Глава девятнадцать
Secrets — P!ink
Dark red — Steve Lacy
Do i wanna know? — Arctic Monkeys
РИНА
Киран уходит в душ. Я слышу, как льётся вода, как он напевает что-то себе под нос — низко, почти беззвучно. Обычно я не обращаю внимания на такие мелочи, но сегодня — каждая деталь имеет значение. Сегодня — последний вечер перед отъездом. Перед тем, как мы улетим в Грецию. Перед тем, как я скажу ему правду.
Может быть. Я не уверена.
Я сажусь на диван, глажу Милку. Она прыгает ко мне на колени, сворачивается калачиком, урчит — громко, довольно, будто чувствует, что я нервничаю. Или просто хочет внимания. С кошками никогда не угадаешь.
— Что мне делать? — шепчу я ей. — Как сказать ему?
Она не отвечает. Только урчит громче.
Я беру телефон. Смотрю на список контактов. Дамир. Мой брат. Единственный человек, который знал меня до того, как я стала девушкой Кирана. Который помнит, какой я была — маленькой, испуганной, потерянной.
Нажимаю вызов.
Гудки. Один, второй, третий. Я боюсь, что он не поднимет — наверное, с Арией возится, или Айден его отвлёк, или Мари нужна помощь.
— Рина? — его голос — тёплый, уставший, такой родной. — Ты чего не спишь? Поздно уже.
— Дамир, — я сжимаю телефон, чувствую, как пальцы дрожат. — Мне нужно тебе кое-что сказать.
— Что-то случилось? — он напрягается. Я слышу, как он отходит от детей, закрывает дверь. Теперь говорит тише. — Ты в порядке? Киран? Он...
— Всё хорошо, — перебиваю я. — Правда. Мы... мы завтра утром улетаем.
— Улетаете? — он не понимает. — Куда?
— В Грецию, — выдыхаю я. — На Санторини. Кирану нужно по работе. Подписать контракт, встретиться с партнёрами.
— На сколько? — его голос становится осторожным.
— На несколько дней, — я глажу Милку, чувствую, как она мурлычет, успокаивает. — Вернёмся в понедельник.
— Рина, — он замолкает на секунду. — Ты уверена, что это хорошая идея? Вы же только...
— Мы только помирились, — заканчиваю я за него. — Я знаю. Но нам нужно отдохнуть. Сменить обстановку. Поговорить.
— О чём? — он спрашивает, и я слышу в его голосе беспокойство.
— О нас, — я смотрю в окно. За ним — ночь, чёрная, беззвёздная. — О том, что мы друг другу не договариваем. О том, что боимся.
— А ты боишься? — он спрашивает тихо.
— Очень, — признаюсь я. — Но я не хочу, чтобы страх управлял моей жизнью.
Дамир молчит. Я слышу, как он дышит — тяжело, прерывисто, будто собирается с мыслями.
— Ты правильно делаешь, — говорит он наконец. — Что едешь. Что не боишься.
— Боюсь, — поправляю я. — Но еду.
— Это и есть смелость, — он усмехается. — Делать, даже когда страшно.
— Ты научил меня этому, — я почти улыбаюсь. — Когда был маленьким и заступался за меня перед отцом.
— Кто-то должен был, — он вздыхает. — Ладно, лети. Отдыхай. Но звони мне каждый день. И не пропадай.
— Обещаю, — я киваю, хотя он не видит.
— И Рина, — он снова замолкает. — Если он сделает тебе больно — я прилечу. В Грецию. На Санторини. И убью его.
— Дамир... — я смеюсь сквозь слёзы.
— Я серьёзно, — его голос становится твёрже. — Ты моя сестра. Единственная. Я не позволю, чтобы тебя обижали.
— Он не обидит, — я смотрю на дверь ванной, откуда всё ещё доносится шум воды. — Он любит меня.
— Надеюсь, — Дамир говорит. — Потому что если нет — ему не поздоровится. Звони, когда прилетите.
— Позвоню, — обещаю я.
— И береги себя, — добавляет он.
Я кладу трубку. Смотрю на экран, на его имя, на нашу переписку — редкую, короткую, но такую важную. Он всегда был рядом. Даже когда я не просила.
Милка трётся о мою руку, мявкает. Я глажу её, чувствую, как её пушистая шубка согревает меня.
— Ты будешь скучать? — спрашиваю я.
Она мявкает громче.
Вода в душе стихает. Я слышу, как Киран выключает кран, как открывается дверца, как он вытирается — быстрыми, привычными движениями. Я могла бы подождать. Могла бы лечь с ним, обнять, заснуть в его руках. Но сегодня — не могу. Слишком много мыслей в голове. Слишком много страха. Слишком много всего, что я не могу сказать.
Я встаю с дивана. Милка спрыгивает с колен, недовольно мявкает.
— Я скоро, — шепчу я, глажу её по голове. — Иди к Кирану.
Она смотрит на меня с кошачьим превосходством, разворачивается и идёт в ванную — ждать, когда он выйдет. Предательница. Я поднимаюсь на второй этаж. Ступеньки скрипят под ногами — знакомо, успокаивающе. В спальне темно, только свет с улицы пробивается сквозь шторы — бледный, лунный, рисует полосы на полу, на кровати, на стенах. Я не включаю свет. Сажусь на кровать, беру с тумбочки книгу — детектив, тот самый, который купила на прошлой неделе. Открываю на закладке — страница семьдесят три, там, где герой только что нашёл первую улику.
Читаю. Слова складываются в предложения, предложения — в абзацы. Но я не понимаю, о чём читаю. Мысли кружатся в голове — как осенние листья, хаотично, бесконечно, безжалостно.
Он знает, — думаю я. — Он чувствует. Он догадался той ночью, когда меня тошнило. Когда я плакала. Когда сказала: Боюсь, что ты уйдёшь. Он не идиот. Он просто ждёт. Как обещал.
Я переворачиваю страницу. Герой уже в машине, едет к подозреваемому. Я не помню, кто подозреваемый. Кажется, муж сестры убитой. Или брат. Я не уверена. Глаза слипаются. Я тру их рукой, пытаюсь прогнать сон. Но он приходит — медленно, мягко, неумолимо. Книга выскальзывает из пальцев, падает на одеяло. Я не поднимаю её.
Я скажу ему, — думаю я в полусне. — На Санторини. Под белыми домиками, у синего моря, на закате. Я возьму его за руку и скажу: Киран, я беременна. И он... он...
Я не заканчиваю мысль. Сон забирает меня — быстро, без спроса, без разрешения.
Мне ничего не снится. Просто темнота. Такая, какая бывает, когда тело наконец сдаётся, а мозг перестаёт рисовать картины страха. Глубокая, тихая, спасительная. Я лежу в ней, как на дне океана — ни мыслей, ни чувств, ни снов. Только покой. Будильник вырывает меня из этой темноты. Резко, навязчиво, безжалостно. Я открываю глаза — свет с улицы уже не бледный, а золотистый, утренний. Солнце поднялось, пробивается сквозь шторы, рисует тёплые полосы на полу, на стенах, на его лице.
Я смотрю на него — Киран спит рядом, обнимает меня, одна рука под моей головой, вторая — на талии. Он накрыл меня одеялом — натянул до подбородка, заправил края, как я люблю. Книга лежит на тумбочке — он убрал, пока я спала. Заботливый. Даже когда не просят.
Мне так хорошо с ним. Так спокойно. Так правильно.
Я поворачиваюсь к нему, касаюсь губами его лба — нежно, почти невесомо. Он не просыпается, только вздыхает во сне. Я целую его щёку — левую, потом правую, где пробивается лёгкая щетина. Нос — он морщится, но не открывает глаза. Подбородок — его рука сжимает мою талию крепче, будто он чувствует меня даже во сне.
— Киран, — шепчу я.
Он не слышит.
Я целую его губы — медленно, сладко, пробую на вкус. Сон, утро, что-то родное, от чего у меня сердце замирает.
Он просыпается. Не сразу — сначала его рука сжимает мою талию крепче, потом дыхание становится глубже, потом он отвечает на поцелуй. Сонный, но жадный. Такой родной.
— Доброе утро, — шепчу я ему в губы.
— Лучшее утро в моей жизни, — бормочет он, не открывая глаз.
Он натягивает одеяло — резко, одним движением, накрывая нас с головой. Мир исчезает. Остаётся только темнота, его тепло, его дыхание, его руки, которые уже гладят мою спину, спускаются ниже.
— Киран... — выдыхаю я.
— Не говори, что нам пора, — он целует меня — глубоко, с языком, так, что я забываю, как дышать. — Я знаю.
Его язык скользит по моим губам, встречается с моим, и я таю. Проклятое тело, которое помнит каждое его прикосновение, которое отвечает на каждый поцелуй, даже когда мы опаздываем.
— Мы опоздаем... — пытаюсь сказать я, но он не даёт.
— Пусть, — он углубляет поцелуй, и я чувствую, как его рука скользит по моему животу, опускается ниже, в трусики.
— Ах... — я стону ему в рот.
Его пальцы гладят меня — медленно, круговыми движениями, дразнят вход, но не проникают. Я сжимаю его плечи, ногти впиваются в кожу.
— Ты уже мокрая, — шепчет он.
Он вводит палец — один, медленно, глубоко. Я выгибаюсь, чувствую, как внутри всё сжимается, пульсирует, требует большего.
— Киран... мы правда опоздаем... — стону я.
— Успеем, — он добавляет второй палец, и я теряю дар речи.
Он двигает рукой — ритмично, глубоко, каждый толчок отдаётся в моём теле, в моём сердце, в моём крике, который он заглушает поцелуем.
— Ты такая сладкая, — шепчет он мне в губы.
— Это ты... — выдыхаю я. — Ты делаешь меня такой.
Его пальцы двигаются внутри меня. Я вцепляюсь в его плечи, ногти впиваются в кожу, оставляют красные полосы.
— Киран... — стону я.
— Что, маленькая? — он шепчет, и его голос низкий, хриплый, такой родной.
— Я сейчас...
— Не сейчас, — он убирает пальцы.
Я хнычу — тихо, жалобно, потому что оргазм отступает, оставляя после себя пульсирующую, болезненную пустоту.
— Почему? — я смотрю на него в темноте под одеялом — не вижу глаз, но чувствую его улыбку.
— Потому что мы опоздаем, — он усмехается, откидывает одеяло.
Свет бьёт в глаза — я щурюсь, привыкаю. Он смотрит на меня — на мои растрёпанные волосы, на красные следы от его пальцев на бёдрах, на мою обиженную гримасу.
— Ты издеваешься, — говорю я.
— Немного, — он целует меня в лоб. — Вставай. Я сделаю завтрак.
— Я не хочу завтрак, — я натягиваю одеяло обратно. — Я хочу тебя.
— После, — он гладит меня по щеке. — В Греции. На белых простынях. С видом на море.
— Обещаешь? — я смотрю на него.
— Обещаю, — он кивает.
Я вздыхаю. Встаю с кровати, натягиваю его футболку — серую, мягкую, пахнущую им. Иду в ванную, смотрю на себя в зеркало. Растрёпанная, с красными щеками, со следами поцелуев на шее. Счастливая.
— Ты долго? — кричит он из спальни.
— Нет, — я чищу зубы, умываюсь, завязываю волосы в небрежный пучок.
Выхожу из ванной — он уже оделся, стоит у кровати, смотрит на меня.
Я спускаюсь на кухню. Милка сидит на подоконнике — жёлтые глаза, пушистый хвост. Смотрит на меня с кошачьим превосходством.
— Доброе утро, — я глажу её по голове. — Ты голодна?
Она мявкает — громко, требовательно. Я достаю корм, насыпаю в миску. Милка прыгает с подоконника, набрасывается на еду, будто не ела сто лет.
Сажусь на стул, смотрю в окно. Солнце уже высоко, золотистое, тёплое. Я думаю о том, что это было слишком сладко. Слишком нежно. Слишком правильно. А я люблю, когда по-другому. Когда больно. Когда он берёт меня грубо, жёстко, без разрешения. Когда я чувствую его силу, его власть, его желание, которое не терпит отказа.
Я закрываю глаза. И вижу.
Кровать. Белые простыни. Он надо мной — тёмный, опасный, с этим взглядом, от которого у меня подкашиваются колени. Его рука на моём горле — сжимает, не даёт дышать. Я задыхаюсь, но не хочу, чтобы отпускал.
— Нравится? — рычит он.
— Да, — выдыхаю я. — Ещё.
Он входит в меня — резко, глубоко, без подготовки. Я вскрикиваю — от боли, от удовольствия, от того, что он заполняет меня целиком, не оставляя места для страха. Он двигается — жёстко, быстро, вбивается в меня так, что кровать стонет, съезжает, ударяется о стену.
— Смотри на меня, — командует он.
Я смотрю. В его глаза — тёмные, почти чёрные, в них этот голод, который я знаю слишком хорошо. Его рука на моём горле сжимается сильнее, и я чувствую, как темнеет в глазах, как воздух заканчивается, как внутри всё сжимается, пульсирует, требует разрядки.
Я кончаю — с его именем на губах, с его рукой на горле, с его телом внутри себя. Мир взрывается — тысячей осколков, которые складываются в одну картину. Его лицо. Его глаза. Его губы, которые шепчут моё имя.
— Рина? — его голос вырывает меня из видения.
Я открываю глаза. Киран стоит напротив, поставил на стол тарелку с омлетом. Смотрит на меня — и я вижу, как его лицо меняется. Удивление, непонимание, что-то ещё.
— Что с тобой? — он садится напротив. — Я тебя звал.
— Задумалась просто — я беру вилку, чувствую, как руки дрожат.
— О чём? — он смотрит на меня — пристально, внимательно.
— О Греции, — вру я. — О белых домиках. О море.
— Рина? — его голос вырывает меня из мыслей. — Ты не ешь.
— Не хочется, — я отодвигаю тарелку.
— Ты почти ничего не съела, — он смотрит на меня. — Ты заболела?
— Нет, — я качаю головой. — Просто... волнуюсь.
— О чём? — он накрывает мою руку своей.
Я смотрю на его руку — сильную, тёплую, с татуировкой на запястье. И думаю о том, что внутри меня — его ребёнок. Маленький. Шесть недель. Сердцебиение.
— О перелёте, — вру я. — Я боюсь летать.
— Ты не боишься, — он усмехается. — Ты летала в детстве в Турцию. Спала всю дорогу.
— Тогда не боялась, — я пожимаю плечами. — А теперь — боюсь.
Он смотрит на меня. Долго. Пристально. Я чувствую, как он пытается прочитать меня, понять, что я скрываю. И чувствую, как паника поднимается внутри — чёрная, липкая, удушающая.
— Иди сюда, — он встаёт, обходит стол, садится рядом со мной на стул. Притягивает меня к себе, обнимает, прижимает к груди.
Я чувствую его тепло, его дыхание, его сердце — которое бьётся ровно, спокойно, уверенно. Закрываю глаза, утыкаюсь носом в его шею. Пахнет табаком, одеколоном и чем-то родным, от чего у меня сердце разрывается. Вчера я была в больнице с Милли. Я была там, потому что мне нужно было удалить спираль. Потому что я решила оставить ребёнка. Потому что я выбрала — сохраню. Рожу. Несмотря на страх. Несмотря на учёбу. Несмотря на то, что он может уйти.
Милли держала меня за руку. Говорила: Ты сильная. Ты справишься. Он будет рядом. А я кивала, вытирала слёзы, сжимала её пальцы так сильно, что костяшки белели.
Врач сказал: Спираль удалена. Плод не пострадал. Беременность сохранена. Я выдохнула. Впервые за несколько недель — выдохнула. Подумала: Теперь всё будет хорошо. Теперь я скажу ему. Теперь...
Но не сказала. Приехала домой, посмотрела в его глаза и сказала: Я была в больнице с Милли. У неё проблемы. Ничего страшного. И он поверил. Потому что хочет верить. А я — трусиха. Которая врёт человеку, которого любит. Которая не может сказать правду. Которая боится, что он уйдёт. Слёзы текут по щекам — горячие, солёные, бесконечные. Я не вытираю их. Не могу.
— Рина? — его голос встревоженный. — Ты плачешь?
— Нет, — вру я, но слёзы текут сильнее.
— Что случилось? — он отстраняется, смотрит на меня. Его глаза — серые, встревоженные, такие родные.
— Ничего, — я вытираю лицо, но слёзы всё равно текут. — Всё хорошо просто... — я не могу закончить. Слова застревают в горле, царапают гортань, душат меня.
— Что? — он смотрит на меня. — Что с тобой, Рина?
Я смотрю на него — на его лицо, на его глаза, на его руки, которые держат меня. И думаю о том, что внутри меня — его ребёнок.
— Я... — начинаю я, но не могу.
— Что же с тобой происходит, милая? — он прижимает меня к себе, гладит по спине, по волосам, по плечам.
Я плачу — громко, отчаянно, не стесняясь. Он целует мои щёки — левую, правую, скулы, уголки глаз, где слёзы скатываются быстрее всего.
— Тише, — шепчет он.
— Прости, — всхлипываю я. — Прости, я не хотела...
— Не извиняйся, — он гладит меня по голове. — Ты ничего плохого не сделала.
— Сделала, — я поднимаю голову, смотрю на него. — Я...
— Не надо, — он качает головой. — Не сейчас. Ты не готова.
— Но я...
— Рина, — он берёт меня за лицо, смотрит в глаза. — Я сказал — подожду. Я подожду. Не дави на себя.
Я смотрю на него — на его лицо, на его глаза, на его руки, которые держат меня. И чувствую, как внутри отступает паника, как слёзы высыхают, как дыхание становится ровнее. Он обнимает меня снова — крепко, сильно, так, что трещат рёбра. Я утыкаюсь носом в его грудь, чувствую, как бьётся его сердце — ровно, спокойно, уверенно. И думаю о том, что, может быть, я зря боялась. Может быть, он поймёт. Может быть, он останется.
Мы сидим так — долго, целую вечность. Я слышу, как тикают часы на стене, как Милка мявкает где-то в гостиной, как за окном проезжают редкие машины.
— Рина, — зовёт он тихо. — Нам нужно выезжать, — он смотрит на часы. — Через час самолёт.
— Я не готова, — я качаю головой.
— Ты готова, — он гладит меня по щеке. — Ты просто боишься.
— Очень, — признаюсь я.
— Я рядом, — он целует меня в нос. — Не бойся.
Он встаёт, помогает мне подняться. Я смотрю на тарелку с омлетом — остывшим, уже невкусным.
— Доешь, — он кивает на тарелку. — Тебе нужно сил.
— Не хочу, — я качаю головой.
— Хотя бы пару кусочков, — он не отступает. — Ради меня.
Я вздыхаю. Беру вилку, заставляю себя проглотить ещё кусок. Потом ещё один. Он смотрит на меня — одобрительно, тепло.
— Молодец, — говорит он.
Он уходит в спальню. Я слышу, как он ходит по комнате, как открывает шкаф, как что-то перекладывает. Смотрю в окно — солнце уже высоко, золотистое, тёплое. И думаю о том, что, может быть, всё будет хорошо. Милка заходит на кухню, трётся о мои ноги, мявкает. Я наклоняюсь, глажу её — пушистую, тёплую, живую.
— Ты будешь скучать? — спрашиваю я.
Она мявкает — коротко, требовательно.
— Я тоже, — шепчу я.
Киран спускается с чемоданом, рюкзаком. Смотрит на меня — на мои руки, на Милку, на моё лицо. Мы выходим из дома. Солнце бьёт в глаза — я щурюсь, привыкаю. Милка смотрит на нас с подоконника — жёлтые глаза, пушистый хвост.
— Не скучай, — я глажу её на прощание.
Она мявкает.
Мы садимся в машину. Я смотрю в окно — на дом, который становится всё меньше, на Милку, которая остаётся на подоконнике, на свою жизнь, которая продолжается. Машина плавно выезжает со двора. Я смотрю в окно — дом становится всё меньше, Милка на подоконнике превращается в маленькую точку, потом и вовсе исчезает за поворотом. Киран ведёт уверенно, одной рукой, второй переключает передачи. Я люблю смотреть, как он водит — сосредоточенно, спокойно, без лишних движений.
— Не хочешь включить музыку? — спрашивает он, не поворачивая головы.
— Не надо, — я откидываюсь на сиденье. — Так хорошо.
— Тогда поспи, — он кивает на мою сторону. — Дорога займёт минут сорок.
— Я не хочу спать.
— Ты хочешь спать, — он усмехается. — У тебя глаза слипаются.
Я не спорю. Действительно, веки тяжелеют, тело расслабляется, мысли становятся вязкими, тягучими. Я смотрю на пролетающие за окном деревья, дома, машины. Всё сливается в одно серо-зелёное пятно. Я закрываю глаза. Темнота приходит не сразу — сначала мелькают цветные круги, потом всё исчезает. Я слышу шум колёс, редкие гудки, его дыхание. Потом — тишина. Просыпаюсь от того, что машина остановилась. Открываю глаза — мы стоим на парковке, вокруг другие машины, люди с чемоданами, автобусы.
— Приехали, — говорит Киран, выключая двигатель.
— Я проспала всю дорогу? — я тру глаза, сажусь ровнее.
— Всю, — он улыбается.
Я выхожу из машины, потягиваюсь. Солнце уже высоко, но не жарко — утренняя свежесть ещё не ушла. Киран достаёт чемоданы из багажника, я беру рюкзак.
— Всё взяли? — спрашиваю я.
— Паспорта, билеты, деньги, — он перечисляет. — Ты, я, чемоданы.
Мы идём ко входу в аэропорт. Стеклянные двери разъезжаются, встречая нас кондиционерным холодом и запахом кофе. Люди снуют туда-сюда — кто-то торопится, кто-то сидит на скамейках, кто-то обнимается на прощание.
— Регистрация на рейс в Афины открыта, — он смотрит на табло. — Идём.
Мы подходим к стойке, сдаём чемоданы. Девушка за стойкой улыбается, проверяет паспорта, печатает посадочные.
— Хорошего полёта, — говорит она.
— Спасибо, — я киваю.
Мы идём к выходу на посадку. Проходим контроль — металлоискатель, сканеры, очереди. Всё как обычно, всё привычно. Но сегодня — почему-то волнительно.
Телефон вибрирует в кармане. Я достаю его — на экране уведомление от Милли. Открываю — фотография. Милка сидит на подоконнике, но не на нашем, а на чужом. Вокруг — незнакомые цветы на окне, плюшевый диван, мягкие подушки. Милли подписала: Новая хозяйка уже осваивается. Раян в шоке, но терпит. Не волнуйся, всё будет хорошо.
Я смотрю на фото, на Милку, на её жёлтые глаза, на пушистый хвост. Она выглядит спокойной. Даже довольной.
— Что там? — Киран заглядывает через плечо.
— Милли прислала, — я показываю ему экран. — Забрала Милку.
Он смотрит на фото, кивает.
— Хорошо, — говорит он. — Теперь ты спокойна?
— Кажется, да, — я улыбаюсь. — Раян в шоке, пишет.
— Раян всегда в шоке, когда речь о Милли, — он усмехается. — Сиди здесь, я принесу кофе.
— Не надо, я...
— Сиди, — он не слушает. — Ты бледная.
Я сажусь на свободное кресло у окна, смотрю на взлётную полосу. Самолёты взлетают и садятся, люди ходят туда-сюда. Я сжимаю телефон в руке, смотрю на фото Милки. Внутри — спокойствие. Не то, которое было раньше — нервное, дрожащее. Другое. Уверенное. Киран возвращается через несколько минут. Ставит передо мной стаканчик с кофе и кладёт маленький пакет — внутри что-то тёплое, пахнущее ванилью.
— Что это? — я смотрю на пакет.
— Булочка, — он садится рядом. — С корицей. Ты любишь.
— Откуда ты знаешь?
— Ты ела такую в прошлом месяце. Сказала, что вкусно.
— Ты запомнил, — я удивлена.
— Я многое запоминаю, — он пьёт свой кофе, чёрный, без сахара.
Я открываю пакет, отламываю кусочек булочки. Тёплая, мягкая, с хрустящей корочкой. Вкусно.
— Спасибо, — говорю я.
— Не за что, — он смотрит на табло. — Наш рейс задерживают.
— На сколько?
— На двадцать минут, — он пожимает плечами. — Не страшно.
Я жую булочку, пью кофе. Киран сидит рядом, листает что-то в телефоне. Я смотрю на него — на его профиль, на его руки, на его спокойное лицо. И думаю о том, что, может быть, я готова.
— Не хочешь? — я протягиваю ему остатки булочки.
— Не люблю сладкое, — он качает головой.
— Ты говорил, — я кладу последний кусочек в рот, вытираю пальцы салфеткой.
— Допей, — он кивает на мой кофе. — Он почти остыл.
Я беру стаканчик, делаю глоток. Горьковатый, с молоком, уже не горячий, но пить можно.
— Давай. Ложись.
— Что? — я смотрю на него.
— Ты устала, — он смотрит на меня. — Глаза красные. Ложись, поспи.
— Я не хочу спать, — я качаю головой.
— Ты хочешь спать, — он усмехается. — Ты всегда хочешь спать.
— Это не правда, — я защищаюсь.
— Правда, — он кивает на своё плечо. — Давай. У нас есть время.
Я смотрю на него — на его плечо, на его руку, на его спокойное лицо. И чувствую, как внутри поднимается это странное, тёплое чувство. Не любовь — нет. Что-то другое. Благодарность, наверное.
— Ладно, — я откидываюсь на спинку кресла, придвигаюсь ближе, кладу голову ему на плечо.
— Удобно? — он спрашивает.
— Да, — я закрываю глаза.
Его плечо твёрдое, но я привыкла. Пахнет табаком, одеколоном и чем-то родным, от чего хочется спать ещё сильнее. Я слышу, как он дышит — ровно, спокойно. Как люди вокруг разговаривают, смеются, ходят. Голос из динамика вырывает меня из полусна — мягкий, женский, с лёгким акцентом. Объявляют посадку на рейс в Афины. Я чувствую, как Киран поворачивает голову, как его дыхание касается моего лба.
— Рина, — зовёт он тихо. — Пойдем.
Я не открываю глаза. Мне так хорошо — его плечо, его тепло, его запах. Я не хочу, чтобы это заканчивалось.
— Рина, — он гладит меня по щеке. — Вставай.
Я открываю глаза. Сажусь ровнее, тру лицо, смотрю по сторонам. Люди уже встают, тянут сумки, проверяют билеты. Кто-то торопится, кто-то нет. Я беру его руку, встаю. Забираю рюкзак, телефон, проверяю — всё на месте. Киран закидывает рюкзак на плечо, берёт меня за руку.
— Ты волнуешься? — спрашивает он, когда мы идём к выходу.
— Немного, — признаюсь я. — Это мой первый полёт.
— Первый? — он смотрит на меня с удивлением.
— Я летала в Турцию в детстве, но ничего не помню, — напоминаю я.
— Тогда это твой первый осознанный полёт, — он кивает. — Боишься?
— Нет, — я качаю головой. — Но волнительно.
— Нормально, — он сжимает мою руку. — Я рядом.
Мы проходим по трапу, заходим в самолёт. Я смотрю по сторонам — узкий проход, маленькие кресла, багажные полки. Пахнет чем-то стерильным, химическим, но не противно.
— Наши места там, — Киран кивает вперёд. — В бизнес-классе.
— В бизнес-классе? — я смотрю на него.
— Раян взял билеты с комфортом, — он пожимает плечами. — Ты же не любишь, когда тесно.
Я не спрашиваю, откуда он знает. Просто иду за ним, держусь за руку, чувствую, как его пальцы сжимают мои. Мы заходим в другой отсек — просторнее, тише. Кресла широкие, кожаные, с подголовниками и подставками для ног. Между креслами — столики, маленькие, но удобные. На каждом месте — плед и подушка.
— Красиво, — шепчу я.
— Устраивайся, — он кивает на кресло у окна.
Я сажусь, провожу рукой по мягкой коже. Подушка пахнет чем-то свежим, плед — такой мягкий, что хочется завернуться в него и снова заснуть.
— Тебе нравится? — он садится рядом, застёгивает ремень.
— Очень, — я киваю. — Спасибо.
— Не за что, — он смотрит на меня. — Я хочу, чтобы тебе было комфортно.
— Мне с тобой всегда комфортно, — я почти улыбаюсь.
Он не отвечает. Просто смотрит на меня — и я вижу в его глазах что-то, чего не могу прочитать. Но мне не страшно. Стюардесса подходит, предлагает меню. Киран заказывает кофе, я — воду.
— Ты не хочешь есть? — он смотрит на меня.
— Не сейчас, — я качаю головой. — Может, потом.
Самолёт начинает руление. Я смотрю в окно — на здание аэропорта, на людей, которые машут руками, на другие самолёты, которые ждут своей очереди. Внутри поднимается волнение — не страх, нет. Ожидание. Предвкушение.
— Киран, — зову я. — А что будет, когда мы прилетим?
— В Афинах нас встретят,— он говорит спокойно. — Посадят на паром, и мы поплывём на Санторини.
— На пароме? — я смотрю на него. — Я никогда не плавала на пароме.
— Первый раз всё, — он усмехается. — Не бойся.
— Я не боюсь, — я качаю головой. — Мне просто... интересно.
— Увидишь, — он кивает. — Тебе понравится.
Самолёт разгоняется, отрывается от земли. Я чувствую, как внутри всё сжимается — не от страха, от восторга. Земля уходит вниз, дома становятся маленькими, как игрушечные, дороги превращаются в тонкие нити.
— Смотри, — Киран кивает в окно.
Я смотрю — облака, белые, пушистые, бесконечные. Мы летим сквозь них, и они расступаются, пропускают нас, смыкаются за спиной.
— Красиво, — шепчу я.
— Да, — он смотрит не на облака. На меня.
Я чувствую, как самолёт набирает высоту, как уши закладывает, как внутри поднимается это странное, щемящее чувство. Я лечу. В первый раз в жизни — по-настоящему лечу. Не во сне, не в мечтах. Наяву. Самолёт выравнивается, и я откидываюсь на спинку кресла. Смотрю в окно — на голубое небо, на белые облака, на бесконечность.
— Хочешь плед? — Киран кивает на свернутое одеяло рядом со мной.
— Да, — я беру его, расстегиваю, накидываю на колени. Плед мягкий, почти невесомый, но тёплый. Я провожу пальцами по ворсу, чувствую, как он щекочет кожу.
— Высоко, — говорю я, снова глядя в окно.
— Десять тысяч метров, — он отвечает, даже не глядя на приборы.
— Откуда ты знаешь?
— Летал много раз, — он пожимает плечами. — Запоминается.
Я киваю, хотя он не смотрит. Снова поворачиваюсь к окну. Облака внизу похожи на огромное пуховое одеяло — такое же белое, такое же бесконечное. Солнце светит сверху, отражается от крыла самолёта, слепит глаза.
— Отвернись, — Киран касается моего подбородка, поворачивает мою голову к себе. — А то ослепнешь.
— Не ослепну, — я убираю его руку, но смотрю уже не в окно. На него.
Он сидит расслабленно, откинувшись на спинку, одна рука на подлокотнике, вторая на моём. Пальцы лениво гладят мою ладонь — круговыми движениями, медленно, неосознанно, будто он делает это не думая. Или думает только об этом. Стюардесса проходит по проходу, собирает пустые стаканы. Киран заказывает ещё кофе, мне — сок. Апельсиновый, свежевыжатый, с маленькими кусочками мякоти. Я пью через трубочку, смотрю, как за окном проплывают облака. Они всё такие же — белые, пушистые, бесконечные. Солнце отражается от них, и кажется, что мы летим не над землёй, а над огромным сверкающим полем из сахарной ваты.
— У тебя глаза слипаются, — Киран говорит это не как вопрос, а как утверждение. Я чувствую на себе его взгляд, хотя сама смотрю в окно.
— Нет, — отвечаю я, но в тот же момент понимаю, что это ложь. Веки тяжелеют, тело наливается приятной усталостью, мысли становятся вязкими, как сироп.
— Рина, — он зовёт тихо. — Поспи.
— Я не хочу спать, — я тру глаза, но это только ухудшает ситуацию. Мир за окном начинает двоиться, потом троиться, потом превращается в одно расплывчатое пятно.
— Ты не хочешь, но тебе нужно, — он отодвигает подлокотник между нами, пододвигается ближе. — Ложись.
— Куда? — я смотрю на него.
— Сюда, — он хлопает себя по коленям. — Будет удобнее, чем на плече.
Я смотрю на его колени, потом на его лицо. Он серьёзен. Ни тени улыбки, ни намёка на то, что он шутит или дразнит меня.
— Ты уверен? — я сомневаюсь.
— Я всегда уверен, — он берёт меня за плечи, мягко, но настойчиво тянет вниз. Я не сопротивляюсь — сил нет, да и не хочется.
Я ложусь головой ему на колени. Плед, который был на мне, теперь накрывает меня с головой — он поправил, заботливо заправил края. Я чувствую твёрдость его бёдер через ткань джинсов, чувствую, как его пальцы касаются моих волос, перебирают пряди, гладят.
— Спи, — шепчет он.
— А ты? — я смотрю на него снизу вверх. Его подбородок, губы, нос — всё видно в перевёрнутом ракурсе. Странно, но так он кажется ещё красивее. Или это усталость так влияет на моё восприятие?
— Я выспался, — он гладит меня по голове.
Я закрываю глаза. Темнота приходит не сразу — сначала мелькают цветные круги, потом всё исчезает. Я слышу шум двигателей, его дыхание, чей-то разговор в нескольких рядах от нас. Потом — тишина.
Мне снится дом. Наш дом. Милка сидит на подоконнике, смотрит на меня жёлтыми глазами. Я хочу её погладить, но рука проходит сквозь неё, как сквозь дым.
— Ты не здесь, — говорит она человеческим голосом. — Ты там, где должна быть.
Я хочу спросить — где, но не успеваю.
— Рина, — голос Кирана вырывает меня из сна. — Просыпайся. Мы почти прилетели.
Я открываю глаза. Всё ещё на его коленях, всё ещё под пледом. Он смотрит на меня сверху вниз, и в его глазах — что-то такое, от чего хочется закрыться или, наоборот, прижаться ближе.
— Сколько я спала? — я сажусь, тру лицо. Волосы растрепались, на щеке отпечаток молнии от его джинсов.
— Почти час, — он убирает прядь с моего лица, заправляет за ухо. — Ты крепко спала.
— Мне снилась Милка, — я тру глаза, пытаюсь прогнать остатки сна. — Она говорила со мной.
— Кошки не разговаривают, — он усмехается, но в его голосе нет насмешки.
— Во сне разговаривают, — я зеваю, прикрывая рот ладонью. — Она сказала, что я там, где должна быть.
— Умная кошка, — он убирает плед, складывает его, кладёт на соседнее кресло.
Я смотрю в окно. Облаков больше нет — только голубое небо и внизу — земля. Греция. Я вижу море — синее, бесконечное, с белыми барашками волн. Вижу береговую линию, изрезанную бухтами, вижу белые дома, которые лепятся на склонах холмов, вижу зелёные пятна деревьев.
— Мы снижаемся, — говорю я.
— Да, — он тоже смотрит в окно. — Ещё несколько минут, и мы сядем.
Самолёт наклоняется, разворачивается. Я чувствую, как желудок поднимается куда-то к горлу, как уши закладывает, как внутри всё сжимается — не от страха, от восторга.
— Киран, — я хватаю его за руку. — Смотри.
Внизу — море. Настоящее, живое, с волнами, которые разбиваются о берег, с белыми точками яхт и катеров. Я вижу острова — маленькие, коричневые, с зелёными верхушками.
— Это Эгейское море, — он говорит тихо, будто боится нарушить момент.
— Красивое, — шепчу я. — Очень красивое.
Самолёт заходит на посадку. Я смотрю, как земля приближается — сначала небо, потом море, потом полоса аэропорта, серая, длинная, бесконечная.
— Держи меня за руку, — прошу я.
Он сжимает мои пальцы — крепко, уверенно, не спрашивая, зачем. Просто делает. Колёса касаются земли. Лёгкий толчок, потом ещё один, потом самолёт бежит по полосе, замедляясь, останавливаясь.
— Мы прилетели, — я выдыхаю, и этот выдох — как сброшенный груз.
— Прилетели, — он кивает.
Я смотрю в окно — на здание аэропорта, на людей, которые ходят по лётному полю, на машины, которые подъезжают к трапу. Всё чужое, незнакомое, но почему-то такое родное.
— Ты как? — он смотрит на меня.
— Хорошо, — я киваю. — Лучше, чем я думала.
— А чего ты боялась?
— Не знаю, — я пожимаю плечами. — Высоты. Полёта. Неизвестности.
— И что теперь?
— Теперь — не боюсь, — я смотрю на него. — Теперь — хочу увидеть всё.
— Увидишь, — он отстёгивает ремень, встаёт, протягивает мне руку. — Пойдём.
Я беру его руку, встаю. Ноги немного дрожат — то ли от долгого сидения, то ли от волнения. Он закидывает рюкзак на плечо, берёт меня за руку.
— Выходим, — он ведёт меня к выходу.
Мы проходим по трапу. Я чувствую запах моря — солёный, свежий, такой сильный, что кружится голова. Солнце бьёт в глаза — яркое, жёлтое, почти оранжевое. Я останавливаюсь на последней ступеньке, зажмуриваюсь на секунду, позволяя теплу разлиться по лицу, по шее, по рукам. Воздух здесь другой — не такой, как дома. Более плотный, что ли. Или более живой.
— Ты чего застыла? — Киран стоит внизу, смотрит на меня снизу вверх, руку не отпускает.
— Дышу, — я открываю глаза. — Никогда не думала, что воздух может так пахнуть.
— Море, — он пожимает плечами. — Водоросли, соль, йод.
— И ещё что-то, — я спускаюсь, чувствую, как бетонная ступенька нагрелась за день. — Цветы, наверное.
— Олеандры, — он кивает на кусты у здания аэропорта. — Они здесь везде.
Я смотрю на розовые цветы, которые качаются на ветру. Красивые. Ядовитые, кажется, но красивые.
— Меня не стошнило, — я улыбаюсь. — Я боялась, что укачает, а меня не стошнило.
— Ты почти ничего не ела с утра, — он смотрит на меня. — Трудно вырвать, когда в желудке пусто.
— Ты всегда найдёшь, к чему придраться, — я толкаю его в плечо.
— Я не придираюсь, — он ловит мою руку, не отпускает. — Я констатирую.
— А я хочу есть, — говорю я. — Очень.
— В Пирее поедим, — он ведёт меня к стоянке такси. — Там есть нормальные таверны.
— Пирей — это что? — я иду за ним, смотрю на его спину, на то, как солнце отражается от его тёмных волос.
— Порт, — он говорит, не оборачиваясь. — Оттуда ходят паромы на Санторини.
— А долго плыть?
— Часов пять, — он останавливается у одной из машин, открывает дверь, жестом приглашает меня сесть.
— Пять часов? — я сажусь на заднее сиденье, чувствую, как кожа прилипает к голым ногам — жарко.
— Пять, — он садится рядом, захлопывает дверь. — Если повезёт с погодой.
— А если не повезёт?
— Тогда дольше, — он называет водителю что-то по-гречески, тот кивает, заводит двигатель.
Машина плавно выезжает со стоянки аэропорта. Я смотрю в окно, на проплывающие мимо пальмы, на белые дома с синими ставнями, на море, которое то появляется, то снова исчезает за холмами. Киран молчит, не мешает мне рассматривать новый мир, который разворачивается передо мной. Иногда он бросает короткие взгляды в мою сторону — я чувствую их кожей, но не поворачиваюсь. Хочу запомнить каждую деталь: цвет неба, оттенок воды, форму облаков. Дорога занимает около сорока минут. Я не засекаю время — оно течёт иначе здесь, будто растягивается, становится гуще, медленнее. Когда машина наконец въезжает в Пирей, я прижимаюсь лицом к стеклу, как ребёнок в зоопарке.
— О боже, — выдыхаю я.
Пирей — это не просто порт. Это город в городе. Огромная гавань, окружённая холмами, с тысячами мачт, которые покачиваются на воде, как лес после дождя. Яхты — белые, синие, красные — теснятся у причалов, поблёскивают на солнце хромированными деталями. Между ними — старые рыбацкие лодки, облупленные, но гордые. Вода в гавани не синяя — она цвета индиго, с бирюзовыми прожилками, будто кто-то смешал краски прямо в бухте.
— Красиво, да? — Киран смотрит на меня, и в его голосе — лёгкая усмешка. Он видел это раньше. Для него это не впервые.
— Красиво? — я поворачиваюсь к нему. — Киран, это не красиво. Это... я не знаю слова.
— Фантастически, — подсказывает он.
— Слишком просто, — я снова смотрю в окно. — Величественно. Нет. Сказочно.
— Сказочно, — он повторяет, будто пробует слово на вкус. — Подходит.
Машина останавливается у длинного здания с колоннами. Водитель что-то говорит по-гречески, Киран отвечает, расплачивается. Мы выходим. Жара обрушивается на меня, как горячее полотенце — влажная, плотная, почти осязаемая. Я слышу крики чаек, запах соли и рыбы, шум воды, которая лижет бетонные стенки причала.
— Смотри, — Киран берёт меня за плечи, разворачивает в сторону моря.
Передо мной — порт. Настоящий, работающий, живой. Паромы — огромные, белые, с несколькими палубами, с трубами, из которых валит лёгкий дым, — стоят у причалов, открыв огромные пасти аппарелей. Люди с чемоданами, с рюкзаками, с детьми и собаками поднимаются по трапам, машут провожающим. Катера снуют между большими судами, как маленькие юркие рыбки. А вдали — горизонт, где море встречается с небом, и эта линия такая ровная, будто кто-то провёл её по линейке.
— Я не могу поверить, — я достаю телефон. — Можно?
— Что именно? — он смотрит на меня.
— Сфотографировать, — я поднимаю телефон. — Всё.
— Фотографируй, — он кивает.
Я делаю несколько кадров. Потом ещё. Потом ещё. Широкий план, крупный, панораму. Мне хочется запечатлеть каждый уголок, каждую деталь, каждое мгновение этого дня. Я снимаю паромы, яхты, чаек, воду, небо, старые здания порта с вывесками на греческом, которые я не могу прочитать, но которые выглядят так, будто существуют здесь веками.
— Ты фотографируешь слишком много, — Киран стоит рядом, смотрит, как я бегаю вдоль набережной.
— Не бывает слишком много, — я не оборачиваюсь. — Когда красота такая, что глаза не могут насытиться.
— Философ, — он усмехается.
— Я художник, — я поправляю. — Ландшафтный дизайнер. Я должна видеть красоту.
— И ты видишь?
— Больше, чем когда-либо, — я опускаю телефон, поворачиваюсь к нему. — Спасибо тебе. Ещё раз.
— Не за что, — он подходит ближе, берёт меня за руку. — Пойдём. Нам нужно купить билеты и поесть.
— И поесть, — я киваю. — Я так хочу есть, что, кажется, сейчас упаду в обморок.
— Не упадёшь, — он ведёт меня в сторону вокзала. — Я поймаю.
Мы заходим в здание порта — прохладное, шумное, с высокими потолками и эскалаторами. Люди снуют туда-сюда, тараторят на разных языках, смеются, спорят, обнимаются. Я чувствую себя крошечной в этом потоке, но Киран держит меня за руку, и я не теряюсь.
— Билеты, — он подходит к окошку, говорит что-то по-гречески. Кассир — женщина с тёмными волосами и яркой помадой — улыбается, печатает что-то в компьютере.
— Два билета до Санторини, — Киран переводит мне. — На паром в час дня.
— Во сколько сейчас? — я смотрю на часы.
— Половина двенадцатого, — он забирает билеты, кладёт в карман. — У нас есть время.
— На еду, — я киваю.
Мы выходим из здания, идём вдоль набережной. Таверны выстроились в ряд — маленькие, уютные, с синими скатертями на столах и запахом жареной рыбы. Киран выбирает одну — ту, где больше всего местных. Садится за столик у воды, кивает на стул напротив.
— Заказывай, — он протягивает меню.
— Я не понимаю, что здесь написано, — я смотрю на греческие буквы.
— Я переведу, — он садится рядом, листает меню. — Хочешь рыбу?
— Хочу, — я киваю. — И салат. И что-нибудь ещё.
— И что-нибудь ещё, — он улыбается, подзывает официанта.
Официант — молодой парень с кудрявыми волосами и открытой улыбкой — записывает заказ, кивает, уходит. Я смотрю на море, которое видно отсюда — синее, бесконечное, с белыми барашками волн. На чаек, которые сидят на перилах и смотрят на нас голодными глазами. На яхты, которые покачиваются на воде, как люльки. Официант приносит заказ. Рыба — целая, запечённая, пахнущая лимоном и тимьяном. Салат — с помидорами, огурцами, маслинами и огромным куском брынзы. Ещё что-то — маленькие тарелочки с мезе, которые я не заказывала, но которые выглядят так аппетитно, что я не могу отказаться.
— Это подарок от заведения, — официант улыбается. — Приятного аппетита.
— Спасибо, — я смотрю на Кирана. — Эфхаристо.
— Выучила, — он усмехается.
— Я быстро учусь, — я беру вилку.
Я ем. Рыба тает на языке — нежная, сочная, с лёгкой горчинкой лимона. Салат хрустит, маслины пахнут морем, брынза — такая солёная, что сводит скулы, но я не могу остановиться. Я ем и смотрю на море, на чаек, на яхты, на людей, которые живут своей жизнью здесь и сейчас. Рыба, салат, мезе, ещё какой-то десерт с мёдом и орехами, который официант принёс уже за счёт заведения, потому что красивым девушкам всегда везёт. Киран тогда усмехнулся, но ничего не сказал — только бросил на меня короткий взгляд, в котором не было ревности, но было что-то тёплое, почти собственническое. Я доела почти всё, хотя пыталась оставить ему кусок рыбы — он отказался, сказал, что не голоден, и я ему поверила. Или не поверила, но спорить не стала.
Мы вышли из таверны, и я настояла на том, чтобы пройтись вдоль набережной. Киран не спорил — просто взял меня за руку и пошёл рядом, позволяя мне останавливаться у каждой второй лавки, рассматривать магниты, керамику, вышитые полотенца и маленькие иконы с синими куполами. Я купила магнитик для Милли — с кошкой, которая сидит на белом подоконнике и смотрит на море. И ещё один — для Мари, с олеандрами, розовыми, почти как настоящие.
— Ты купила два, — заметил Киран, когда мы вышли из лавки.
— Милли и Мари, — я объяснила. — Они заслужили.
— А себе?
— Себе я куплю на Санторини, — я убрала магниты в рюкзак. — Что-то особенное.
— Что-то особенное, — он повторил, и я не поняла — спросил он или просто повторил за мной.
Мы гуляли около часа. Я фотографировала всё подряд — старые здания, чаек, которые дрались за кусок хлеба, детей, которые кормили голубей, старика, который сидел на скамейке и читал газету, совершенно не обращая внимания на суету вокруг. Киран стоял рядом, иногда отвечал на сообщения в телефоне, иногда просто смотрел на меня. Я чувствовала его взгляд, но не оборачивалась — пусть смотрит. Мне нравилось, что он смотрит. Потом мы вернулись в здание порта, нашли свой причал. Паром уже стоял у пирса — огромный, белый, с ярко-синей полосой вдоль борта. Люди толпились у трапа, показывали билеты, загружали чемоданы. Мы подождали, пока основная масса схлынет, и поднялись на борт.
— Нам туда, — Киран кивнул на лестницу, ведущую на верхнюю палубу.
— Там места для сидения? — я пошла за ним.
— Есть и сидячие места, и каюты, — он объяснял на ходу. — Но я взял билеты в лаунж. Там удобнее, и меньше людей.
— Ты продумал всё, — я улыбнулась.
— Стараюсь, — он открыл дверь в просторный зал с мягкими креслами и большими окнами.
Мы сели у окна. Я смотрела, как люди загружаются на паром, как машут провожающим, как катера снуют между судами. Потом паром отчалил — я почувствовала лёгкую вибрацию, услышала гудок, и берег начал медленно отдаляться. Я смотрела на Пирей, который становился всё меньше, на холмы, на дома, на всё, что мы оставляли позади. Потом Пирей исчез, осталось только море — синее, бесконечное, с белыми барашками волн. И небо — голубое, чистое, с редкими облаками, которые тянулись за нами, как шлейф. Паром шёл ровно, почти не качало. Иногда я чувствовала лёгкую вибрацию, когда мы обгоняли маленькие лодки или когда мимо проходили другие паромы. Я смотрела на острова, которые появлялись на горизонте — коричневые, каменистые, с белыми точками домов на склонах. Некоторые были совсем маленькими — просто скалы, торчащие из воды. Другие — большие, с портами, с церквями, с пальмами.
Я фотографировала. Много. Почти всё, что видела. Киран не мешал — иногда он смотрел на меня, иногда листал что-то в телефоне, иногда просто сидел, закрыв глаза. Я знала, что он не спит — он никогда не спит в транспорте, говорит, что не может доверять машинам, самолётам, кораблям. Но сегодня он был спокоен. Может, потому что я была рядом. В какой-то момент я задремала — голова упала ему на плечо, и я почувствовала, как он поправил плед, укрыл меня. Я хотела сказать спасибо, но не смогла — сон утянул меня в свою тёплую, тёмную глубину.
Проснулась я от того, что паром замедлил ход. Открыла глаза — в окне был уже не открытый океан, а бухта, окружённая высокими скалами. На скалах — белые дома, синие купола, зелёные пятна деревьев. Санторини.
— Приехали, — Киран сидел рядом, смотрел на меня.
— Уже? — я села ровнее, потёрла глаза. — Сколько я спала?
— Часа три, — он убрал прядь с моего лица. — Ты крепко спала.
— Ты не разбудил, — я смотрела в окно, не могла оторваться.
— Тебе нужно было отдохнуть, — он кивнул на порт. — Смотри.
Я смотрела. Порт — маленький, уютный, с белыми домиками, которые лепились на склоне, с синими куполами церквей, с пальмами, которые качались на ветру. Вода в бухте была не синей, не бирюзовой — она была цвета аквамарина, прозрачная, как стекло. Я видела дно — камни, водоросли, рыбок, которые плавали между ними.
— Это Санторини, — Киран сказал это так, будто представлял меня кому-то важному.
— Санторини, — я повторила, чувствуя, как внутри поднимается что-то новое. Не страх. Не волнение. Восторг.
Паром пришвартовался. Я слышала, как загудел двигатель, как лязгнули цепи, как люди зашумели, засобирались. Киран встал, протянул мне руку. Мы спустились по трапу. Я ступила на землю Санторини — и почувствовала, как воздух стал другим. Не таким, как в Афинах. Чище, прозрачнее, с запахом тимьяна и соли. Солнце здесь светило ярче — или мне только казалось. Белые дома отражали свет, и глазам было больно, если смотреть прямо.
— Киран, — я зажмурилась.
— Иди сюда, — он встал так, чтобы заслонить меня от солнца. — Привыкай.
— Я привыкну, — я открыла глаза, смотрела на него, на его лицо, на его глаза, которые отражали небо и море. — Я привыкну ко всему.
— Пойдём, — он взял меня за руку. — Нас ждёт машина.
— Машина? — я удивилась.
— Такси, — он поправил. — До отеля.
Мы пошли к выходу из порта. Я смотрела по сторонам — на белые дома, на синие купола, на узкие улочки, которые уходили вверх, в гору. На людей — смуглых, улыбчивых, говорящих на непонятном языке. На кошек — их здесь было много, они сидели на ступеньках, на подоконниках, на камнях.
— Киран, — я остановилась.
— Что? — он обернулся.
— Здесь кошки, — я показала на серую полосатую кошку, которая сидела на перилах и смотрела на нас жёлтыми глазами.
— Здесь везде кошки, — он усмехнулся. — Санторини — рай для кошек.
— Милке бы понравилось, — я улыбнулась.
— Милке нравится там, где ты, — он взял меня за руку. — Идём.
Мы подошли к стоянке такси. Киран договорился с водителем — коротко, по-гречески, и мы сели в машину. Машина петляла по узким дорогам, поднимаясь всё выше. Я смотрела в окно, не в силах оторваться от открывающегося вида. Белые дома лепились на склонах, словно гнезда ласточек, а между ними вились улочки — такие узкие, что две машины разъехаться не могли. Киран спокойно комментировал то, что видел, иногда перебрасывался фразами с водителем, который оказался словоохотливым греком с густыми усами и добрыми глазами.
— Он говорит, что наш отель — один из лучших на острове, — перевёл Киран, когда водитель выдал целую тираду на греческом. — И что нам повезло с погодой.
— А что, погода могла быть плохой? — я смотрела на идеально синее небо.
— Ветра, — он пожал плечами. — Здесь иногда дует сильно. Паромы отменяют.
— Нам повезло, — я улыбнулась.
Машина остановилась у высоких кованых ворот. Водитель что-то сказал, и ворота бесшумно открылись, пропуская нас на территорию отеля. Я увидела белые здания с синими ставнями, утопающие в зелени бугенвиллии — её яркие розовые соцветия свисали с крыш, с балконов, с арок, создавая впечатление, что мы попали в сказку.
— Красиво, — выдохнула я.
— Подожди, — Киран усмехнулся. — Ещё не всё.
Машина остановилась у главного входа. Белое здание с колоннами, с большими окнами, с террасами, на которых стояли столики и лежали подушки. Везде — цветы, зелень, вода. Я слышала журчание фонтана, но не видела его — наверное, где-то в саду. Мы вышли из машины. Киран расплатился, забрал чемоданы. Я стояла, задрав голову, и смотрела на здание отеля — оно было таким большим, таким белым, таким нереальным, что я чувствовала себя Золушкой перед балом.
— Тебе нравится? — он подошёл, взял меня за руку.
— Очень, — я кивнула. — Слишком красиво.
В холле нас встретил портье — молодой мужчина в белой рубашке, с идеальной улыбкой. Он говорил на английском с лёгким акцентом, но я понимала почти всё. Киран заполнил какие-то бумаги, взял ключи, и мы пошли к лифту.
— Наш номер на последнем этаже, — сказал он, нажимая кнопку.
— С видом на море? — я смотрела на цифры, которые загорались на панели.
— С видом на кальдеру, — он поправил. — Ты увидишь.
Лифт открылся. Мы вышли в коридор — просторный, с белыми стенами и синими вставками, с мягким ковром на полу. Киран открыл дверь, пропустил меня вперёд.
Я зашла — и замерла.
Номер был огромным. Белые стены, синие шторы, деревянный пол. Большая кровать с балдахином — белым, невесомым, как облако. На кровати — лепестки роз, разбросанные по покрывалу, и маленькая записка на подушке. Я подошла, прочитала: Добро пожаловать в рай.
— Ты заказал? — я повернулась к Кирану.
— Отель позаботился, — он поставил чемоданы, подошёл ко мне.
Я смотрела по сторонам. Огромное окно во всю стену выходило на море — то самое, которое я видела с парома, но теперь оно казалось ещё ближе, ещё реальнее. Внизу — белые домики, синие купола, узкие улочки. А вдали — горизонт, где море встречалось с небом, и эта линия была такой ровной, будто кто-то провёл её по линейке.
— Иди сюда, — Киран взял меня за руку, подвёл к окну. — Смотри.
Я смотрела. Кальдера — огромный кратер, заполненный водой, окружённый скалами. На скалах — белые дома, синие купола, зелень. Вода в кальдере была тёмно-синей, почти чёрной, но на солнце она искрилась, переливалась бирюзой и лазурью.
— Это то, ради чего едут на Санторини, — он сказал тихо.
— Я понимаю почему, — я не могла оторваться.
Мы стояли у окна, держась за руки. Я чувствовала его тепло, его дыхание, его спокойствие. И внутри — тишина. Не та, которая была вчера — тревожная, пустая. Другая. Спокойная.
— Я устала, — сказала я наконец. — Очень.
Я отступила от окна, подошла к кровати. Лепестки роз шуршали под моими ладонями, когда я оперлась на покрывало. Белый балдахин колыхался от лёгкого сквозняка, создавая тени, которые плясали на стенах, на полу, на его лице. Я легла на спину, раскинув руки, чувствуя, как матрас проминается под тяжестью моего тела. Взгляд упёрся в потолок — белый, с лепниной, с маленькой хрустальной люстрой, которая переливалась в лучах заходящего солнца. Я смотрела на неё, на игру света, на тени, и чувствовала, как усталость растекается по мышцам, делая их тяжёлыми, почти неподвижными.
Киран не спросил, можно ли. Он просто лёг рядом — сначала на бок, опираясь на локоть, разглядывая моё лицо так, будто видел его впервые. Потом навис надо мной, накрывая моё тело своим, загораживая потолок, люстру, свет. Я подняла руки, провела пальцами по его щекам — по скулам, по подбородку, по губам. Кожа горячая, гладкая, с лёгкой щетиной, которая царапает подушечки пальцев, заставляет сердце биться быстрее. Он закрыл глаза на секунду, прижимаясь к моим ладоням, будто хотел запомнить это прикосновение навсегда.
— Ты не бреешься, — заметила я.
— Не хочу, — он открыл глаза, и я увидела в них этот огонь — тёмный, голодный, такой родной. — Тебе нравится.
— Нравится, — я провела большим пальцем по его нижней губе. — Очень.
Он наклонился, поцеловал меня — не сразу, не резко. Сначала коснулся уголка губ, потом щеки, потом снова губ. Лёгкими, почти невесомыми движениями, будто пробовал меня на вкус, будто боялся, что я могу исчезнуть.
— Киран... — выдохнула я.
Он целовал. Глубже, жаднее, его язык скользил по моим губам, проникал в рот, встречался с моим. Я чувствовала его вкус — кофе, море, что-то горьковатое и сладкое одновременно. Его руки гладили мои плечи, спускались ниже, к груди, к талии, к бёдрам.
— Ты такая мягкая, — шептал он мне в губы. — Такая тёплая.
— Это ты меня такой делаешь, — я запустила пальцы в его волосы, притянула ближе.
Он целовал мою шею — там, где бьётся пульс, быстро, сильно, как у загнанной птицы. Я выгнулась, прижимаясь к нему всем телом, чувствуя, как его член упирается в моё бедро через ткань джинсов.
— Я хочу тебя, — прошептал он.
Он стянул с меня футболку — одним движением, ловко, привычно. Я осталась в лифчике — хлопковом, белом, с маленьким бантиком между грудью. Он смотрел на меня — на мои плечи, на ключицы, на ложбинку, которая манила.
— Блять, какая же ты красивая, — повторил он.
Он расстегнул лифчик — зубами, потому что руки были заняты: они гладили мой живот, мои бёдра, мои ноги. Я помогала ему, скидывая лямки с плеч, чувствуя, как воздух касается моей груди, как соски твердеют от его взгляда.
— Холодно? — он провёл пальцами по моему соску.
— Нет, — я вздохнула. — Горячо.
Он наклонился, взял сосок в рот. Медленно, нежно, обводя языком, посасывая, дразня. Я выгнулась, пальцы вцепились в его плечи, ногти впились в кожу.
— Ах... — выдохнула я.
— Нравится? — он поднял голову, смотрел на меня.
— Да, — я кивнула. — Не останавливайся.
Он не остановился. Целовал мою грудь — правую, левую, снова правую. Сжимал губами соски, прикусывал, заставляя меня стонать, выгибаться, сжимать его плечи.
— Киран... — я почти плакала от удовольствия.
— Что, маленькая? — он смотрел на меня.
— Я хочу тебя. Внутри.
Он стянул с меня джинсы — пуговица, молния, ткань скользит по ногам, падает на пол. Я осталась в трусиках — хлопковых, белых, с маленьким бантиком спереди. Он смотрел на меня — на мои длинные ноги, на бёдра, на то, как я жду, как моя грудь поднимается и опускается в такт дыханию.
— Ты такая мокрая, — он провёл пальцами по трусикам, чувствуя, как ткань пропиталась.
Он стянул трусики — медленно, не торопясь, будто наслаждался каждым движением. Я чувствовала, как воздух касается моего самого сокровенного места, как внутри всё сжимается, пульсирует, требует.
— Киран... пожалуйста...
— Что пожалуйста? — он гладил мои бёдра, не касаясь там, где я хотела больше всего.
— Трахни меня, — выдохнула я. — Я хочу этого с самого утра, когда ты не дал мне кончить.
Он усмехнулся. Расстегнул джинсы, достал член — твёрдый, горячий, пульсирующий. Я смотрела на него, на прозрачную капельку на головке, и чувствовала, как внутри всё сжимается от желания.
— Смотри, — он провёл пальцем по члену, собрал капельку, поднёс к моим губам. — Открой рот.
Я открыла. Он вложил палец мне в рот, и я облизала его, чувствуя свой вкус, смешанный с его.
— Хорошая девочка, — он убрал палец, наклонился, поцеловал меня.
Я чувствовала его член у входа — влажный, пульсирующий, готовый. Он вошёл медленно, дюйм за дюймом, сантиметр за сантиметром. Я чувствовала, как он растягивает меня, заполняет, становится частью меня.
— Ах... — выдохнула я.
— Чувствуешь? — он замер на секунду, давая мне привыкнуть.
— Да, — я смотрела в его глаза. — Ты такой большой... такой горячий...
Он начал двигаться. Медленно, плавно, каждый толчок отдавался в моём теле, в моём сердце, в моём крике, который я не сдерживала.
— Быстрее, — стонала я.
Он вбивался в меня — жёстко, глубоко, так, что кровать скрипела, съезжала, ударялась о стену. Я чувствовала, как оргазм подкатывает — тёплый, острый, невыносимый.
— Я сейчас... — выдохнула я.
— Кончи на мой член Ри, — шепчет он, целуя мою шею.
Я кончила — с его именем на губах, с его телом внутри себя, с его дыханием на своём лице. Моё тело содрогалось, сжималось вокруг него, вытягивало каждое движение, каждый толчок. Он кончил следом — с низким, грудным стоном, уткнувшись лицом в мою шею. Пульсировал внутри меня, наполнял, сжимал мои бёдра так сильно, что я не могла дышать.
Мы лежали в тишине. За окном медленно угасал закат, окрашивая комнату в оттенки меди и охры. Лепестки роз, раздавленные нашими телами, прилипли к коже, пахли сладко и горько одновременно. Я смотрела в потолок, на хрустальную люстру, которая больше не сверкала — только тускло отражала последние лучи уходящего солнца.
— Киран, — я не поворачивала головы. — Я должна тебе кое-что рассказать.
РЕБЯТКИ, как вам глава?
Я так сильно СОСКУЧИЛАСЬ за это время 🥹Если понравилась — не забудьте поставить ЗВЁЗДОЧКУ и оставить КОММЕНТАРИЙ, я обожаю их читать! А ещё жду вас в своём телеграм-канале Кира Минаевская — можете найти его через поиск в тг или по ССЫЛКЕ в описании моего Профиля на Ватпаде.
Люблю вас 💛