Глава восемнадцать
The man who sold the world — Nirvana
Just pretend — Bad Omens
КИРАН
Я просыпаюсь от света.
Солнце бьёт в окно — золотистое, утреннее, наглое. Оно лезет в глаза, заставляет щуриться, ворочаться, искать темноту. Но темноты нет. И её нет. Я сажусь на кровати. Рядом — пусто. Простыни остывшие, подушка смятая, но холодная. Её нет. Я тру лицо руками, прогоняю остатки сна. Голова тяжёлая — вчерашний виски всё ещё даёт о себе знать. И эта ночь. Её слёзы. Её страх. Её боюсь, что ты уйдёшь.
Где она?
Я тянусь к тумбочке — телефон лежит на краю, экран горит. Сообщение. От неё.
«Ты так крепко спал, я не стала будить. Встречаюсь с Милли, потом заеду к Дамиру. Я люблю тебя».
Коротко. Сухо. Ни одного лишнего слова.
Я смотрю на экран, на эти буквы, на её имя вверху. И чувствую — что-то не так. Что-то изменилось. Она изменилась. Неделю назад она бы разбудила меня поцелуем. Сказала бы: Иди завтракать, я сделала омлет. А теперь — смс. Сухое. Безликое. Чужое.
Я откладываю телефон. Смотрю в потолок. Белый, гладкий, бесконечный. Думаю о ней.
Она что-то скрывает. Я знаю. Я чувствую. Каждый раз, когда я смотрю на неё, она отводит глаза. Каждый раз, когда я спрашиваю, что случилось, она говорит: Ничего. Всё хорошо. Но я вижу — не хорошо. Она боится. Дрожит. Плачет по ночам, когда думает, что я сплю.
Что она скрывает?
Мысль приходит — мерзкая, липкая, как смола. Я отгоняю её, но она возвращается. Снова. И снова. И снова.
Может, она встретила кого-то. Может, поэтому боится сказать. Поэтому боится, что я уйду. Потому что знает — если узнаю, уйду. Или останусь, но буду ненавидеть. Или убью. Я не знаю. Я ничего не знаю. Я встаю с кровати. Иду в душ — вода холодная, бьёт по лицу, по плечам, по груди. Я стою под ней, смотрю на белую плитку, на капли, которые стекают по моему телу. И думаю о ней.
О том, как она смотрела на меня вчера. Как плакала. Как сказала: Боюсь, что ты уйдёшь. Тогда я не понял. Думал, это просто страх. Женский, глупый, беспричинный. А теперь — понимаю.
Она боится, что я узнаю.
Узнаю, что она сделала. Или не сделала. Узнаю, что она выбрала не меня. Узнаю, что я — не единственный.
Я выключаю воду. Вытираюсь, натягиваю джинсы, футболку. Иду на кухню — там пусто. Милка сидит на подоконнике, смотрит на меня жёлтыми глазами. Она не мявкает — только смотрит. Будто знает. Будто говорит: Ты идиот, Киран. Она любит тебя. Зачем ты придумываешь то, чего нет?
— Отстань, — говорю я кошке.
Она фыркает, спрыгивает с подоконника, уходит в гостиную.
Я наливаю кофе — чёрный, горький, без сахара. Пью стоя, смотрю в окно. На улице — солнце, люди, жизнь. А у меня внутри — пустота. И одна мысль, которая бьётся, как птица в клетке: Что она скрывает?
Может, я сам виноват. Месяц избегал её. Не говорил, что люблю. Сидел в клубе с другой девушкой на коленях. Она видела. Плакала. Кричала. А потом — простила. Слишком быстро. Слишком легко. Я тогда не понял. Думал — любит. А теперь думаю — может, ей было всё равно. Потому что есть кто-то другой. Кто-то, кто не избегал её. Кто-то, кто говорил нужные слова. Кто-то, кто не делал больно.
Я сжимаю кружку так, что она трещит. Пальцы белеют, костяшки торчат, будто я собираюсь драться. С кем? С тенью? С тем, кого придумал?
Я не знаю. Я ничего не знаю.
Звоню ей. Долго — гудок, второй, третий. Она не берёт. Я сбрасываю, звоню снова. На пятом гудке — поднимает.
— Алло? — её голос тихий, осторожный.
— Ты где? — спрашиваю я. Голос — чужой, хриплый, злой.
— Я же написала — встретилась с Милли, — она говорит медленно, будто подбирает слова. — Потом к Дамиру.
— Когда вернёшься?
— Не знаю. Часа через два, — пауза. — Ты чего? Голос странный.
— Ничего, — вру я. — Просто... соскучился.
— Я скоро, — она говорит тише. — Я люблю тебя.
— И я тебя, — отвечаю я.
Кладу трубку. Смотрю на экран, на её имя, на нашу фотографию в контактах — мы смеёмся, обнявшись, такие счастливые. И думаю о том, что, может быть, это была ложь. Всё. С самого начала. Я не хочу в это верить. Не хочу думать, что она могла предать. Но страх — он сильнее логики. Сильнее любви. Сильнее всего.
Я пью кофе. Горький, холодный, противный. И жду. Жду, когда она вернётся. Жду, когда скажет правду. Жду, когда рухнет мой мир. Или не рухнет. Я не знаю. Я ничего не знаю.
Кроме того, что люблю её. И что боюсь потерять.
Я сижу на кухне, сжимаю кружку с остывшим кофе, смотрю в одну точку на стене. Милка спит у меня на коленях — свернулась калачиком, урчит, греет. Я глажу её машинально, не глядя, и думаю. Думаю о ней. О том, где она. С кем. Что делает. Мысль о том, что она с другим, въедается в мозг, как ржавчина в металл. Я знаю, что это паранойя. Знаю, что она любит меня. Знаю, что она не такая. Но страх — он не слушает логику. Он шепчет: А вдруг? А если? А что, если ты не единственный?
Я столько лет никому не верил. Ни женщинам, ни друзьям, ни себе. А ей — поверил. Сразу. С первого дня. И теперь боюсь, что ошибся.
В прихожей щёлкает замок.
Я встаю, Милка спрыгивает с колен, недовольно мявкает. Сердце колотится где-то в горле — бух-бух-бух. Она вернулась. Сейчас я увижу её лицо, её глаза, её губы. И пойму. Пойму, врёт она или нет.
Дверь открывается.
На пороге — Раян.
Не она.
— Ты? — я хмурюсь, чувствую, как внутри что-то обрывается. Разочарование. Облегчение. Злость. Всё вместе.
— Я, — он заходит, снимает куртку, вешает на вешалку. — А ты кого ждал? Почту? Санту?
— Рину, — говорю я, сажусь обратно. — Она ушла утром. Сказала, встретится с Милли.
Раян замирает. Смотрит на меня — и я вижу в его глазах что-то. Удивление? Понимание? Не разберу.
— С Милли? — переспрашивает он.
— Да, — я сжимаю кружку. — А что?
— Ничего, — он садится напротив, берёт мою кружку, делает глоток. Кофе уже холодный, но ему плевать. — Просто... Милли ушла рано. Сказала, встретится с подругой.
— С Риной, — заканчиваю я.
Я молчу. Смотрю на него — на его лицо, на его руки, на его глаза, которые не врут. Он не умеет врать. Никогда не умел. Поэтому я доверяю ему больше, чем кому-либо.
— Ты чего такой? — он смотрит на меня. — На себя не похож.
— Не знаю, — я тру лицо руками. — Чувствую себя... странно.
— Из-за Рины?
— Из-за неё, — признаюсь я. — Она что-то скрывает. Я чувствую.
— И ты думаешь... — он замолкает, подбирает слова. — Думаешь, она с кем-то?
Я молчу. Потому что не хочу говорить это вслух. Не хочу, чтобы слова стали реальностью.
— Киран, — Раян наклоняется ко мне, смотрит в глаза. — Она тебя любит. Ты что, не видишь?
— Вижу, — я выдыхаю. — Но она боится. Плачет по ночам. Говорит, что боится, что я уйду.
— Может, у неё проблемы? — он пожимает плечами. — Семья, учёба, что-то ещё. Не всё же крутится вокруг тебя.
— Знаю, — я смотрю на свои руки. — Но я не могу... не могу отделаться от мысли, что она...
— Что она изменила тебе? — заканчивает он.
Я киваю.
— Ты идиот, — Раян усмехается. — Она трахается с тобой, даже когда ты ведёшь себя как скотина. И ты думаешь, что она нашла кого-то лучше?
— Я не знаю, — я смотрю на него. — Я ничего не знаю.
— А я знаю, — он встаёт, идёт к холодильнику, достаёт пиво. — Ты параноик. И тебе нужно выпить.
Он открывает банку, протягивает мне. Я беру, делаю глоток — горько, холодно, противно. Но легче не становится.
— Она вернётся, — Раян садится напротив. — И всё расскажет. А ты будешь сидеть и слушать. Без истерик. Без обвинений.
— А если не расскажет? — я смотрю на него.
— Тогда спросишь сам, — он пожимает плечами. — Ты же не маленький.
Я молчу. Пью пиво. Смотрю в окно — солнце уже высоко, золотистое, тёплое. И думаю о ней. О том, как она улыбается. Как смеётся. Как говорит что любит. Раян откидывается на спинку стула, смотрит на меня — и я вижу, как его лицо меняется. Он вспоминает. Зачем пришёл.
— Слушай, — он ставит банку на стол. — Я же к тебе по делу. А то ты меня своими страхами заразил, я уже забыл, зачем пришёл.
— Зачем? — я смотрю на него.
— Документы, — он кивает на папку, которую оставил на столике в прихожей, когда заходил. — Тот контракт, по которому мы с тобой месяц работали.
— Поставка? — я оживаю.
— Да, — Раян кивает. — Хорошая поставка. Алкоголь, премиум-класс. Греческая компания, надёжная, с вековой историей. Если подпишем — на несколько лет обеспечены.
— И какие условия? — я сажусь ровнее, чувствую, как внутри просыпается то, что всегда меня держало на плаву. Деловая хватка. Холодный расчёт. Всё то, что я умею лучше, чем чувства.
— Отличные, — Раян достаёт из папки бумаги, раскладывает на столе. — Смотри. Эксклюзив на три года, цена ниже рынка на пятнадцать процентов, отсрочка платежа на шесть месяцев.
Я листаю документы. Смотрю на цифры, на подписи, на печати. Всё серьёзно. Всё по-настоящему. Всё то, ради чего мы с ним ввязались в этот бизнес.
— Они хотят встретиться, — говорит Раян. — Лично. Обсудить детали, подписать предварительный договор.
— Где? — я поднимаю голову.
— В Греции, — он пожимает плечами. — На Санторини. У них там офис, производство, склады. Хотят показать товар лицом.
— Санторини, — я усмехаюсь. — Красиво.
— Очень, — Раян кивает. — Я думал сам съездить. Но...
— Что? — я смотрю на него.
Он молчит. Смотрит в окно, на солнце, на небо. Я вижу, как его лицо смягчается — так бывает только когда он думает о ней.
— Милли вернулась, — говорит он тихо. — Не хочу оставлять её. Не сейчас. Только начали... налаживать.
— Понимаю, — я киваю. И правда понимаю. Потому что сам не хочу оставлять Рину. Даже на час. Даже на минуту.
— Поэтому поедешь ты, — Раян смотрит на меня. — Ты же у нас главный переговорщик. Да и тебе с Риной не помешает отдохнуть.
— Отдохнуть? — я поднимаю бровь.
— Да, — он усмехается. — Взять её с собой. На несколько дней. Море, солнце, вино, белые домики. Отвлечётесь от проблем. Подпишете контракт. Вернётесь — счастливые, загорелые, с кучей денег.
Я смотрю на него. На его улыбку, на его глаза, на его веру в то, что всё будет хорошо. И думаю о Рине. О том, как она смотрела на меня вчера. Как плакала. Как сказала: Боюсь, что ты уйдёшь.
— Ты думаешь, это поможет? — спрашиваю я.
— А хуже будет? — он пожимает плечами. — Вы оба в стрессе. Она что-то скрывает, ты себя накручиваешь. Смените обстановку, поговорите по душам, выясните всё.
— А если она не захочет ехать? — я смотрю на него.
— Захочет, — он уверен. — Кто откажется от поездки на Санторини? Тем более с тобой.
Я молчу. Смотрю на документы, на цифры, на печати. На свою жизнь, которая снова разделилась на до и после. На свой страх, который я пытаюсь спрятать за работой, за цифрами, за планами.
— Когда ехать? — спрашиваю я.
— Завтра утром, — Раян смотрит на меня. — Билеты я забронировал. На случай, если ты согласишься.
— На случай? — я усмехаюсь. — Ты же знал, что я соглашусь.
— Знал, — он улыбается. — Поэтому и забронировал.
Я смотрю на него — на своего друга, на своего партнёра, на человека, который верит в меня больше, чем я сам. И думаю о том, что, может быть, он прав. Может быть, нам с Риной нужно уехать. Отвлечься. Поговорить. Вспомнить, почему мы вместе.
— Хорошо, — я киваю. — Я скажу ей. Сегодня.
— Скажи, — Раян встаёт, протягивает мне руку. — И постарайся не быть идиотом.
— Постараюсь, — я пожимаю его руку.
Он уходит. Я слышу, как хлопает дверь, как заводится его машина, как она уезжает со двора. Я остаюсь один. Сижу на кухне, смотрю в окно, на солнце, которое поднимается всё выше. Милка трётся о мои ноги, мявкает, напоминает, что пора есть. Я наклоняюсь, глажу её — пушистую, тёплую, живую.
— Что ты думаешь? — спрашиваю я. — Поедем?
Она мявкает. Я решаю, что это да.
Я смотрю на телефон. На её имя. На нашу фотографию в контактах — мы смеёмся, обнявшись, такие счастливые. И думаю о том, что, может быть, поездка — это то, что нам нужно. Море, солнце, белые домики, разговор по душам. Или просто тишина. Такая, как сейчас — тёплая, домашняя, но с примесью страха, который не отпускает.
Нажимаю вызов.
Она поднимает после первого гудка — быстро, будто ждала.
— Алло? — голос взволнованный, срывающийся. Я чувствую — она не одна. Или что-то случилось. Или всё то же — страх, который она прячет.
— Рина, — говорю я. — Когда ты будешь?
— Через час, — она говорит быстро, будто торопится. — Может, чуть позже.
— Что случилось? — я сжимаю телефон, чувствую, как внутри поднимается тревога.
— Всё хорошо, — она пытается улыбнуться, я слышу это по голосу. — Просто устала. Вчера поздно легли, сегодня рано встала.
— Ты где? — я встаю, хожу по кухне, не могу сидеть на месте. — Я заберу тебя.
— Не надо, — слишком быстро отвечает она. — Я сама. На такси.
— Рина, — останавливаюсь, смотрю в окно. — Где ты?
Молчание. Долгое, тяжёлое, как свинец. Я слышу, как она дышит — прерывисто, глубоко, будто собирается с мыслями.
— Я в больнице, — выдыхает она.
Сердце пропускает удар. Потом бьёт так сильно, что, кажется, рёбра треснут. Внутри всё обрывается — страх, паника, чёрная, липкая волна накрывает с головой.
— Что? — мой голос низкий, чужой. — Что случилось? Ты упала? Тебя тошнит? Рина, чёрт возьми, говори!
— Тише, тише, — она говорит быстро, испуганно. — Всё хорошо. Правда. Не со мной.
— А с кем? — я не верю. Она врёт. Я чувствую.
— С Милли, — она выдыхает, и я слышу, как она вытирает слёзы. — Ей нужно было съездить к врачу, я поехала с ней за компанию. Всё. Правда. Ничего страшного.
— Ты не врёшь? — я сжимаю телефон так, что пластик трещит.
— Не вру, — она говорит тихо.
Я молчу. Смотрю в окно, на солнце, на небо. Дышу. Глубоко. Медленно. Сердце постепенно успокаивается.
— Киран, — зовёт она. — Ты здесь?
— Здесь, — отвечаю я. — Ты напугала меня.
— Прости, — она вздыхает. — Я не хотела. Просто... не думала, что ты так отреагируешь.
— Я всегда так реагирую, когда речь о тебе, — я сажусь на стул, чувствую, как ноги дрожат. — Ты же знаешь.
— Знаю, — она почти улыбается. — Поэтому и люблю тебя.
— Когда ты будешь? — я смотрю на часы.
— Через час, — говорит она. — Может, чуть больше. Я позвоню, когда выйду.
— Когда ты будешь? — я смотрю на часы.
— Через час, — говорит она. — Может, чуть больше. Я позвоню, когда выйду.
— Я буду ждать, — я сжимаю телефон, чувствую, как внутри поднимается что-то тёмное, липкое. — Рина... мне нужно с тобой поговорить.
Тишина. Та самая тишина, от которой у меня волосы встают дыбом. Я слышу, как она дышит — тяжело, прерывисто, будто бежала. Или боялась. Или то, и другое.
— О чём? — её голос дрожит. Я чувствую этот страх — он передаётся через динамик, через сотни километров проводов, через всё, что между нами.
— Дома, — говорю я. — Не по телефону.
— Киран... — она выдыхает, и в этом выдохе — паника. — Ты меня пугаешь.
— Я себя пугаю, — я тру лицо рукой, чувствую, как под глазами залегают тени. — Приезжай. Пожалуйста.
— Хорошо, — она говорит тихо, почти беззвучно. — Я скоро.
— Я люблю тебя, — говорю я.
— И я тебя, — отвечает она.
Я кладу трубку. Смотрю на экран, на её имя, на нашу фотографию. Она улыбается. Я улыбаюсь. Такие счастливые. Такие наивные. Я встаю, хожу по кухне — от стены к стене, от холодильника к окну. Милка смотрит на меня, не понимает, почему я не могу сидеть на месте. Я сам не понимаю. Внутри — пустота. И одна мысль, которая бьётся, как птица в клетке: Что она скрывает?
— Она в больнице, — шепчу я. — С Милли.
Но голос в голове шепчет другое: А если нет? Если она врёт? Если она там не с Милли, а с кем-то? Если она...
Я не заканчиваю. Не могу.
Я сажусь на стул, смотрю в окно. Солнце уже высоко, золотистое, тёплое. Но мне холодно. Внутри — лёд. Который не растопить.
— Она не такая, — говорю я себе. — Она не предаст.
Но страх — он сильнее логики. Сильнее любви. Сильнее всего. Она боится, что я узнаю. Узнаю, что она сделала. Или не сделала. Узнаю, что она выбрала не меня. Узнаю, что я — не единственный.
Я сжимаю кружку с остывшим кофе, смотрю на чёрную жижу, и думаю о том, что, может быть, Раян был прав. Может, нужно было ехать раньше. Может, нужно было не ждать, а спрашивать. Требовать. Кричать.
— Она придёт, — шепчу я. — И всё расскажет.
А если не расскажет? Что тогда? Буду молчать? Делать вид, что ничего не случилось? Ждать, когда она уйдёт сама? Я смотрю на дверь. На ручку, которая вот-вот повернётся. На щель, из которой появится она. Моя Рина. Которая, может быть, уже не моя.
— Чёрт, — шепчу я.
Я встаю, иду в ванную, смотрю на себя в зеркало. Бледный, с красными глазами, с тенью подозрения, которая залегла под кожей.
— Я идиот, — говорю я своему отражению. — Она любит меня. Зачем я придумываю то, чего нет?
Но отражение молчит. Только смотрит — пустыми глазами, в которых нет веры. Я возвращаюсь на кухню. Сажусь на стул, смотрю на дверь. Милка прыгает ко мне на колени, сворачивается калачиком, урчит. Я глажу её — машинально, не глядя, и думаю. Думаю о ней.
О том, как она пахнет. Как смеётся. Как говорит люблю. Как смотрит на меня — с любовью, с верой, с надеждой.
— Не предавай, — шепчу я. — Пожалуйста. Не предавай.
Тишина. Только часы тикают на стене — мерзко, назойливо, бесконечно. Секунда за секундой. Минута за минутой. Я жду. Смотрю на дверь. Слушаю, как тикают часы, как Милка урчит у меня на коленях, как за окном проезжают редкие машины. Время тянется — медленно, тягуче, как смола.
И вот — щелчок замка.
Я встаю. Милка спрыгивает с колен, недовольно мявкает. Сердце колотится где-то в горле — бух-бух-бух. Она заходит. Снимает куртку, вешает на вешалку. Поворачивается ко мне — бледная, с красными глазами, с дрожащими губами.
— Привет, — шепчет она.
— Привет, — отвечаю я.
Она проходит на кухню, садится за стол. Я сажусь напротив. Молчим. Тишина — такая громкая, что закладывает уши. Я смотрю на неё — на её руки, на её лицо, на её глаза, которые прячутся от меня.
— Рина, — начинаю я, и голос низкий, чужой.
— М? — она поднимает голову.
— Ты мне изменяешь?
Слова падают в тишину — тяжёлые, холодные, как камни. Она замирает. Смотрит на меня — и я вижу, как её лицо меняется. Удивление, боль, шок. Всё вместе.
— Что? — шепчет она.
— Я спросил, — мой голос твёрже, чем я чувствую. — Ты мне изменяешь?
Она смотрит на меня. Долго. Пристально. Я чувствую, как её взгляд прожигает меня, как она пытается понять — серьёзно ли я. Или просто сошёл с ума.
— Ты... — она выдыхает, и голос её дрожит, ломается. — Ты правда думаешь, что я... что я способна на такое?
— Я не знаю, — я сжимаю край стола. — Ты что-то скрываешь. Боишься. Плачешь. Говоришь, что я уйду. Я не понимаю, что происходит.
— И поэтому ты решил, что я сплю с кем-то? — её голос становится громче, в нём появляются стальные нотки. — Что я предаю тебя?
— А что мне думать? — я встаю, хожу по кухне. — Ты не говоришь мне правду. Ты врёшь. Я чувствую.
— Я не вру, — она встаёт тоже. — Я просто... не готова.
— К чему? — я останавливаюсь, смотрю на неё. — К тому, чтобы сказать мне, что происходит? К тому, чтобы довериться?
— К этому, — она обводит рукой пространство между нами. — К твоей реакции. К тому, что ты уйдёшь.
— Я не уйду, — говорю я.
— Ты не знаешь, — она качает головой. — Ты не знаешь, что я скрываю. Может, когда узнаешь — уйдёшь. Или останешься, но будешь смотреть на меня по-другому. Я боюсь.
— Рина, — я подхожу к ней, беру за руки. — Что бы это ни было — я не уйду. Я люблю тебя.
— Ты не можешь этого обещать, — она вырывается, отступает на шаг. — Ты не знаешь.
— Тогда скажи, — я смотрю на неё. — Скажи, и я докажу, что останусь.
Она молчит. Смотрит на меня — и я вижу, как она борется сама с собой. Как слова подступают к горлу, но застревают.
— Не могу, — шепчет она. — Не сейчас. Пожалуйста. Не сейчас.
— Рина...
— Я скажу, — она смотрит на меня — и в её глазах слёзы, мольба, надежда. — Обещаю. Когда буду готова. Дай мне время.
— Сколько? — я смотрю на неё.
— Не знаю, — она качает головой. — Но я скажу. Честно.
Я молчу. Смотрю на неё — на её лицо, на её руки, на её дрожащие губы. И понимаю — не отступлю. Не вырву. Не заставлю.
— Хорошо, — я выдыхаю. — Я подожду.
Она бросается ко мне, обнимает, прижимается. Я чувствую, как она плачет — плечи дрожат, дыхание сбивается. Я глажу её по спине, по волосам, по плечам.
— Спасибо, — шепчет она. — Спасибо, что веришь.
— Я всегда верю тебе, — я целую её в макушку. — Даже когда ты врёшь.
— Я не вру, — она поднимает голову, смотрит на меня. — Я просто... не договариваю.
— Какая разница? — я улыбаюсь. — Я люблю тебя. Даже когда ты не договариваешь.
Она улыбается сквозь слёзы. Вытирает их, смеётся — тихо, счастливо.
— Садись. Мне нужно тебе кое-что рассказать.
— Что-то случилось? — она садится на диван, смотрит на меня настороженно.
— Ничего плохого, — я сажусь рядом, беру её за руку. — Приходил Раян.
— Раян? — она поднимает бровь. — Зачем?
— По работе, — я глажу её пальцы, чувствую, как они всё ещё дрожат. — Контракт с греческой компанией. Поставка алкоголя. Хорошие условия, надёжные партнёры.
— И? — она смотрит на меня.
— Нужно лететь в Грецию. На Санторини, — я смотрю на неё, жду реакции. — Подписать документы, встретиться с партнёрами, посмотреть производство.
Она молчит. Я вижу, как её лицо меняется — сначала удивление, потом растерянность, потом грусть.
— Ты уезжаешь? — её голос тихий, дрожащий.
— Мы уезжаем, — поправляю я.
— Мы? — она смотрит на меня — непонимающе, будто я говорю на другом языке.
— Да, — я киваю. — Я хочу, чтобы ты поехала со мной.
— В Грецию? — она выдыхает.
— На Санторини, — я сжимаю её руку. — Белые домики, синее море, узкие улочки, закаты, от которых у людей едет крыша.
— Киран... — она качает головой. — Я не могу.
— Почему? — я смотрю на неё.
— У меня учёба, — она пытается найти причину, но я вижу — она просто боится. — Я не могу бросить всё и улететь на край света.
— На несколько дней, — я не отпускаю её руку. — Завтра вылетаем, в понедельник возвращаемся.
— А как же... — она замолкает, не знает, что сказать.
— Всё подождёт, — я глажу её по щеке. — Университет, твои страхи. Всё подождёт.
— Ты не понимаешь, — она вырывается, встаёт, ходит по комнате. — Я не могу просто взять и уехать. У меня... у меня есть дела.
— Какие дела? — я встаю, смотрю на неё.
— Личные, — она отводит взгляд.
— Рина, — я подхожу к ней, беру за плечи. — Я знаю, что ты что-то скрываешь. Я не давлю, не спрашиваю. Но ты должна понимать — нам нужно отдохнуть. Сменить обстановку. Поговорить.
— Мы можем поговорить и здесь, — она смотрит на меня.
— Не можем, — я качаю головой. — Здесь ты боишься. Здесь ты прячешься. Здесь ты плачешь по ночам, когда думаешь, что я сплю.
— Я не... — начинает она.
— Не ври, — перебиваю я. — Я чувствую. Я вижу. Я не знаю, что ты скрываешь, но знаю, что это тебя убивает.
Она молчит. Смотрит на меня — и я вижу, как она борется сама с собой. Как хочет сказать, но не может. Как хочет уехать, но боится.
— Киран... — шепчет она.
— Поехали, — я беру её за руки. — Всего на несколько дней. Море, солнце, вино. Поговорим, погуляем, вспомним, почему мы вместе.
— А если я не захочу вспоминать? — она смотрит на меня.
— Тогда просто будем молчать, — я пожимаю плечами. — Я умею молчать. Ты знаешь.
Она почти улыбается.
— Ты невыносим, — шепчет она.
— Я знаю, — я прижимаю её к себе. — Поэтому ты меня и любишь.
— Кто сказал, что люблю? — она упирается ладонями мне в грудь, но не отталкивает.
— Ты, — я целую её в макушку. — Каждый день. Каждый раз, когда смотришь на меня.
— Самовлюблённый, — она улыбается.
— Поехали, Рина. Пожалуйста. — я глажу её по спине.
Она молчит. Долго. Я чувствую, как её дыхание сбивается, как сердце бьётся быстро-быстро, как она думает, взвешивает, сомневается.
— А Милли? — она поднимает голову. — Я обещала ей...
— Милли поедет с Раяном, — перебиваю я. — У них свои планы.
— Какие планы?
— Не знаю, — я пожимаю плечами. — Но Раян сказал, что не хочет её отпускать. Так что они, наверное, тоже куда-нибудь поедут.
— Он её любит, — она смотрит на меня.
— Любит, — я киваю. — Как и я тебя.
Она смотрит на меня — и я вижу, как её сопротивление тает, как страх отступает, уступая место чему-то другому. Надежде, наверное.
— Хорошо, — выдыхает она. — Я поеду.
— Правда? — я не верю.
— Правда, — она кивает. — Но только если ты обещаешь, что не будешь меня ни о чём спрашивать.
— Не могу, — я усмехаюсь.
Я целую её в лоб — долго, нежно, чувствую, как её дыхание выравнивается, как страх отступает, как она тает в моих руках.
— Я люблю тебя, — шепчу я.
— И я тебя, — отвечает она.
Она отстраняется, улыбается — той самой улыбкой, от которой у меня сердце останавливается.
— Я сейчас, — говорит она и идёт на кухню.
Я смотрю ей вслед — на её лёгкую походку, на её волосы, которые рассыпались по плечам, на её руки, которые открывают морозилку. Она достаёт коробку мороженого — ванильного, с шоколадной крошкой, того самого, которое она обожает.
— Ты будешь? — спрашивает она, оборачиваясь.
— Нет, — отвечаю я.
Она возвращается, садится рядом на диван, поджимает под себя ноги. Открывает коробку, берёт ложку. Первая ложка — медленная, с наслаждением. Она закрывает глаза, мороженое тает на её языке.
— Ммм... — выдыхает она.
Я смотрю на неё. На её губы, которые обхватывают ложку. На её язык, который слизывает остатки. На то, как она улыбается — счастливая, расслабленная, моя. Вторая ложка — быстрее. Она не успевает проглотить, мороженое течёт по губам, по подбородку, капает на футболку.
— Ты вся испачкалась, — я усмехаюсь.
— Не смотри, — она вытирает губы тыльной стороной ладони, но только размазывает.
— Не могу, — я касаюсь её подбородка, провожу пальцем по шоколадной дорожке. — Ты такая... вкусная.
— Это мороженое, — она смеётся.
— Это ты, — я наклоняюсь, целую уголок её губ. Сладко. Холодно. Невыносимо вкусно.
— Киран... — выдыхает она.
Я целую её щёку — там, где остался белый след от ванили. Потом подбородок — где шоколадная крошка прилипла к коже. Потом нос — она морщится, смеётся, но не отодвигается.
— Ты везде испачкалась, — шепчу я.
— Ты везде поцелуешь? — она смотрит на меня.
— Каждый сантиметр, — я провожу языком по её нижней губе, слизываю остатки мороженого. — Это моё теперь.
— Всё? — она дразнит.
— Всё, — я углубляю поцелуй.
Она стонет — тихо, сладко, я чувствую вкус ванили и шоколада на её языке. Мои руки скользят по её спине, притягивают ближе. Она отвечает — пальцы зарываются в мои волосы, тянут, царапают кожу головы.
— Киран... — шепчет она в мои губы. — Мороженое тает.
— Мне плевать, — я забираю у неё коробку, ставлю на стол. — Оно не нужно. Ты — моё мороженое.
Она смеётся — низко, грудью. Я толкаю её на диван — осторожно, чтобы не ударилась. Она падает на подушки, волосы разлетаются веером, глаза горят.
— Ты будешь меня есть? — она дразнит.
— Всю, — я нависаю над ней. — По кусочкам.
Я целую её шею — там, где бьётся пульс, быстро, сильно, как у загнанной птицы. Она выгибается, пальцы сжимают мои плечи.
— Ах... — выдыхает она, и этот звук разливается по моему телу, как жидкое пламя.
Я провожу языком по её коже — солёной, сладкой, пахнущей ванилью и ею. Целую ямочку у основания шеи, туда, где она особенно чувствительна, где её дыхание сбивается, становится прерывистым, рваным.
— Киран... — шепчет она, и это имя на её губах звучит как молитва.
— Сладкая, — отвечаю я, поднимаю голову, смотрю в её глаза. Тёмные, расширенные, полные желания.
Я целую её губы — медленно, нежно, пробую на вкус. Ваниль, шоколад, что-то ещё — то, что делает её моей. Она отвечает — языком, руками, всем телом, которое прижимается ко мне, ищет тепла, близости.
— Ты такая вкусная, — шепчу я ей в губы.
— Это мороженое, — она почти смеётся.
— Нет, — я углубляю поцелуй, и она стонет мне в рот — низко, грудью, вибрируя. — Это ты. Всегда ты.
Я веду языком по её нижней губе, кусаю — нежно, почти невесомо. Она вздрагивает, пальцы зарываются в мои волосы, тянут, требуют большего.
— Не останавливайся, — шепчет она.
— Не собирался.
Я целую её снова — глубже, жаднее. Наш языки встречаются, сплетаются, танцуют. Я чувствую её вкус — сладкий, тёплый, пьянящий. Она стонет — громче, отчаяннее, и этот звук разрывает что-то внутри меня.
Я не могу больше ждать. Не могу думать о том, что мы на кухне, что Милка смотрит на нас с подоконника, что за окном — солнце и люди, которые живут своей жизнью. Мне плевать. Есть только она. Её губы. Её стоны. Её тело, которое горит подо мной.
— Я хочу тебя, — шепчу я, отрываясь от её губ.
— Я знаю, — она смотрит на меня — глаза тёмные, расширенные, полные того же голода, что и у меня.
— Не дотерплю до спальни, — я глажу её бедро через джинсы. — Не могу.
— Тогда не терпи, — она тянет меня за шею, прижимает к себе.
Я стягиваю с неё футболку — одним движением, ловко, привычно. Она остаётся в лифчике — хлопковом, простом, с маленьким бантиком между грудью. Я смотрю на неё — на её плечи, на ключицы, на ложбинку, которая манит.
— Ты красивая, — говорю я. — Самая красивая.
Я расстёгиваю лифчик — зубами, потому что руки заняты — они гладят её живот, её бёдра, её ноги. Она выгибается, помогает мне, скидывает лямки с плеч.
— Киран... — шепчет она.
— Что, маленькая?
— Ты хочешь трахнуть меня на диване? — она смотрит на меня — и в её глазах вызов, и желание, и что-то ещё, от чего у меня темнеет в глазах.
— На диване, — я киваю. — На кухне. На полу. Где угодно.
— На кухне, — она повторяет, будто пробует слово на вкус. — Ты хочешь трахнуть меня на кухне?
— Да, — я смотрю на неё. — Хочу. Прямо сейчас.
Она смотрит на меня секунду — долгую, бесконечную. Потом улыбается — развратно, сладко, пьяно.
— Тогда сделай это, — шепчет она.
Я срываю с неё джинсы — пуговица, молния, ткань скользит по ногам, падает на пол. Она остаётся в трусиках — хлопковых, белых, с маленьким бантиком спереди. Я смотрю на неё — на её длинные ноги, на бёдра, на то, как она ждёт, как её грудь поднимается и опускается в такт дыханию.
— Ты уверена? — спрашиваю я, хотя знаю ответ.
— Никогда не была так уверена, — она тянет меня за ремень. — Раздевайся.
Я стягиваю футболку через голову — она смотрит на мой торс, на татуировки, на шрамы. Проводит пальцами по груди, по животу, по дорожке тёмных волос, которая спускается ниже. Я расстёгиваю джинсы, стягиваю их вместе с боксерами. Мой член — твёрдый, горячий, пульсирует, бьётся в такт сердцу. Она смотрит на него — и я вижу, как её глаза темнеют, как она облизывает губы.
— Иди сюда, — она тянет меня к себе.
Я ложусь на неё — тяжело, горячо, так, что она выдыхает, прижимается ближе. Я чувствую её грудь на своей груди, её живот на своём животе, её бёдра, которые раздвигаются, чтобы принять меня.
— Киран... — шепчет она, и в этом шёпоте — всё. Желание, страх, любовь. Всё, что мы не умеем говорить словами.
Я целую её в шею, чувствую, как бьётся её пульс — быстро, сильно, как у загнанной птицы. Я отодвигаю её трусики в сторону — влажные, мокрые, уже готовые. Провожу пальцами по её клитору — медленно, круговыми движениями, чувствую, как она вздрагивает, выгибается, сжимает мои плечи.
— Ах... — выдыхает она.
— Ты уже мокрая, — шепчу я. — Мне даже не пришлось стараться.
Я приподнимаюсь на руках, смотрю на неё — на её раскрасневшиеся щёки, на приоткрытые губы, на глаза, которые горят желанием. Она красивая. Самая красивая.
Я медленно вхожу в неё.
Дюйм за дюймом. Сантиметр за сантиметром. Я чувствую, как она растягивается вокруг меня, как её тело принимает меня, как внутри становится тесно, горячо, невыносимо сладко.
— Ох... — стонет она, запрокидывает голову, пальцы вцепляются в мои плечи. — Киран...
— Чувствуешь? — я замираю на секунду, даю ей привыкнуть, чувствую, как она пульсирует вокруг меня.
— Да... — выдыхает она. — Ты такой... большой... такой горячий...
Я начинаю двигаться. Медленно. Плавно. Каждый толчок — как поцелуй, как обещание, как молитва. Она стонет — тихо, сладко, и эти звуки разливаются по моему телу, зажигают огонь в крови. Я наклоняюсь. Целую её грудь — сначала правую, потом левую. Беру сосок в рот — медленно, нежно, обвожу языком, чувствую, как он твердеет, как она выгибается навстречу.
— Ах... — стонет она, пальцы зарываются в мои волосы, прижимают ближе. — Не останавливайся...
— Не собирался, — шепчу я, сжимаю губами сосок, слегка прикусываю.
Она вскрикивает — громко, отчаянно, и я чувствую, как её тело содрогается, как она сжимается вокруг меня.
— Ещё... — шепчет она. — Пожалуйста, ещё...
Я ускоряюсь. Вхожу глубже, чувствую, как она принимает меня целиком, как её тело подстраивается под мой ритм, как мы становимся одним целым. Одной рукой я держу её за бедро, второй — глажу клитор. Круговыми движениями, медленно, ритмично, в такт толчкам.
— Киран... — она стонет, выгибается, пальцы впиваются в мою спину, оставляют красные полосы. — Это слишком... я не выдержу...
— Выдержишь, — шепчу я, ускоряю пальцы, чувствую, как она пульсирует под моими пальцами, как её дыхание сбивается, становится прерывистым, рваным.
Она кончает. Сладко, громко, отчаянно. Её тело выгибается дугой, пальцы вцепляются в мои плечи, ногти оставляют глубокие красные полосы. Я чувствую, как она сжимается вокруг меня — пульсирует, дрожит, вытягивает каждое движение, каждый миллиметр.
— Киран... — выдыхает она, и это имя на её губах звучит как молитва и проклятие одновременно.
Я не даю ей опомниться. Не даю перевести дыхание. Я ускоряюсь — жёстко, глубоко, вбиваюсь в неё так, что диван скрипит, съезжает, ударяется о стену.
— Ах! — вскрикивает она, и в этом крике — боль, удовольствие, нежность, всё, что мы не умеем говорить.
Я хватаю её за горло. Не сильно — просто кладу ладонь на шею, чувствую, как бьётся пульс под пальцами, как она сглатывает, как её глаза расширяются.
— Да, — шепчет она, и в этом шёпоте — разрешение, доверие, желание. — Сильнее.
Я сжимаю пальцы — чуть сильнее, чувствую, как её дыхание перехватывает, как она становится ещё мокрее, ещё горячее, ещё теснее вокруг меня.
— Нравится? — рычу я.
— Да... — выдыхает она, и глаза её закатываются, голова запрокидывается, открывая шею, которую я сжимаю. — Очень...
Я вбиваюсь в неё — жёстко, ритмично, каждый толчок отдаётся в моём теле, в её теле, в диване, который трещит под нами.
— Кончи для меня Ри, — шепчу я.
— Я не могу... — она стонет, сжимается вокруг меня, пульсирует, дрожит. — Я только что...
— Можешь, — я ускоряю пальцы на её клиторе, сжимаю горло чуть сильнее. — Я знаю, что можешь.
Она кончает снова — громко, отчаянно, с моим именем на губах. Её тело содрогается в конвульсиях, сжимается вокруг меня так сильно, что я чувствую, как она вытягивает из меня оргазм, который уже подступает, пульсирует, требует выхода.
— Сейчас, — рычу я, вбиваюсь в неё последний раз — глубоко, до основания, чувствую, как она принимает меня целиком, как её тело становится моим.
Я кончаю — с низким, грудным стоном, уткнувшись лицом в её шею. Пульсирую внутри неё, наполняю, чувствую, как она сжимается вокруг меня, вытягивает каждую каплю.
— О боже, — выдыхает она, и я чувствую, как она кончает снова — второй раз за эти минуты, её тело содрогается в долгих, тягучих спазмах.
Мы лежим на диване — мокрые, обессиленные, живые. Я не выхожу из неё — остаюсь внутри, чувствую, как она пульсирует вокруг меня, как её дыхание постепенно выравнивается.
— Ты... — шепчет она, гладит мою спину, целует в плечо. — Ты меня убьёшь когда-нибудь.
— Но ты умрёшь счастливой, — я поднимаю голову, смотрю на неё.
— Умру, — она улыбается. — Но не сегодня.
Я целую её — нежно, медленно, совсем не так, как трахал минуту назад. Она отвечает — сладко, расслабленно, счастливо.
— Пойдём, — я отстраняюсь, протягиваю ей руку. — Нам нужно смыть с себя... всё это.
— Всё это? — она усмехается, берёт мою ладонь. — Ты имеешь в виду мороженое или свои грязные поцелуи?
— И то, и другое, — я тяну её вверх.
Она встаёт, немного шатаясь — ноги дрожат, глаза ещё мутные от удовольствия. Я придерживаю её за талию, чувствую, как она прижимается ко мне, утыкается носом в грудь.
— Ты меня вымотал, — шепчет она.
— Ты меня тоже, — я целую её в макушку. — Идём.
Мы идём в ванную — голые, мокрые от пота, счастливые. Милка провожает нас взглядом с подоконника — в её жёлтых глазах кошачье превосходство и лёгкое презрение. Наконец-то, — говорит её взгляд. Я открываю дверь, включаю свет. Ванная маленькая, но уютная — белая плитка, зеркало в капельках, наши полотенца на вешалке: мое — чёрное, её — белое, пушистое. Я открываю кран, проверяю воду — тёплая, почти горячая. Пар поднимается к потолку, оседает на зеркалах, на плитке, на наших телах.
— Залазь, — я киваю на душевую кабину.
Она заходит — осторожно, ступает босыми ногами на холодный кафель, вздрагивает.
— Холодно, — жалуется она.
— Сейчас согрею, — я захожу следом, закрываю дверцу.
Вода льётся — тёплая, живая, смывает пот, смывает следы нашей страсти, смывает мороженое, которое осталось на её губах, на моих пальцах. Мы стоим под душем — обнявшись, мокрые, счастливые. Я чувствую, как вода стекает по её спине, по моим рукам, по нашим ногам.
— Повернись, — шепчу я.
Она поворачивается ко мне спиной. Я беру мочалку — мягкую, розовую, её — наливаю гель. С запахом ванили и чего-то сладкого, того самого, который я купил ей в прошлом месяце.
— Я сама, — говорит она.
— Не спорь, — я провожу мочалкой по её плечам.
Медленно, круговыми движениями. Она закрывает глаза, откидывает голову назад, кладёт её мне на плечо. Я мою её — осторожно, нежно, будто она — хрупкая вещь, которую я боюсь сломать. Я мою её спину — длинными движениями, сверху вниз, потом обратно. Провожу мочалкой по пояснице, по ягодицам, по бёдрам.
Я мою её руки — от плеч до пальцев, каждую в отдельности. Она вздыхает — тихо, расслабленно, доверчиво.
— Ты будешь так мыть меня всегда?
— Всегда, — я киваю. — Каждый день. По два раза.
— Ты устанешь.
— Не устану, — я глажу её живот — медленно, круговыми движениями, чувствую, как она вздрагивает.
— Там... — она хочет сказать что-то, но замолкает.
— Что там? — я замираю.
— Ничего, — она качает головой. — Просто... это приятно.
Я не спрашиваю больше. Я просто мою её — грудь, живот, бёдра. Она стонет — тихо, сладко, когда мочалка касается сосков, когда я задерживаюсь на месте между ног, которое всё ещё помнит меня.
— Ты издеваешься, — шепчет она.
— Нет, — я убираю мочалку. — Я забочусь.
— Ты заботишься или заводишь?
— И то, и другое, — я усмехаюсь.
Она поворачивается ко мне. Берёт мочалку из моих рук.
— Теперь моя очередь, — говорит она.
— Обещаешь быть нежной? — я поднимаю бровь.
— Не обещаю, — она улыбается.
Она моет меня — быстро, небрежно, но я чувствую каждое прикосновение. Её руки скользят по моей груди, по животу, по бёдрам. Она задерживается на члене — он снова твёрдый, снова готовый.
— Не сейчас, — я перехватываю её руку. — Мы не выйдем отсюда.
— А ты хочешь выходить? — она смотрит на меня.
— Нет, — я честно качаю головой. — Но завтра у нас самолёт. И нужно собрать вещи. И поесть. И...
— И что? — она смотрит на меня, выгибает бровь.
— И я хочу пиццу, — говорю я. — Огромную, с разными начинками. И чтобы ты ела её на моих коленях.
Она смеётся — звонко, счастливо, запрокидывая голову. Вода с её волос летит в разные стороны, капли повисают в воздухе, как маленькие бриллианты.
— Пиццу? — переспрашивает она. — Ты хочешь пиццу?
— Очень, — я киваю. — И ты, кажется, тоже.
— Хочу, — она облизывает губы. — Очень хочу. С оливками, с сыром, с томатами...
— И с ананасами? — я дразню её.
— Только без ананасов, — она морщит нос. — Ананасы в пицце — это преступление.
— Договорились, — я выключаю воду, открываю дверцу душевой кабины.
Мы выходим. Я накидываю полотенце на плечи, она закутывается в своё — белое, пушистое, пахнущее ванилью. Я смотрю на неё — на её мокрые волосы, на раскрасневшиеся щёки, на счастливые глаза. И думаю о том, что, может быть, всё будет хорошо.
— Я закажу, — я беру телефон с тумбочки. — А ты собирай вещи.
— Какие вещи? — она смотрит на меня.
— В Грецию, — я напоминаю. — На Санторини.
— Точно, — она хлопает себя по лбу. — Я совсем забыла.
— Ты была занята, — я усмехаюсь. — Давай. Я закажу пиццу, а ты соберёшь всё, что нужно.
— А что нужно? — она смотрит на меня растерянно.
— Купальник, — говорю я. — Шорты, майки, платье, если хочешь. Крем от загара. Твои книги, которые ты читаешь перед сном.
— И всё? — она поднимает бровь.
— И всё, — я киваю. — Остальное купим там.
— Ты хочешь купить мне одежду на Санторини? — она смотрит на меня удивлённо.
— Хочу, — я пожимаю плечами. — Ты будешь выглядеть красиво в белом.
— Я и так выгляжу красиво, — она улыбается.
— Знаю, — я глажу её по щеке. — Поэтому и хочу купить тебе что-то новое. Чтобы ты чувствовала себя особенной.
— Я и так чувствую, — она прижимается ко мне. — Когда ты рядом.
— Рина... — я вздыхаю.
— Ладно-ладно, — она отстраняется. — Я собираю. А ты заказывай.
Она уходит в спальню. Я слышу, как открывается шкаф, как она перебирает вещи, что-то бормочет себе под нос. Я набираю номер любимой пиццерии — той, которая делает самое тонкое тесто и самые свежие томаты.
— Алло? — голос на том конце провода.
— Здравствуйте, — говорю я. — Мне, пожалуйста, большую пиццу. Половину — Маргарита, половину — Четыре сыра. И добавьте оливки. Много оливок.
— Доставка или самовывоз?
— Доставка, — я смотрю на часы. — Через час.
— Принято, — говорит голос. — Спасибо за заказ.
Я кладу трубку, иду в спальню. Рина стоит перед открытым шкафом, держит в руках два купальника — чёрный и бирюзовый.
— Какой? — спрашивает она, поворачиваясь ко мне.
— Оба, — я пожимаю плечами. — И ещё пару купим там.
— Ты серьёзно? — она смотрит на меня.
— Абсолютно, — я подхожу, обнимаю её сзади, кладу подбородок на плечо. — Ты же знаешь, я люблю тратить на тебя деньги.
— Ты любишь тратить деньги, — она усмехается. — Не обязательно на меня.
— На тебя — особенно, — я целую её в плечо. — Давай. Не бери много. Мы купим всё на месте.
— Ты уверен, что там есть магазины? — она смотрит на меня.
— На Санторини? — я смеюсь. — Там есть всё. От маленьких лавочек до бутиков. Ты сможешь выбрать всё, что захочешь.
— Всё, что захочу? — она дразнит.
— Всё, — я киваю. — Даже если захочешь десять одинаковых белых платьев.
— Зачем мне десять одинаковых платьев?
— Чтобы я мог снимать их с тебя каждый вечер, — я шепчу ей на ухо.
Она смеётся, отталкивает меня локтем, но без злости.
— Ты невыносим, — говорит она.
— Я знаю, — я отступаю на шаг.
Она бросает купальники в чемодан — маленький, ручной, который мы берём на короткие поездки. Добавляет шорты, майки, лёгкое платье цвета лаванды.
— Что ещё? — она смотрит на меня.
— Книги, — напоминаю я. — Твои детективы.
— Ах да, — она идёт к тумбочке, берёт две книги, кладёт в чемодан. — Крем от загара?
— Крем от загара? — она смотрит на меня, поднимая маленький тюбик.
— Бери, — я киваю, складывая в свой чемодан пару футболок, джинсы, шорты. — И солнцезащитные очки не забудь.
— Они в сумке, — она бросает крем в чемодан, застёгивает молнию.
Я смотрю на неё — на её лёгкие движения, на улыбку, которая не сходит с лица, на то, как она счастлива. И думаю о том, что, может быть, всё будет хорошо.
В дверь стучат.
Три резких, уверенных удара. Я замираю. Рина поднимает голову, смотрит на меня.
— Пицца? — она улыбается.
— Наверное, — я напрягаюсь. — Я открою.
— Я сама, — она уже бежит к двери — в коротких шортах, в облегающей футболке, с мокрыми волосами, которые рассыпались по плечам.
— Рина, подожди... — я хочу остановить её, но она уже у двери.
— Что? — она оборачивается, удивлённо поднимает бровь.
— Дай я, — я подхожу к ней, чувствую, как внутри поднимается что-то тёмное, собственническое. — Пожалуйста.
— Киран, это просто пицца, — она смеётся. — Не бомба.
— Я знаю, — я прижимаю её к себе, заслоняю от двери. — Но я не хочу, чтобы какой-то мужик смотрел на тебя.
— В каком смысле? — она смотрит на меня — непонимающе, но в глазах уже загорается этот огонь.
— В прямом, — я глажу её по щеке. — Ты слишком красивая, чтобы показывать тебя разносчикам пиццы.
— Ты ревнуешь, — она улыбается. — К разносчику пиццы?
— Ко всем, — я пожимаю плечами. — К любому, кто на тебя смотрит.
— Ты идиот, — она качает головой, но в её голосе — только нежность.
Открываю — на пороге стоит парень лет двадцати, в кепке с логотипом пиццерии, с большим квадратным коробком в руках. Он улыбается — профессионально, вежливо.
— Здравствуйте, — говорит он. — Ваш заказ. Большая пицца, половина Маргарита, половина Четыре сыра, с оливками.
— Спасибо, — я беру коробку, протягиваю деньги — с щедрыми чаевыми, чтобы ушёл быстрее.
— Приятного аппетита, — парень кивает, уходит.
Я закрываю дверь, поворачиваюсь. Рина стоит в проходе, скрестив руки на груди, смотрит на меня с усмешкой.
— Ну что? — она поднимает бровь. — Разносчик пиццы меня не украл?
— Нет, — я несу коробку на кухню, ставлю на стол. — Но я заплатил ему, чтобы он быстрее ушёл.
— Ты серьёзно? — она смеётся.
— Абсолютно, — я открываю коробку.
Пар поднимается — горячий, ароматный, пахнет сыром, томатами, базиликом. Рина подходит ближе, вдыхает, закрывает глаза.
— Боже, — шепчет она. — Как вкусно пахнет.
— Садись, — я пододвигаю ей стул. — Ешь, пока горячее.
Она садится, я сажусь напротив. Нарезаю пиццу на куски — большой нож, который мы купили в прошлом месяце, когда решили, что будем готовить дома чаще. Не готовим, конечно, но нож хороший.
— Держи, — я кладу ей на тарелку кусок Маргариты, потому что знаю — она любит томаты и базилик больше, чем сыр.
— Спасибо, — она берёт пиццу руками, откусывает. Сыр тянется, она смеётся, пытается оторвать.
Мы едим молча. Я смотрю на неё — на её щёки, на губы, на глаза, которые блестят. И думаю о том, что, может быть, никогда не перестану смотреть.
— Киран, — зовёт она, жуя кусок.
— М?
— А как же Милка? — она кивает на кошку, которая сидит на подоконнике и смотрит на нас с укором. — Мы уезжаем на несколько дней. Не оставлять же её одну.
— Она поедет с нами? — я поднимаю бровь.
— В Грецию? — Рина смеётся. — С ума сошёл? Ей нужна ветеринарная справка, прививки, специальный контейнер...
— Я пошутил, — я откусываю пиццу. — Что ты предлагаешь?
Она задумывается. Смотрит на Милку — та перестала смотреть на нас с укором и теперь вылизывает лапу, делая вид, что ей всё равно.
— Может, Милли? — предлагает Рина. — Она любит кошек. И у неё есть опыт.
— Милли? — я смотрю на неё. — Ты уверена?
— А что не так? — она пожимает плечами. — Она моя подруга. И Раяну полезно будет побыть с кошкой.
— Раян ненавидит кошек, — я усмехаюсь.
— А Милли любит, — она улыбается. — Раян будет терпеть. Ради неё.
— Ты хитрая, — я качаю головой.
— Я практичная, — она берёт ещё кусок пиццы.
Я смотрю на неё — на её счастливое лицо, на её глаза, которые блестят. И думаю о том, что, может быть, она права. Милли — хороший вариант. Рина доедает пиццу, вытирает руки салфеткой. Берёт телефон, смотрит на меня — в её глазах вопрос.
— Позвони, — я киваю. — Спроси.
Она набирает номер, подносит телефон к уху. Гудки — один, второй, третий. Потом — голос Милли, сонный, чуть хрипловатый.
— Алло? — Милли говорит тихо, будто только что проснулась. — Рина?
— Привет, — Рина улыбается, хотя Милли не видит. — Извини, что разбудила. Ты занята?
— Нет, — Милли зевает, и я слышу это даже через динамик. — Валяюсь в кровати. Раян ушёл на работу, я одна.
— Слушай, у меня к тебе просьба, — Рина смотрит на Милку, которая всё ещё сидит на подоконнике и сверлит нас взглядом. — Мы с Кираном улетаем на несколько дней. В Грецию, по работе, но и отдохнуть.
— Ого, — Милли оживляется. — Греция? Санторини? Я слышала, там красиво.
— Да, — Рина кивает. — Но дело не в этом. Нам не с кем оставить Милку. Кошку. Ты не могла бы забрать её к себе на несколько дней?
— Милку? — Милли замолкает на секунду. Я слышу, как она думает — в голове у неё что-то щёлкает.
— Ты её помнишь? — Рина смеётся.
— Конечно, — Милли уже не сонная, в её голосе появились живые нотки. — Она ещё на меня шипела, когда я первый раз пришла к вам. А потом принесла мышку и положила мне на колени.
— Это она так принимает в семью, — Рина улыбается. — Приносит подарок.
— Милая кошка, — Милли говорит искренне. — Я люблю кошек. У меня в детстве была.
— И что с ней случилось? — Рина смотрит на меня, я пожимаю плечами.
— Умерла, — Милли вздыхает. — Старая была. Но я до сих пор помню, как она мурлыкала у меня на коленях.
— Тогда ты согласна? — Рина ждёт, затаив дыхание.
— Конечно, — Милли говорит бодро. — Я буду рада. И Раян будет рад.
— Раян ненавидит кошек, — Рина усмехается.
— Раян будет делать вид, что ненавидит, — Милли поправляет. — А сам будет с ней фоткаться, когда я не вижу. Я знаю его.
— Вы живёте вместе? — Рина поднимает бровь, смотрит на меня.
— Ну... — Милли мнётся. — Можно и так сказать. Он приходит каждый вечер и уходит утром. Но его вещи уже здесь.
— Это многое объясняет, — Рина улыбается. — Тогда завтра утром я привезу Милку. Покормить её нужно два раза в день, лоток убирать по мере заполнения, она пьёт только фильтрованную воду, а корм — тот, который в жёлтой пачке.
— Ты инструкцию напишешь? — Милли смеётся.
— Напишу, — Рина кивает. — И положу в пакет с её вещами.
— Хорошо, — Милли говорит. — Давай я лучше сама заеду завтра утром. Ключи у Раяна есть, он мне даст. Так что можешь оставить всё у двери, если вас не будет.
— Ты уверена? — Рина смотрит на меня. — Я могу подождать.
— Рина, — Милли вздыхает. — Ты летишь в Грецию. Собирай чемодан, не думай о кошке. Я всё сделаю.
— Спасибо, — Рина говорит тихо, и я слышу в её голосе благодарность. — Ты не представляешь, как ты меня выручаешь.
— Не за что, — Милли говорит. — Пока.
Она кладёт трубку, смотрит на меня. В её глазах — облегчение.
— Всё, — говорит она. — Милли приедет завтра утром. Заберёт Милку.
— Хорошо, — я киваю. — Теперь ты спокойна?
— Не совсем, — она смотрит на Милку, которая сидит на подоконнике и вылизывает лапу с видом королевы, которой всё равно на наши переживания. — Нужно собрать её вещи.
— Иди, — я глажу её по плечу. — Я пока посуду помою.
Она кивает, идёт в гостиную. Я смотрю ей вслед — на её лёгкую походку, на её руки, которые уже тянутся к пакету. И думаю о том, что, может быть, она слишком переживает. Но это — она. Моя Рина. Которая переживает обо всех. Обо мне. О Милке.
Рина достаёт из шкафа большой пакет — розовый, с бантиками, который купила на распродаже. Ставит его на пол, открывает. Милка спрыгивает с подоконника, подходит, трогает пакет лапой, нюхает.
— Это для тебя, — Рина гладит её по голове. — Соберём твои вещи, и ты поедешь к Милли.
Милка мявкает — коротко, требовательно.
Рина идёт к кухонному шкафу, достаёт пачку корма — жёлтую, ту самую, которую Милка обожает. Кладёт в пакет. Потом — миски. Две. Одну для воды, одну для еды. Керамические, с рыбками.
— Она пьёт только фильтрованную воду, — бормочет Рина. — Напишу Милли, чтобы не забыла.
Она идёт в ванную, достаёт лоток. Маленький, зелёный, с высокими бортиками, чтобы Милка не разбрасывала наполнитель. Кладёт в пакет. Потом — наполнитель. Пакет с синими гранулами, пахнущий лугом и чем-то свежим.
— Это её любимый, — Рина гладит пакет.
Милка ходит за ней по пятам — трётся о ноги, мявкает, проверяет. Будто контролирует процесс.
— Игрушки, — Рина идёт в гостиную, к плетёной корзине в углу. Достаёт мячики — красный, синий, жёлтый. Потом перья на палочке — Милка её обожает, может часами прыгать за ними.
— И мышка, — Рина заглядывает за холодильник, достаёт серую, потрёпанную игрушку с откусанным ухом. — Любимая. Без неё не засыпает.
Милка, увидев мышку, подпрыгивает, пытается выхватить. Рина убирает руку.
— В пакет, — говорит она. — Поедет с тобой.
Кладёт мышку в пакет, застёгивает молнию. Милка обиженно садится рядом, смотрит на пакет с укором.
— Всё, — Рина вытирает лоб — не потому, что устала, а потому, что переживает. — Написать инструкцию.
Она садится за стол, берёт лист бумаги — тот самый, с цветочками на уголках. Я смотрю, как она пишет — разборчиво, красиво, с картинками в конце. Кормить утром и вечером. Воду менять каждый день. Лоток убирать по мере заполнения. Любит, когда гладят за ушком. Не любит, когда берут на руки без спроса.
— Ты серьёзно? — я подхожу, смотрю через плечо. — Картинки?
— Милли будет приятно, — Рина не оборачивается. — И Милке.
— Милке всё равно, — я усмехаюсь.
— Не всё равно, — она поворачивается ко мне. — Она чувствует. Когда о ней заботятся.
Я смотрю на неё — на её серьёзное лицо, на её глаза, которые блестят. И думаю о том, что она будет заботливой матерью. Для Милки. Для ребёнка. Для меня.
— Всё, — Рина откладывает ручку, застёгивает молнию на пакете. — Теперь точно всё.
— Проверь, — говорю я. — Вдруг что-то забыла.
Она закатывает глаза, но снова открывает пакет. Перебирает — корм, миски, лоток, наполнитель, игрушки, мышка, инструкция.
— Всё, — она кивает. — Теперь точно.
— А запасной корм? — спрашиваю я. — На случай, если Милли не успеет купить?
— Я положила две пачки, — она смотрит на меня. — Хватит на неделю.
— А воду она будет давать фильтрованную?
— Написала в инструкции, — Рина кивает на листок с цветочками. — И положила бутылку в пакет. На первое время.
— Ты продумала всё, — я улыбаюсь.
— Я забочусь о своей кошке, — она пожимает плечами. — Как о члене семьи.
— Она член семьи, — я соглашаюсь.
— Тогда всё правильно, — она застёгивает пакет, ставит у двери.
Милка подходит, трогает пакет лапой, нюхает. Потом садится рядом, смотрит на нас — и в её глазах кошачья благодарность. Или подозрение. С кошками никогда не угадаешь.
— Не скучай, — Рина наклоняется, целует Милку в макушку. — Мы скоро вернёмся.
Милка мявкает — коротко, требовательно. Я решаю, что это хорошо.
— Я схожу в душ, — говорю я, потягиваясь. — Освежусь перед дорогой.
— Хорошо, — она кивает, всё ещё гладит Милку. — Я пока позвоню Дамиру. Скажу, что мы уезжаем.
— Не забудь про Милку, — напоминаю я. — Чтобы он не волновался, если увидит, что нас нет.
— Не забуду, — она улыбается. — Иди уже.
РЕБЯТКИ, как вам глава?
Я так сильно СОСКУЧИЛАСЬ за это время 🥹Если понравилась — не забудьте поставить ЗВЁЗДОЧКУ и оставить КОММЕНТАРИЙ, я обожаю их читать! А ещё жду вас в своём телеграм-канале Кира Минаевская — можете найти его через поиск в тг или по ССЫЛКЕ в описании моего Профиля на Ватпаде.
Люблю вас 💛