт мою руку. Её пальцы — тёплые, уверенные, с короткими ногтями, без колец — она снимает их, когда готовит или убирается. Бережёт. Как и всё в своей жизни.

— Ты рассказала ему? — спрашивает она тихо.

— Нет, — я качаю головой. — Я не могу.

— Рина...

— Что я скажу ему? — я смотрю на свои руки, на пластыри, на царапины, которые уже начинают заживать. — Здравствуй, брат, я беременна, но не знаю, хочу ли оставлять? Он убьёт меня. Или Кирана. Или себя.

— Ты преувеличиваешь, — Мари гладит мои пальцы.

— Ни капли, — я вытираю слёзы. — Ты знаешь Дамира. Он всегда был таким. Слишком защищает. Слишком любит.

— Потому что ты его сестра, — она пожимает плечами. — Единственная семья, которая у него осталась.

— Кроме вас, — поправляю я.

— Кроме нас, — она кивает. — Но это другое. Ты — его кровь. Его детство. Его воспоминания. Единственный человек, который знает, каково это — расти в доме, где не любят.

Я смотрю на неё. На её лицо — спокойное, красивое, с этими веснушками на носу, которые Ария унаследовала. И думаю о том, что Мари знает нас с Дамиром лучше, чем кто-либо. Она видела нас в самые тёмные времена. И осталась. Не сбежала. Не испугалась.

— Ты должна ему сказать, — она сжимает мою руку. — Не сегодня. Не завтра. Но скоро. Он заслуживает знать.

— Знаю, — шепчу я. — Но я боюсь. Не его гнева. Я боюсь его боли.

— Боль будет в любом случае, — Мари качает головой. — Вопрос — когда. Сейчас или через месяц, когда ты уже не сможешь скрывать.

Я смотрю на свой живот. Плоский. Ничего не выдающий. Но внутри — кто-то. Маленький. Живой. Требующий выбора.

— Я скажу, — выдыхаю я. — Когда решу. Когда пойму, что делать.

— Он будет рядом, — Мари обнимает меня. — Что бы ты ни решила — он будет рядом. Оба. И Дамир, и Киран.

— Ты так уверена? — я смотрю на неё.

— Уверена, — она кивает. — Потому что они любят тебя. По-настоящему. А настоящая любовь не уходит, когда становится страшно.

Я молчу. Смотрю на фотографию УЗИ, которая всё ещё лежит на столе. Маленькое чёрно-белое пятно. Шесть недель. Сердцебиение.

— Мне пора, — я встаю. — Киран скоро будет.

— Я провожу, — Мари встаёт следом.

Мы идём в прихожую. Я надеваю куртку, застёгиваю молнию. Поправляю волосы — растрёпанные, выбившиеся из пучка. Смотрю на себя в зеркало — бледная, с красными глазами, с пластырями на коленях. Беременная.

— Рина, — Мари подходит, обнимает. — Ты справишься. Что бы ни случилось — ты справишься.

— Спасибо, — я прижимаюсь к ней.

Я отстраняюсь. Иду в детскую — попрощаться. Заглядываю в дверь — Дамир стоит у кроватки, держит Арию на руках. Она уже не спит — смотрит на отца чёрными-пречёрными глазами, такими серьёзными, будто понимает всё, что он говорит.

— Дамир, — зову я тихо.

Он оборачивается. Улыбается — устало, но тепло.

— Уезжаешь?

— Киран за мной приехал, — я подхожу, смотрю на Арию. Она хмурится — смешно, по-взрослому. — Она такая серьёзная.

— Вся в меня, — он гордо улыбается. — Упрямая, серьёзная, с характером.

— И красивая, — я касаюсь её щечки — мягкой, бархатистой, тёплой. — Вся в маму.

— В маму, — он кивает. — Ты заскочишь на неделе?

— Постараюсь, — я смотрю на него. — Дамир...

— М? — он поднимает бровь.

Я хочу сказать. Хочу выдохнуть: Я беременна. Но слова застревают в горле, царапают гортань, душат меня.

— Ничего, — я качаю головой. — Просто... береги себя. И их.

— Всегда, — он обнимает меня — одной рукой, потому что в другой Ария.

Я выхожу из детской, и в коридоре меня уже ждёт Айден. Он стоит, прижавшись спиной к стене, сжимая в руках свой рисунок. Тот самый, который рисовал всё утро — с домиками, солнцем и фигурками.

— Тётя Рина, — он протягивает мне листок. — Возьми. Это тебе.

Я смотрю на рисунок. Кривые линии, яркие пятна, солнце с лучами-палочками. И люди — большие и маленькие. Мама, папа, Айден, Ария... и я. Посередине, между ними. С длинными волосами и большой улыбкой.

— Спасибо, — я приседаю, чтобы быть с ним на одном уровне. — Он красивый. Я повешу его на холодильник. На самое видное место.

— Обещаешь? — он смотрит серьёзно, его тёмные глаза — такие взрослые, не по годам.

— Обещаю, — я касаюсь его щеки. — Ты мой самый лучший племянник.

— А у меня есть другие тёти? — он хмурится.

— Нет, — я качаю головой. — Только я.

— Значит, я твой единственный племянник, — он улыбается, довольный своей логикой. — И Ария — племянница. Но она маленькая, она ещё ничего не понимает.

— Ничего, — я глажу его по голове. — Она вырастет. Будет рисовать с тобой.

— А ты приедешь смотреть? — он смотрит на меня.

— Приеду, — я киваю.

Айден кивает, будто удовлетворён ответом, и убегает обратно в свою комнату — шлёпает тапочками по паркету, что-то кричит про мультики и печенье. Я смотрю ему вслед и думаю о том, как же быстро он растет. Складываю рисунок аккуратно, кладу в сумку — рядом с направлением на удаление спирали и фотографией УЗИ.

— Готова? — Мари стоит у двери, кутается в свитер, смотрит на меня.

— Да, — я киваю. — Киран уже ждёт.

— Позвони, когда доедешь, — она открывает дверь. Холодный воздух врывается в прихожую, пахнет весной и дождём.

— Позвоню, — я выхожу на крыльцо. — Спасибо тебе.

— Не за что, — она улыбается. — Ты справишься.

— Я знаю, — говорю я, но не уверена.

Спускаюсь по ступенькам. Я оборачиваюсь — Мари всё ещё стоит на крыльце, машет мне рукой. Айден выглядывает из-за её спины, жуёт печенье, улыбается. Дамир, наверное, всё ещё в детской — разговаривает с Арией, которая ничего не понимает, но слушает.

Поворачиваюсь к машине — и замираю.

Киран стоит у капота, прислонившись к чёрному металлу, руки скрещены на груди. На нём чёрная футболка, обтягивающая плечи, джинсы, сидящие низко на бёдрах, и чёрные очки — те самые, которые я видела всего пару раз. Он снимает их, когда за рулём, но сейчас — нет. Они скрывают его глаза, оставляя только линию челюсти, скулы, губы — чуть приоткрытые, будто он хочет что-то сказать.

Боже.

Он слишком красивый. До боли. До дрожи в коленях. До того, что я забываю, как дышать, как думать, как помнить о том, что лежит в моей сумке. Он снимает очки — медленно, будто дразнит меня. Кладёт их на капот, смотрит на меня — и я вижу его глаза. Серые, тёплые, с этим огнём, который зажигается, только когда он смотрит на меня.

— Иди сюда, — говорит он тихо.

Я иду. Не могу иначе. Ноги сами несут меня к нему — по гравию, мимо лужи, мимо калитки, которая скрипит за спиной. Я останавливаюсь в шаге от него, смотрю снизу вверх — он выше, всегда выше, и это чувство, когда я смотрю на него, такое привычное и такое новое одновременно.

— Скучал, — он обнимает меня.

Руки — сильные, тёплые, сжимают мою талию, притягивают ближе. Я чувствую его запах — табак, одеколон, что-то родное, от чего внутри разливается этот странный, сладкий огонь. Утыкаюсь носом ему в грудь, слышу, как бьётся его сердце — ровно, спокойно, уверенно.

— Я тоже, — шепчу я в его футболку.

— Врёшь, — он целует меня в макушку. — Ты была у брата. Скучать некогда.

— Я всегда по тебе скучаю, — поднимаю голову, смотрю на него. — Даже когда рядом.

Он улыбается — той улыбкой, которая бывает только у него. Только для меня.

— Садись, — он открывает мне дверь. — Поехали домой.

Я сажусь в машину. Кожа скрипит подо мной, пахнет табаком, кофе и им. Киран обходит капот, садится за руль, заводит двигатель. Очки снова на нём — чёрные, зеркальные, скрывающие глаза.  Кожа скрипит подо мной, пахнет табаком, кофе и им. Киран обходит капот, садится за руль, заводит двигатель. Очки снова на нём — чёрные, зеркальные, скрывающие глаза. Я смотрю на его профиль, на его руки, лежащие на руле, на его шею, на татуировку, которая выглядывает из-под ворота футболки.

Машина выезжает на главную дорогу. Киран включает что-то тихое — джаз, кажется, или просто инструментальная мелодия, которую я не узнаю. Она плывёт в салоне, обволакивает, успокаивает, заставляет забыть о том, что лежит в моей сумке.

Я смотрю в окно. Город проплывает мимо — серый, мокрый, но уже не такой чужой, как утром. Фонари зажигаются один за другим, разгоняя сумерки. Люди спешат по своим делам — кто-то домой, кто-то в гости, кто-то просто идёт, куда глаза глядят. Киран молчит. Я молчу. И это молчание — не тяжёлое, не неловкое, не то, которое было месяц назад, когда он избегал меня. Другое. Тёплое. Домашнее. Мы просто едем рядом, и мне не нужно ничего говорить. Не нужно объяснять, почему у меня красные глаза. Не нужно врать, что я просто устала.

— Ты голодна? — спрашивает он, не поворачивая головы.

— Немного, — отвечаю я.

— Заедем в тот ресторан, который ты любишь? С пастой и видом на набережную?

Я смотрю на него. На его профиль — острый, красивый, с лёгкой щетиной, которая уже начала пробиваться к вечеру. На его руки — сильные, с мозолями от руля, с тонкой татуировкой на запястье.

— Да, — шепчу я. — Давай.

Он кивает. Сворачивает на знакомую улицу. Я смотрю на витрины магазинов, на кафе, на людей, которые сидят за столиками, смеются, живут своей жизнью. И думаю о том, что когда-нибудь я тоже буду сидеть вот так. С ним. С ребёнком. С маленьким человеком, который будет рисовать кривые домики и дарить мне рисунки. Мы едем молча. Джаз всё так же тихо льётся из динамиков — саксофон, рояль, что-то тягучее и бесконечное. Город за окном меняется — спальные районы сменяются набережной, фонари становятся ярче, витрины дороже. Я смотрю на огни, на отражения в лужах, на редких прохожих, которые кутаются в куртки и шарфы. Холодно. Но в машине — тепло. От печки. От него. От того, что мы рядом.

Киран ведёт уверенно — одной рукой, второй держит меня за руку, переплетает пальцы, гладит большим пальцем костяшки. Я смотрю на его руку — сильную, загорелую, с этой тонкой татуировкой на запястье, которую он никогда не объяснял. Может, когда-нибудь расскажет. Может, когда-нибудь я перестану бояться спрашивать. Мы сворачиваем на набережную. Справа — река, чёрная, гладкая, отражающая огни города. Слева — дома с высокими окнами, рестораны, кафе. Те самые места, где мы были раньше — когда только начинали, когда ещё не знали, что любовь может быть такой больной. И такой сладкой.

— Почти приехали, — говорит Киран, и голос его низкий, тёплый.

— Я вижу, — отвечаю я.

Он паркуется у знакомого здания — старого, кирпичного, с коваными фонарями у входа.  Киран выключает двигатель. Тишина становится громкой — только джаз ещё играет секунду, потом смолкает.
Он выходит из машины, обходит капот, открывает мне дверь. Подаёт руку — как тогда, на первом свидании. Я беру её, выхожу на улицу. Холодный воздух бьёт в лицо, но мне не холодно. Внутри — огонь. Тот самый, который он зажёг.

— Идём, — он ведёт меня ко входу.

Дверь открывается — и нас обволакивает тепло, запах свежей выпечки, кофе, средиземноморских трав. Мы проходим внутрь, и я оглядываюсь. Новое место. Другое. Не то, где мы были раньше. Уютный зал с приглушённым светом, белые скатерти, свечи на столах, большой аквариум у стены. Нас встречает молодой официант — парень лет двадцати пяти, с приятной улыбкой и блокнотом в руках.

— Добрый вечер, — говорит он. — На двоих?

— Да, — Киран кивает. — У окна, если можно.

— Конечно, проходите.

Он ведёт нас к столику у большого панорамного окна. Я сажусь, смотрю на улицу — фонари, редкие прохожие, чёрная гладь реки вдалеке. Киран садится напротив, берёт меню, протягивает мне.

— Выбирай, — говорит он.

Я беру меню, листаю. Новые блюда, незнакомые названия. Я не знаю, что здесь вкусное, что нет. Всё новое. Как многое сейчас в моей жизни.

— Что посоветуете? — Киран смотрит на официанта.

— У нас отличная паста с морепродуктами, — парень улыбается. — И стейк из мраморной говядины. Многие гости хвалят.

— Пасту, — говорю я. — И салат Цезарь.

— Мне стейк, — Киран закрывает меню. — Средней прожарки. И бутылку красного.

— Вина? — официант смотрит на меня.

— Мне воды, — я качаю головой. — С газом.

Киран поднимает бровь, но ничего не спрашивает. Официант кивает, забирает меню, уходит. Мы остаёмся вдвоём. Свеча горит между нами, отбрасывает тени на наши лица, на скатерть, на его руки, которые лежат на столе.

— Ты не пьёшь? — он смотрит на меня, и в его глазах — не подозрение, нет. Что-то другое. Внимание. Та самая его внимательность, от которой у меня всегда перехватывало дыхание.

— Голова болит, — вру я. — И желудок что-то... расстроился.

Киран молчит секунду, потом кивает. Не настаивает. Не задаёт лишних вопросов.

— Пей воду, — говорит он. — Много воды. И не ешь острого.

— Ты теперь врач? — я улыбаюсь, пытаясь разрядить напряжение.

— Я тот, кто переживает, — он смотрит на меня поверх свечи. — Это хуже.

Я смотрю на него — на его лицо, на его глаза, на его губы, которые чуть приоткрыты, будто он хочет что-то сказать, но не решается. И думаю о том, как сильно я его люблю. И как сильно боюсь потерять. Официант приносит заказ. Паста — ароматная, с креветками, мидиями, базиликом. Стейк — идеально прожаренный, с кровью, которую Киран любит. Салат — свежий, хрустящий, с соусом, который тает на языке. Вода — холодная, с пузырьками, которые щекочут горло.

— Приятного аппетита. — говорит официант.

— Спасибо, — я киваю.

Он уходит. Мы остаёмся вдвоём. Киран отрезает кусок стейка, жуёт медленно, не отрывая от меня глаз. Я наматываю пасту на вилку — осторожно, чтобы не капнуть на скатерть.

— Ну как? — он кивает на мою тарелку.

— Вкусно, — я киваю. — Очень.

— Но не так, как в том месте? — он улыбается.

— Другое место — другие вкусы, — я пожимаю плечами. — Но мне нравится.

Мы едим молча. Я смотрю в окно — на набережную, на фонари, которые отражаются в чёрной воде, на редких прохожих, которые кутаются в куртки и куда-то спешат. Город живёт своей жизнью.

— Красиво, — шепчу я.

— Да, — Киран смотрит не на окно. На меня. — Очень.

Мы доедаем в тишине. Я смотрю на пустую тарелку, на остатки соуса, которые размазаны по белому фарфору, и чувствую, как внутри поднимается что-то тёплое. Не только от еды. От того, что мы здесь. Вместе. В новом месте, которое запомнится — как и всё, что мы делаем рядом.

Киран подзывает официанта, расплачивается. Я смотрю на его руки — как он достаёт карту, как протягивает её, как убирает бумажник обратно в карман джинсов. Всё так привычно. Так обычно. И так бесконечно ценно.

— Поехали? — он встаёт, протягивает мне руку.

— Поехали, — я беру его ладонь, чувствую тепло, силу, уверенность.

Мы выходим на улицу. Ночь уже совсем близко — небо тёмно-синее, почти чёрное, с редкими звёздами, которые прячутся за облаками. Холодно. Я вдыхаю свежий воздух, и он обжигает лёгкие, заставляет кровь бежать быстрее.

— Замёрзла? — Киран обнимает меня за плечи, прижимает к себе.

— Немного, — я прижимаюсь к его груди, чувствую, как бьётся его сердце.

— Сейчас согрею, — он открывает дверь машины, помогает мне сесть.

Едем молча. По радио играет что-то тихое — не джаз, нет, что-то ещё, с гитарой и мягким женским вокалом. Я смотрю на огни города, которые проплывают за окном, на редкие машины, на людей, которые уже не спешат — просто идут, кутаясь в куртки, держась за руки.

Дом. Тёмные окна, только свет в прихожей горит — мы оставили, когда уезжали. Киран паркуется, выключает двигатель. Тишина.

— Приехали, — говорит он.

Мы выходим из машины. Я иду к двери, достаю ключи, открываю замок — со знакомым щелчком, который всегда успокаивает. Захожу в прихожую, включаю свет. Милка выбегает из гостиной — пушистый ураган, который носится по дому, когда мы долго отсутствуем. Она трётся о мои ноги, мявкает требовательно, будто спрашивает: Где вы были? Почему так долго? Я тут одна, голодная, несчастная!

— Кис-кис, — я наклоняюсь, глажу её по пушистой спине. Она урчит — громко, довольно, будто прощает. — Сейчас-сейчас, покормлю.

Я снимаю куртку, вешаю на вешалку. Достаю из сумки рисунок Айдена — листок, согнутый по краям, с кривыми домиками, солнцем с лучами-палочками и пятью фигурками. Иду на кухню. Холодильник гудит — привычно, успокаивающе. Я открываю дверцу, ищу магнит — розового единорога, который подарил Айден. Прикрепляю рисунок посередине, на самое видное место. Поправляю, чтобы висело ровно.

— Красиво, — Киран подходит сзади, обнимает меня за талию, кладёт подбородок на плечо. — Это Айден нарисовал?

— Да, — я киваю. — Для меня. Сказал, чтобы я не забывала.

— Как можно забыть такого? — он усмехается, кивая на рисунок. — Он тебя обожает.

— А я его, — я поворачиваюсь, смотрю на него. — Как и тебя.

Он целует меня в висок — нежно, долго. Я закрываю глаза, чувствую его губы на своей коже, его дыхание, его тепло.
Милка мявкает громче — напоминает, что её ещё не покормили. Я отстраняюсь, иду к шкафчику, достаю корм. Насыпаю в миску — ту самую, с рыбками, которую она любит. Милка набрасывается, будто не ела сто лет.

— Жадная ты, — я глажу её по спине. — Но я тебя люблю.

Киран стоит у холодильника, смотрит на рисунок. Его лицо — спокойное, тёплое, такое домашнее. Я смотрю на него и думаю о том, что скоро скажу. Не сегодня. Не завтра. Но скоро.

— Что хочешь делать? — он поворачивается ко мне.

— Посидим на кухне, — я сажусь за стол. — Поговорим. Как раньше.

— Хорошо, — он садится напротив, берёт меня за руку.

Я ставлю чайник на плиту, жду, пока закипит. Милка уже доела, трётся о мои ноги, мурлычет, довольно щурит глаза. Я глажу её — машинально, не глядя, потому что смотрю на Кирана. Он сидит за столом, листает что-то в телефоне, но я знаю — он не читает. Думает о чём-то своём. Может, обо мне. Может, о работе. Может, о нас.

Чайник щёлкает, выключается. Я завариваю чай — чёрный, крепкий, с бергамотом. Наливаю в две кружки — ему без сахара, мне с молоком. Ставлю на стол, сажусь напротив.

— Спасибо, — он откладывает телефон, берёт кружку.

— Не за что, — я сжимаю свою, грею ладони.

Мы пьём молча. Я смотрю на пар, который поднимается над кружкой, на свет, который падает из окна, на его руки — сильные, тёплые, с этой татуировкой на запястье. Думаю о том, что сейчас пора. Сейчас или никогда.

— Киран, — начинаю я, и голос дрожит.

Он поднимает голову. Смотрит на меня — и я вижу в его глазах что-то такое, от чего слова застревают в горле. Он встаёт, обходит стол, садится рядом. Тянет меня к себе — за талию, за руку, за душу. Я оказываюсь у него на коленях — неудобно, но так правильно.

— Что ты хотела сказать? — он утыкается лицом в мою шею, дышит — глубоко, ровно, будто пытается успокоиться.

— Я... — начинаю я, но он целует.

Нежно. Медленно. Губами — мою шею, место под ухом, то самое, от которого у меня всегда подкашиваются колени. Я закрываю глаза, чувствую его дыхание, его тепло, его руки, которые сжимают мою талию. И понимаю — не сейчас. Не сегодня. Слова, которые я так долго собирала в голове, рассыпаются, как песок сквозь пальцы. Они слишком тяжёлые. Слишком страшные. Слишком настоящие.

— Киран... — шепчу я, но это не попытка сказать. Это просто — имя. Его имя, которое я люблю.

Он поднимает голову, смотрит на меня. В его глазах — этот тёплый, глубокий свет, который бывает только когда он рядом со мной. Когда мы вдвоём. Когда весь мир за окном перестаёт существовать.

— Ты дрожишь, — говорит он. — Замерзла?

— Нет, — я качаю головой. — Просто... ты.

Он улыбается — той улыбкой, от которой у меня сердце останавливается. Медленно, будто у нас впереди вечность, наклоняется. Его губы касаются моих — мягко, нежно, почти невесомо. Не так, как обычно — не жадно, не требовательно. По-другому. Будто он боится, что я могу разбиться.

Я таю. Проклятое тело, которое помнит каждое его прикосновение, которое отвечает на каждый поцелуй, даже когда в голове — тысяча мыслей, страхов, секретов. Его руки гладят мою спину, поднимаются к плечам, спускаются ниже. Он прижимает меня к себе — крепко, сильно, будто хочет, чтобы я стала частью его.

— Рина, — шепчет он мне в губы.

— М?

— О чём бы ты ни думала — мы справимся.

Я открываю глаза, смотрю на него. На его лицо — серьёзное, красивое, такое родное. На его губы, которые только что целовали меня. На его руки, которые держат меня так, будто я — самое ценное, что у него есть.

— Ты не знаешь, о чём я думаю, — говорю я.

— Знаю, — он касается моего лба своим. — Ты думаешь о том, что боишься. О том, что я уйду. О том, что сделаю больно.

— Ты не можешь этого знать, — шепчу я.

— Могу, — он гладит мою щёку. — Потому что я тоже боюсь. Каждый день. Каждый раз, когда ты молчишь. Когда смотришь в окно. Когда не спишь по ночам.

Я смотрю на него. На его глаза — серые, с зелёным отливом, такие честные сейчас, такие открытые. И думаю о том, что, может быть, он и правда знает. Может быть, он чувствует — что-то изменилось. Что-то внутри меня, внутри нас, внутри этого дома, где пахнет чаем и кошкой.

— Я люблю тебя, — говорю я. Потому что это — правда. Потому что это — единственное, в чём я уверена.

— И я тебя, — он целует меня снова.

Дольше. Глубже. Я чувствую его язык, его вкус — чай, бергамот, что-то горьковатое и сладкое одновременно. Его руки сжимают мою талию, притягивают ближе. Я обнимаю его за шею, пальцы зарываются в его волосы — мягкие, тёплые, пахнущие дымом и ветром.

Милка прыгает на стол, смотрит на нас с кошачьим превосходством. Я смеюсь — тихо, сквозь поцелуи, сквозь слёзы, которые не успели высохнуть.

— Она смотрит, — шепчу я.

— Пусть смотрит, — он целует уголок моих губ. — Она должна знать, кто в доме хозяин.

— Кошка, — говорю я. — Кошка — хозяйка.

Он смеётся — низко, грудью, и я чувствую эту вибрацию, которая разливается по моему телу, согревает, успокаивает. Я смотрю на него — на его улыбку, на его глаза, на его руки, которые держат меня так, будто я — сокровище. Он подхватывает меня на руки — легко, будто я ничего не вешу. Я обхватываю его шею, прижимаюсь к груди, слышу, как бьётся его сердце — быстро, сильно, как у загнанной птицы. Он несёт меня по лестнице — ступеньки скрипят под тяжестью нас двоих, но я не чувствую страха. Только его тепло, его руки, его дыхание.

В спальне темно. Только свет с улицы пробивается сквозь шторы — бледный, лунный, рисует полосы на полу, на кровати, на его лице. Он опускает меня на простыни — осторожно, будто я — хрупкая вещь, которую он боится сломать.

Он наклоняется. Целует меня — нежно, медленно, будто пробует на вкус. Его губы скользят по моим — по верхней, по нижней, по уголкам, где я улыбаюсь. Я закрываю глаза, чувствую его язык, его дыхание, его руки, которые гладят мои бёдра через джинсы.

— Хочу тебя раздеть, — шепчет он.

— Раздень, — отвечаю я.

Он стягивает с меня свитер — медленно, не торопясь, будто наслаждается каждым движением. Я поднимаю руки, помогаю ему. Остаюсь в лифчике — хлопковом, простом, не том, который он любит. Но он смотрит на меня так, будто я в кружевах с Парижа.

— Идеально, — шепчет он. — Ты — идеальна.

Он целует мою грудь сквозь ткань. Медленно, нежно, обводит соски языком, чувствую, как они твердеют, как внутри разливается этот сладкий, тягучий огонь. Я выгибаюсь, пальцы зарываются в его волосы.

— Киран... — стону я.

— Тише, — он отстраняется, смотрит на меня. — Я только начал.

Он стягивает с меня джинсы — пуговица, молния, ткань скользит по ногам, падает на пол. Я остаюсь в трусиках — хлопковых, простых, с маленьким бантиком спереди. Он смотрит на меня — на мой живот, плоский, ничего не выдающий. На мои бёдра, на которых уже начинают проступать следы от его пальцев. На мои ноги — с пластырями на коленях, с синяками, которые желтеют.

— Ты — моя, — говорит он. — Вся. Каждый миллиметр.

Он целует мой живот. Долго, нежно, будто там — что-то важное. Я замираю. Сердце пропускает удар — и бьёт снова, сильнее, громче.

— Киран... — шепчу я.

— М? — он поднимает голову, смотрит на меня.

— Ничего, — я качаю головой. — Продолжай.

Он целует выше — рёбра, ложбинку между грудью, ключицы. Я слышу, как он дышит — тяжело, прерывисто, как его руки дрожат, когда он гладит мои бока.
Он снимает с меня лифчик — одним движением, ловко, привычно. Я остаюсь полностью обнажённой — только трусики, которые он пока не трогает.

Я смотрю на него — на его глаза, которые горят этим тёмным, голодным огнём. На его губы — приоткрытые, влажные после моих поцелуев. На его руки, которые замерли на моей талии, ждут, дрожат.

— Теперь моя очередь, — шепчу я.

— Твоя очередь? — он поднимает бровь, усмехается. — Обещаешь быть нежной?

— Не обещаю, — я тяну его за край футболки. — Подними руки.

Он слушается. Я стягиваю с него футболку — медленно, наслаждаясь каждым сантиметром открывающейся кожи. Его плечи — широкие, сильные. Грудь — с лёгкой щетиной, с дорожкой тёмных волос, спускающейся к животу. Я целую его плечо. Целую ключицу — туда, где я оставляла следы от ногтей. Целую грудь — там, где бьётся его сердце, быстро, сильно, как у загнанной птицы.

Он смотрит на меня — и я вижу, как его глаза темнеют, как зрачки расширяются, как дыхание становится глубже. Я целую его живот — там, где мышцы напрягаются под моими губами. Веду языком по дорожке тёмных волос, чувствую, как он вздрагивает, как его руки сжимают простыни.

— Садись, — командую я.

Он садится на кровать — послушно, не споря. Я смотрю на него снизу вверх — на его лицо, на его глаза, на его губы, которые шепчут моё имя. На его джинсы — расстёгнутые, с выпуклостью, которую я хочу чувствовать внутри себя.

— Ты уверена? — спрашивает он.

— Никогда не была так уверена, — отвечаю я.

Я забираюсь на него — колени по бокам его бёдер, руки на его плечах. Он смотрит на меня — и я вижу своё отражение в его глазах. Растрёпанную, обнажённую, красивую. Я смотрю вниз — на его джинсы, расстёгнутые, на выпуклость, которая уже проступает сквозь ткань. Медленно, не торопясь, я расстёгиваю пуговицу, тяну молнию. Он помогает — приподнимает бёдра, и я стягиваю с него джинсы вместе с боксерами.

Его член — твёрдый, горячий, пульсирует, бьётся в такт его сердцу. Я смотрю на него — и внутри всё переворачивается от желания. Он такой большой. Такой мой. Он вздрагивает. Член дёргается под моими пальцами — я обхватываю его ладонью, глажу медленно, от основания до головки, чувствую, как он пульсирует, как становится ещё твёрже, ещё горячее.

— Рина... — выдыхает он, и его голос ломается. — Ты сводишь меня с ума.

— Я только начала, — шепчу я.

Я глажу его — медленно, ритмично, сжимаю ладонь, когда дохожу до головки, кружу большим пальцем, собирая прозрачную капельку. Он стонет — низко, грудью, запрокидывает голову, и я вижу, как бьётся жилка на его шее.

— Чёрт, — шепчет он. — Ещё.

— Не торопись, — я ускоряюсь, глажу быстрее, чувствую, как он напрягается, как его бёдра поднимаются навстречу моей руке. — Я хочу чувствовать тебя.

— Ты чувствуешь, — он открывает глаза, смотрит на меня — тёмные, почти чёрные, с этим голодом, который я знаю слишком хорошо. — Я весь горю. Из-за тебя.

Я улыбаюсь. Отпускаю его член, поднимаюсь на коленях выше. Отодвигаю свои трусики в сторону — влажные, мокрые от желания, которое он разжёг во мне. Он смотрит на мои пальцы, на то, как я открываю себя для него, и я вижу, как его челюсть сжимается, как желваки ходят ходуном.

— Хочешь меня? — спрашиваю я, хотя знаю ответ.

— До безумия, — выдыхает он.

Я приподнимаюсь. Его руки ложатся на мои бёдра — сильные, горячие, сжимают, помогают держать равновесие. Я чувствую, как головка его члена упирается в мой вход — влажный, пульсирующий, готовый.

— Медленно, — шепчет он.

— Не могу, — я опускаюсь.

Медленно. Так медленно, что я схожу с ума. Каждый миллиметр — как поцелуй, как обещание, как пытка. Я чувствую, как он растягивает меня, заполняет, становится частью меня. Его член — горячий, твёрдый, пульсирует внутри меня, и я чувствую каждую жилку, каждый толчок его сердца.

— Ах... — выдыхаю я.

— Рина... — он стонет, запрокидывает голову, и я вижу, как его кадык ходит ходуном. — Ты такая узкая... Такая тёплая... Чёрт...

Я опускаюсь до конца. Он внутри меня — полностью, глубоко, до основания. Я чувствую, как он наполняет меня, как я растягиваюсь вокруг него, как каждое движение отдаётся в моём теле, в моём сердце, в моём крике, который я не сдерживаю.

— Киран, — шепчу я, и мой голос дрожит, ломается. — Ты такой большой... Я чувствую тебя... всего...

— Ты — моя, — он сжимает мои бёдра, пальцы впиваются в кожу, оставляют следы. — Вся моя. Каждый сантиметр. Каждая клетка.

Я начинаю двигаться. Медленно — поднимаюсь, опускаюсь, чувствую, как он скользит внутри меня, как трение зажигает огонь внизу живота, как внутри всё сжимается, пульсирует, требует большего.

— Быстрее, — шепчет он.

Я ускоряюсь. Двигаюсь на нём — быстрее, жёстче, чувствую, как он скользит внутри меня, как трение зажигает огонь внизу живота, как внутри всё сжимается, пульсирует, требует большего.

— Да, — стонет он. — Ещё.

Но этого мало. Я не могу так быстро, как хочу — ноги дрожат, дыхание сбивается, ритм ломается. Киран чувствует это — его руки сжимают мои бёдра, пальцы впиваются в кожу, оставляя следы.

— Иди сюда, — он притягивает меня к себе, прижимает к груди так, что мои соски касаются его кожи. — Я сам.

Он держит меня за бёдра — крепко, уверенно, и начинает двигать мной. Вверх — медленно, почти вынимая. Вниз — резко, глубоко, до основания.

— Ах! — я вскрикиваю, вцепляюсь в его плечи, ногти впиваются в кожу. — Киран...

— Чувствуешь? — он не сбавляет темпа. Вверх — моё тело поднимается, почти выпуская его. Вниз — я падаю на его член, и он входит в меня так глубоко, что у темнеет в глазах.

— Да... — выдыхаю я. — Боже, да...

— Смотри на меня, — командует он.

Я открываю глаза, смотрю на него. На его лицо — искажённое удовольствием, на его глаза — тёмные, почти чёрные, на его губы — приоткрытые, шепчущие моё имя.

— Ты чувствуешь, как я вхожу в тебя? — он ускоряется, его бёдра поднимаются навстречу, и каждый толчок отдаётся в моём теле, в моём сердце, в моём крике.

— Да, — я сжимаюсь вокруг него, пульсирую, дрожу. — Чувствую... как ты внутри... как ты...

— Как я выхожу? — он поднимает меня — медленно, почти вынимая. Я чувствую, как его член скользит по моим стенкам, как он почти покидает меня, оставляя пустоту, которая пульсирует и болит.

— Да, — шепчу я. — И как...

— Как я вхожу? — он опускает меня — резко, глубоко, и я чувствую, как он заполняет меня до конца, как растягивает, как наполняет.

— Да, — кричу я. — Боже, да!

Он двигает мной — быстрее, жёстче, ритмичнее. Я чувствую каждое его движение, каждый толчок, каждый сантиметр, который он проходит внутри меня. Его член — горячий, твёрдый, пульсирует, и я чувствую, как он бьётся в такт его сердцу.

— Ты такая мокрая, — шепчет он. — Такая тёплая. Я чувствую, как ты сжимаешься вокруг меня.

Он ускоряется. Его бёдра врезаются в мои, и я слышу этот влажный, ритмичный звук, от которого у меня темнеет в глазах. Я вцепляюсь в его плечи, ногти оставляют красные полосы, и я чувствую, как он стонет — низко, грудью, вибрируя.

— Киран... — выдыхаю я. — Я сейчас...

— Не сейчас, — шепчет он, но сам ускоряется, входит глубже, и я чувствую, как его член пульсирует внутри меня, как он сам на грани.

Он наклоняется. Целует мою грудь — сначала правую, потом левую. Я чувствую его язык на соске — горячий, влажный, обводит кругами, дразнит, заставляет меня выгибаться, сжиматься вокруг него.

— Боже... — стону я. — Киран...

Он сжимает губами сосок — нежно, почти невесомо, и я чувствую, как этот огонь, который он разжёг внизу живота, поднимается выше, захватывает грудь, шею, лицо.

— Ты такая сладкая, — шепчет он. — Везде. Каждый сантиметр.

Я не выдерживаю.

Оргазм накрывает меня внезапно — как волна, огромная, тёмная, неумолимая. Я кричу — громко, отчаянно, вцепляюсь в его волосы, прижимаю его лицо к своей груди. Моё тело содрогается, сжимается вокруг него, вытягивает каждое движение, каждый толчок.

— Да... — выдыхаю я.

Он чувствует это. Чувствует, как я кончаю на его член, как пульсирую, как дрожу. И кончает сам — с низким, грудным стоном, уткнувшись лицом в мою грудь. Я чувствую, как он наполняет меня — горячий, живой, пульсирует в такт моему сердцу.

А потом — слёзы.

Они приходят неожиданно. Не как в прошлый раз — медленно, постепенно. Нет. Вдруг. Резко. Горло сжимается, дыхание перехватывает, и я чувствую, как по щекам текут горячие, солёные капли.

— Рина? — он поднимает голову, смотрит на меня. В его глазах — удивление, испуг, непонимание. — Ты... ты плачешь?

Я киваю. Не могу говорить. Слова застревают в горле, царапают гортань, душат меня.

— Что случилось? — он гладит мои щёки, стирает слёзы, но они текут снова и снова. — Я сделал тебе больно?

— Нет, — выдыхаю я. — Нет, ты... ты не...

— Тогда почему? — он смотрит на меня — растерянный, встревоженный, такой непохожий на себя.

Я смеюсь сквозь слёзы. Горько, отчаянно, безнадёжно.

— Ты впервые видишь девушку, которая плачет, сидя на твоём члене? — спрашиваю я.

— Впервые, — он честно кивает. — Обычно стонут.

— Я и стонала, — я вытираю слёзы. — А потом... потом вспомнила.

— Что? — он приподнимается, осторожно, чтобы не сделать мне больно, и опускает меня на кровать. Я лежу на спине, он — рядом, обнимает, прижимает к себе. — Что ты вспомнила, Рина?

Я смотрю в потолок. На белый свет, который льётся из окна. На его руки, которые гладят мои волосы. На его лицо — серьёзное, красивое, такое родное.

— Я боюсь, — шепчу я. — Боюсь, что ты уйдёшь.

— Уйду? — он хмурится. — Куда?

— Не знаю, — я закрываю глаза. — Просто... уйдёшь. Оставишь меня. Одну.

— Рина, — он притягивает меня ближе, так, что я чувствую его сердце — ровное, спокойное, уверенное. — Я никуда не уйду.

— Ты не знаешь, — шепчу я, и голос мой ломается, превращается в хрип. — Ты не знаешь, что я... что может случиться.

— Мне всё равно, — он гладит мои волосы, откидывает их с лица, проводит пальцами по вискам, по щекам, по губам. — Что бы ни случилось — я буду рядом.

— Ты не можешь этого обещать, — я открываю глаза, смотрю на него сквозь слёзы, которые всё ещё текут, горячие, солёные, бесконечные. — Никто не может.

— Могу, — он смотрит на меня — серьёзно, твёрдо, так, что я верю. — Потому что я люблю тебя. А любовь — это когда остаёшься. Даже когда страшно. Даже когда больно. Даже когда хочется бежать.

— Ты не боишься? — я касаюсь его щеки, чувствую лёгкую щетину, тепло.

— Боюсь, — он накрывает мою руку своей, прижимает к губам, целует ладонь. — Каждый день. Каждый раз, когда ты молчишь.

— И что тебя держит?

— Ты, — он пожимает плечами. — Только ты. Всегда ты.

Я закрываю глаза. Слёзы текут, но уже не от страха. От того, что он рядом. Что он здесь. Что он не ушёл, хотя я дала ему сто причин. Я хочу сказать что-то ещё. Хочу сказать ему о маленькой точке внутри меня, о шести неделях, о сердцебиении, о страхе, который разрывает меня на части. Но сон забирает меня — быстро, без спроса, без разрешения. Я проваливаюсь в темноту. Тихую, спокойную, безопасную. В ней нет страха. Нет секретов. Нет выбора. Только его руки, которые держат меня. Только его дыхание, которое смешивается с моим. Только его сердце, которое бьётся в такт моему.

Он шепчет что-то — я не разбираю слов, но чувствую их. Тёплые, как его губы на моём виске. Спокойные, как его руки на моей спине. Родные, как его запах, который обволакивает меня, убаюкивает, уносит далеко-далеко.

Я сплю. Он рядом. Мир за окном замирает.

Ночь. Глубокая, тёмная, беззвёздная. Луна спряталась за облаками, и в комнате почти ничего не видно — только силуэты, только тени, только его дыхание, ровное, спокойное, рядом. Я сплю. Но сон — не тот, что был раньше. Не глубокий, не тихий, не спасительный. Он тяжёлый, липкий, полный странных образов, которые пульсируют под веками, заставляют сердце биться быстрее.

Мне снится вода. Чёрная, глубокая, бесконечная. Я стою на берегу, а она подступает к ногам — холодная, скользкая, живая. Я делаю шаг назад — она идёт за мной. Ещё шаг — ещё. Она не отступает. Она хочет забрать меня.

— Рина, — чей-то голос, далёкий, едва слышный. Я не могу разобрать — кто зовёт. Не могу понять — откуда.

Я просыпаюсь от тошноты.

Резко, внезапно, как удар под дых. Желудок сжимается, горло перехватывает, и я понимаю — сейчас. Сейчас меня вырвет. Я сажусь на кровати. Мир плывёт — стены наклоняются, потолок кружится, пол уходит из-под ног. Я зажимаю рот рукой, дышу глубоко, пытаюсь успокоиться, но тело не слушается.

— Рина? — голос Кирана — сонный, хриплый, встревоженный. Он садится рядом, включает свет на тумбочке — жёлтый, резкий, режущий глаза. — Что случилось?

Я не могу ответить. Я закрываю рот, чувствую, как к горлу подступает горечь, как желудок сжимается снова, сильнее, больнее.

— Тошнит, — выдыхаю я.

Он не спрашивает больше. Не задаёт лишних вопросов. Просто подхватывает меня на руки — легко, будто я ничего не вешу — и несёт в ванную. Я не сопротивляюсь. Не могу. Только прижимаюсь к его груди, чувствую, как бьётся его сердце — быстро, сильно, встревоженно. Он опускает меня на колени перед унитазом. Я не успеваю сказать спасибо — меня выворачивает. Желудок сокращается, выталкивает всё, что было внутри — ужин, воду, соки, которые я пила вечером. Горечь заполняет рот, слёзы текут по щекам, нос закладывает.

— Всё, — он гладит меня по спине — медленно, круговыми движениями, успокаивает. — Всё, маленькая. Сейчас пройдёт.

Меня выворачивает снова — сухие, мучительные спазмы, от которых у меня темнеет в глазах. Я хватаюсь за край унитаза, пальцы белеют, ногти впиваются в холодный фарфор.

— Прости, — шепчу я. — Прости, я...

— Не извиняйся, — он смачивает полотенце холодной водой, вытирает мне лицо — лоб, щёки, подбородок. — Ты не виновата.

— Я испортила... — я не могу закончить. Меня снова тошнит.

— Ничего ты не испортила, — он убирает волосы с моего лица, заправляет за уши, гладит по голове. — Ты болела. Это не стыдно.

— Это отвратительно, — я вытираю рот тыльной стороной ладони.

Я смотрю на него — на его лицо, встревоженное, но спокойное. На его глаза, которые смотрят на меня с такой нежностью, что у меня сердце разрывается. На его руки, которые держат полотенце, готовые вытереть меня снова. И внутри всё сжимается от страха. Потому что он чувствует. Он всегда чувствует, когда что-то не так.

— Посиди здесь, — говорит он, помогая мне встать и усаживая на край ванны. — Я сейчас.

— Ты куда? — я хватаю его за руку.

— Позвоню врачу, — он вытирает мне щёки. — Может, скорую.

— Нет! — вырывается у меня слишком громко, слишком резко.

Он замирает. Смотрит на меня — и я вижу, как в его глазах зажигается этот огонь. Не тот, который я люблю. Другой. Тревожный. Подозрительный.

— Что значит нет? — он хмурится. — Рина, тебя тошнит второй раз за ночь.

— Всё в порядке, — вру я, и голос дрожит. — Просто... отравление. Наверное, съела что-то в ресторане.

— Ты ела пасту, — он качает головой. — Я тоже ел. Меня не тошнит.

— У меня желудок слабее, — я пытаюсь улыбнуться. — Ты же знаешь.

Он смотрит на меня. Долго. Пристально. Я чувствую, как он пытается прочитать меня, понять, что я скрываю. И чувствую, как паника поднимается внутри — чёрная, липкая, удушающая.

— Я звоню врачу, — он отводит взгляд, достаёт телефон.

— Киран, не надо, — я встаю, хватаю его за руку, в которой телефон. — Пожалуйста. Не надо.

— Рина, — его голос становится твёрже, и я слышу в нём эту сталь, которую боюсь. — Ты ведёшь себя странно. Что ты скрываешь?

— Ничего, — я сжимаю его пальцы. — Я ничего не скрываю.

Я молчу. Смотрю на него — на его лицо, на его глаза, на его руки. И понимаю — если сейчас приедет врач, он скажет. Скажет всё. О спирали. О беременности. О маленькой точке внутри меня, которая бьётся в такт моему сердцу.

— Я просто боюсь врачей, — шепчу я. — Ты знаешь. Я всегда боялась.

Он молчит. Смотрит на меня — и я вижу, как его лицо смягчается. Как он верит. Потому что хочет верить.

— Ладно, — он убирает телефон. — Но если повторится — я вызову скорую. Без разговоров.

— Хорошо, — я киваю. — Обещаю.

Он обнимает меня. Прижимает к себе, гладит по спине, целует в макушку. Я закрываю глаза, чувствую его тепло, его дыхание, его сердце — которое бьётся ровно, спокойно, уверенно. И думаю о том, что не могу ему сказать. Не сейчас. Не сегодня. Потому что если скажу — он уйдёт. Или останется. И я не знаю, что страшнее. Он засыпает первым. Дыхание становится ровным, глубоким, руки расслабляются, сердце бьётся медленнее. Я лежу рядом, смотрю на него — на его лицо, спокойное, красивое, такое родное. На его ресницы, которые отбрасывают тени на скулы. На его губы, которые шептали моё имя ночью.

Я не сплю. Не могу. Мысли кружатся в голове, как осенние листья — хаотично, бесконечно, безжалостно. Кладу руку на живот. Плоский. Ничего не выдающий. Но там — кто-то. Маленький. Шесть недель. Сердцебиение. Частичка меня. И его.

— Что же ты делаешь со мной? — шепчу я одними губами. — Ты даже не родился, а уже всё меняешь.

Я смотрю на потолок. На белый свет, который льётся из окна. На свои планы, которые рушатся, как карточный домик. Университет. Жизнь для себя. Всё это было до. До двух полосок на тесте. До маленькой точки на экране УЗИ. До того, как я поняла — я не одна. Никогда уже не буду одна.

— Я не готова, — шепчу я. — Я так не готова.

Но ребёнку всё равно. Он не спрашивает разрешения. Он просто приходит. И меняет всё. Моё тело. Мои мысли. Мои страхи. Мою любовь. Я поворачиваюсь к Кирану. Смотрю на его руки — сильные, на его грудь, которая мерно поднимается и опускается. На его лицо — беззащитное, доверчивое, спящее.

— Если ты узнаешь сам, — шепчу я. — Если кто-то другой скажет тебе... ты не простишь меня. Я знаю.

Он не слышит. Спят. Но я знаю — это правда. Киран не прощает предательства. А то, что я делаю — разве не предательство? Скрываю от него жизнь. Его жизнь. Нашу жизнь. Я касаюсь его щеки. Провожу пальцами по скуле, по губам, по подбородку. Он вздыхает во сне, прижимается к моей ладони, будто чувствует.

— Я боюсь, — шепчу я. — Боюсь, что ты уйдёшь. Что скажешь, что не готов. Что ребёнок разрушит всё, что мы строили.

РЕБЯТКИ, как вам глава?
Я так сильно СОСКУЧИЛАСЬ за это время 🥹Если понравилась — не забудьте поставить ЗВЁЗДОЧКУ и оставить КОММЕНТАРИЙ, я обожаю их читать! А ещё жду вас в своём телеграм-канале Кира Минаевская — можете найти его через поиск в тг или по ССЫЛКЕ в описании моего Профиля на Ватпаде.

Люблю вас 💛