Глава двадцать
Stay — Ari Abdul
Blow me — P!nk
Hymn for the weekend — Coldplay
КИРАН
Я знал, чем это закончится.
Но всё равно не остановился.
Я не помню, когда в последний раз был таким уставшим. Не физически — нет. Тело привыкло к нагрузкам, к бессонным ночам, к перелётам, к смене часовых поясов. Другое. Внутри — какая-то странная, тягучая тяжесть, которая тянет вниз, в темноту, в тишину. Как будто я нёс что-то очень тяжёлое очень долго, и вот наконец поставил на землю. И теперь могу выдохнуть.
Мы лежим в тишине. За окном — ночь, чёрная, южная, с крупными звёздами, которые здесь кажутся ближе, чем дома. Рядом — её дыхание, ровное, спокойное. Она не спит — я чувствую. Она думает. Собирается с мыслями.
— Киран, — её голос тихий, почти шёпот. — Я должна тебе кое-что рассказать.
Я хочу ответить. Хочу сказать: Я слушаю. Хочу повернуться к ней, взять за руку, смотреть в глаза, пока она будет говорить. Но тело не слушается. Веки тяжелеют, мысли путаются, слова застревают в горле.
— Позже, — слышу я свой голос — хриплый, чужой, будто не мой. — Я так хочу спать.
— Киран? — она касается моей щеки, пальцы прохладные, мягкие.
— Устал, — я не открываю глаз. — Давай завтра. Хорошо?
— Хорошо, — она гладит меня по лицу, по губам, по подбородку. — Спи.
— Ты не будешь злиться? — я с трудом ворочаю языком.
— Не буду, — она целует меня в лоб. — Спи.
Я проваливаюсь в темноту. Глубокую, тихую, без снов. Только чернота, только покой, только редкие звуки ночи — где-то далеко кричат чайки, ветер шевелит шторы, и её дыхание рядом, ровное, спокойное.
Просыпаюсь от света. Солнце уже высоко, золотистое, греческое, льётся в окно сквозь тонкие шторы, рисует полосы на полу, на стенах, на её лице. Она спит — свернулась калачиком, волосы разметались по подушке, рука вытянута туда, где я лежал. Я смотрю на неё — на её спокойное лицо, на длинные ресницы, на губы, чуть приоткрытые. Она красивая. Самая красивая. Я осторожно встаю, чтобы не разбудить. Ноги ступают по холодному полу, иду в ванную, умываюсь, смотрю на себя в зеркало. Под глазами — тени, взгляд тяжёлый, но внутри — странное спокойствие. Она хотела что-то сказать вчера.
На кухне маленькая кофеварка — местная, незнакомая, но я разбираюсь. Наливаю воду, засыпаю молотый кофе, включаю. Машина шипит, пыхтит, и скоро по комнате разливается запах — густой, горьковатый, такой правильный. Я открываю холодильник — там молоко, сок, какие-то фрукты. Достаю молоко, ставлю на стол.
Слышу, как она шевелится в спальне. Потом её голос — сонный, хриплый.
— Киран?
— Я здесь, — отвечаю я. — На кухне.
Через минуту она выходит — в моей футболке, босиком, волосы растрёпаны. Трёт глаза, садится на стул, смотрит на меня.
— Ты рано встал, — говорит она.
— Выспался, — я наливаю кофе в кружку — себе чёрный, ей с молоком. Ставлю перед ней. — Пей.
— Спасибо, — она берёт кружку, греет ладони.
Я сажусь напротив, смотрю на неё. Она бледная. Не такая, как обычно. Под глазами — круги, губы бледные, руки дрожат. Пьёт маленькими глотками, будто через силу.
— Ты плохо выглядишь, — говорю я.
— Спасибо, — она усмехается. — Ты тоже.
— Я серьёзно, — я смотрю на неё. — Ты ела вчера? Спала? Тебя тошнило?
— Киран, — она ставит кружку. — Всё нормально.
— Не нормально, — я накрываю её руку своей. — Ты бледная, худая, тебя тошнит по утрам.
Она молчит. Смотрит в окно, на море, на небо. Я смотрю на неё — на её профиль, на её руки, на её живот, который она всё время трогает, будто неосознанно.
— Рина, — зову я. — Ты больна? — я смотрю в её глаза.
— Нет, — она качает головой.
— Тогда что? — я не отпускаю. — Почему ты себя так чувствуешь?
— Не знаю, — она пожимает плечами. — Может, акклиматизация.
— Акклиматизация? — я поднимаю бровь. — Мы приехали вчера.
— Ну, стресс, — она говорит. — Перелёт, волнение.
— Рина, — я встаю, подхожу к ней, сажусь на корточки, смотрю снизу вверх. — Если ты больна — скажи. Мы поедем к врачу. Найдём клинику. Я всё сделаю.
— Я не больна, — она гладит меня по щеке. — Правда.
Я смотрю на неё — её глаза, её губы, которые дрожат, в её руки, которые всё ещё держат кружку с кофе. Хочу сказать что-то ещё. Хочу спросить, что она скрывает. Хочу заставить её сказать правду. Но телефон вибрирует на столе.
Я беру его. Сообщение от Раяна: Встреча через час. Адрес скинул. Будьте вовремя.
— Нам пора, — я убираю телефон. — Через час встреча.
— Уже? — она смотрит на часы на стене.
— Уже, — я киваю. — Ты можешь остаться, если хочешь. Отдохнуть.
— Нет, — она качает головой. — Я поеду с тобой.
— Уверена? — я смотрю на неё.
— Уверена, — она встаёт. — Я хочу быть с тобой.
— Тогда собирайся, — я глажу её по плечу. — У нас мало времени.
Она бежит в спальню — босиком, в моей футболке, волосы развеваются. Я иду за ней, останавливаюсь в дверях, смотрю, как она открывает шкаф, перебирает вещи.
— Что надеть? — она говорит сама с собой. — Не знаю... не знаю...
— Что-нибудь лёгкое, — советую я. — Жарко.
— Лёгкое, — она повторяет, перебирая платья.
Она достаёт белое платье — короткое, чуть выше колен, с тонкими бретельками. Держит его перед собой, смотрит на себя в зеркало.
— Это? — спрашивает она.
— Примерь, — я прислоняюсь к косяку.
Она снимает футболку — одним движением, не стесняясь. Я смотрю на неё — на её плечи, на ключицы, на грудь в белом лифчике. На трусики — хлопковые, белые, с маленьким бантиком. Она красивая. Самая красивая.
— Ты смотришь, — она улыбается, надевая платье.
— Смотрю… и каждый раз убеждаюсь, что мне нереально повезло.
— Поможешь? — она поворачивается ко мне спиной улыбаясь.
Я подхожу, застёгиваю молнию. Провожу пальцами по её спине, по позвоночнику, по лопаткам. Она вздрагивает, но не отодвигается.
— Готово, — я целую её в плечо.
Она поворачивается, смотрит на себя в зеркало. Платье сидит идеально — подчёркивает талию, открывает ноги, спускается чуть выше колен. Белое, лёгкое, почти невесомое.
— Нравится? — она смотрит на меня.
— Очень, — я киваю. — Ты красивая.
— Может, другое? — она смотрит на шкаф. — Есть ещё синее...
— Это, — я не даю ей выбрать. — Белое. Как Санторини.
— Как Санторини, — она повторяет, гладит ткань.
Она садится на кровать, расчёсывает волосы. Собирает их в мальвинку — закалывает с боков, оставляя сзади рассыпаться по плечам. Я смотрю на её руки, на её пальцы, на то, как она двигается — плавно, уверенно.
— Дай помогу, — я подхожу, беру расчёску.
— Ты умеешь? — она смотрит на меня в зеркало.
— Научен, — я провожу расчёской по её волосам — мягким, шёлковым, пахнущим кокосом.
Я закалываю пряди, поправляю, смотрю, чтобы было ровно. Она закрывает глаза, улыбается.
— Готово, — я убираю расчёску.
Она встаёт, смотрит на себя в зеркало. Белое платье, мальвинка, босые ноги. Улыбается.
— Я красивая? — спрашивает она.
— Самая красивая, — я обнимаю её сзади, целую в висок.
— Ты тоже одевайся, — она поворачивается ко мне. — А то опоздаем.
Я иду к шкафу, достаю костюм — чёрный, строгий, тот, который надеваю на важные встречи. Снимаю футболку, надеваю рубашку, застёгиваю пуговицы. Она смотрит на меня — на мои плечи, на грудь, на татуировки. Я надеваю брюки, пиджак, поправляю галстук. Она подходит, завязывает его — умело, привычно.
— Спасибо, — я целую её в лоб.
— Пойдём? — она берёт меня за руку.
Мы выходим из номера. Я закрываю дверь, беру ключ. Она идёт рядом, держится за мою руку.
— Киран, — зовёт она. — А куда мы едем?
— В частный дом, — я нажимаю кнопку лифта. — Там живут поставщики. Пожилой мужчина и его жена.
— Большой дом? — она смотрит на меня.
— Очень, — я киваю. — Роскошный.
— Я буду волноваться, — она сжимает мою руку.
— Не волнуйся, — я глажу её пальцы. — Я рядом.
— А что мне делать? — она смотрит на меня.
— Улыбаться, — я улыбаюсь. — Быть красивой.
— Это я умею, — она улыбается в ответ.
Лифт открывается. Мы заходим, спускаемся вниз. Выходим на улицу — солнце яркое, жёлтое, почти оранжевое. Машина уже ждёт — чёрная, большая, с затемнёнными стёклами. Водитель — молодой грек в белой рубашке — открывает нам дверь, и Рина садится первой, я — следом. Дверь закрывается с мягким, глухим звуком, отрезая нас от уличного шума и жары.
— Поехали, — говорю я.
Водитель кивает, и машина плавно трогается с места.
Я смотрю в окно — на белые дома, на синие купола церквей, на море, которое то появляется, то снова исчезает за холмами. Рина сидит рядом, смотрит на свои руки, сжимает пальцы. Я накрываю её ладонь своей, чувствую, как она дрожит.
— Волнуешься? — спрашиваю я.
— Немного, — она поворачивается ко мне. — Я никогда не была на таких встречах.
— Ничего сложного, — я глажу её пальцы. — Ты просто будешь рядом. Улыбаться. Пить вино.
— Я не пью, — она напоминает.
— Тогда сок, — я пожимаю плечами. — Или воду.
— А если они спросят что-то? — она смотрит на меня.
— Спросят, — я киваю. — Скажешь, что учишься на дизайнера. Что любишь Грецию. Что тебе нравится их дом.
— А если спросят про детей? — она замирает, и я чувствую, как её пальцы напрягаются.
Я смотрю на неё. На её глаза, которые прячутся, на губы, которые дрожат, на живот, который она прикрывает рукой.
— Скажешь, что ещё рано, — я отвечаю спокойно. — Или что хочешь, но не сейчас.
— А если они спросят про нас? — она смотрит на меня.
— Скажешь, что я люблю тебя, — я сжимаю её руку. — А ты любишь меня.
— Это правда, — она почти улыбается.
Машина выезжает за пределы города. Дома становятся реже, дорога уже, холмы выше. Я смотрю на проплывающие мимо оливковые рощи, на каменистые склоны, на маленькие церкви, которые стоят на вершинах холмов, будто охраняют этот край.
— Красиво, — шепчет она, глядя в окно.
— Да, — я смотрю на неё. — Очень.
Мы едем уже полчаса. Дорога петляет, поднимается в гору, и наконец машина сворачивает к массивным кованым воротам. Водитель нажимает кнопку на панели, и ворота медленно открываются, пропуская нас на частную территорию.
— Мы приехали, — говорит он с лёгким акцентом.
— Спасибо, — я выхожу из машины, протягиваю руку Рине.
Она выходит, оглядывается. Перед нами — дом. Не просто дом — вилла. Белая, огромная, с колоннами и широкими террасами, с пальмами и кипарисами, с фонтанами, которые журчат на солнце. Везде — цветы, зелень, вода. Дом стоит на вершине холма, и отсюда открывается вид на море — бесконечное, синее, сверкающее.
— Боже, — выдыхает она. — Какой красивый дом.
— Роскошный, — я киваю.
— Я не ожидала...
— Я говорил, — я беру её за руку. — Пойдём.
Мы идём к входу. Дверь открывается, и нас встречает мужчина — пожилой, с седыми волосами, в дорогом костюме, с добрыми глазами и тёплой улыбкой.
— Мистер Киран? — он говорит с акцентом, но на хорошем английском.
— Да, — я киваю. — А вы, должно быть, мистер Алексис?
— Он самый, — он протягивает руку, я пожимаю. — А это ваша супруга?
— Моя девушка, — я поправляю. — Рина.
— Очень приятно, — он берёт её руку, целует тыльную сторону ладони. — Вы прекрасны.
— Спасибо, — она краснеет, и это выглядит мило.
— Проходите, проходите, — он ведёт нас внутрь. — Моя жена уже накрыла на стол. Мы поужинаем, поговорим о делах.
— С удовольствием, — я киваю.
Мы заходим в дом. Высокие потолки, мраморные полы, огромные окна с видом на море. Везде — цветы, картины, антикварная мебель. Рина смотрит по сторонам, не может оторваться.
— Вам нравится? — мистер Алексис смотрит на неё.
— Очень, — она кивает. — Ваш дом... он как из сказки.
— Спасибо, — он улыбается. — Моя жена всё это придумала. У неё отличный вкус.
Мы проходим в гостиную, где нас ждёт женщина — его жена. Высокая, стройная, с тёмными волосами и яркой улыбкой. Она протягивает руку Рине.
— Я — Елена, — говорит она. — Добро пожаловать в наш дом.
— Спасибо, — Рина улыбается.
— Какое красивое платье, — Елена смотрит на неё. — Белое, как Санторини.
— Я тоже так подумала, — Рина смотрит на меня.
Я улыбаюсь. Она уже не волнуется. Она улыбается, говорит, шутит. Мы проходим в столовую. Огромный стол из тёмного дерева, накрытый белой скатертью, с хрустальными бокалами и фарфоровыми тарелками. В центре — ваза с живыми розами, белыми, как стены этого дома. За окном — море, бесконечное, синее, сверкающее на солнце. Алексис занимает место во главе стола, Елена садится справа от него, я — слева, Рина рядом со мной.
— Прошу, — Алексис разливает вино по бокалам. — Это наше лучшее. Из частной коллекции.
— Спасибо, — я беру бокал, делаю глоток. Терпкое, с фруктовыми нотками, с долгим послевкусием. — Превосходно.
— Это сорт Асиртико, — он с гордостью говорит. — Растёт только на Санторини. Вулканическая почва даёт особенный вкус.
— Я слышал об этом, — я киваю. — Многие поставщики хвалят.
— Многие поставляют, — он поправляет. — Но не все имеют свои виноградники.
— Ваши виноградники — это то, что меня заинтересовало, — я ставлю бокал. — Контроль качества, уникальный терруар, ограниченные тиражи.
— Вы разбираетесь, — он улыбается. — Я люблю работать с теми, кто понимает продукт, а не просто перепродаёт.
— Понимание — это основа бизнеса, — я говорю. — Без него любой контракт теряет смысл.
— Согласен, — он кивает. — Поэтому я пригласил вас. Не через посредников, не через почту. Лично.
— Я ценю это, — я смотрю на него. — Личные встречи дают больше, чем любые цифры в контракте.
— Вы говорите как старый торговец, — он смеётся. — А выглядите как молодой человек, который только начинает.
— Начинать можно в любом возрасте, — я пожимаю плечами. — Главное — не останавливаться.
— Это правда, — он поднимает бокал. — За хорошее начало.
— За хорошее начало, — я чокаюсь.
Рядом Елена что-то тихо говорит Рине, показывая на сад за окном. Рина кивает, улыбается, но я вижу — она слушает и наш разговор тоже.
— Ваша девушка, — Алексис кивает в сторону Рины. — Она работает в вашем бизнесе?
— Нет, — я качаю головой. — Она учится. Ландшафтный дизайн.
— О, — он поднимает бровь. — Это интересно. У нас большой сад. Моя жена любит цветы.
— Рина тоже любит, — я смотрю на неё, она улыбается.
— Мужчины поговорят о делах, — Елена встаёт, протягивает руку Рине. — А я покажу вам сад и виноградники. Хотите?
— С удовольствием, — Рина встаёт, смотрит на меня. — Я ненадолго.
— Не торопись, — я глажу её руку. — Я здесь.
— Хорошо, — она улыбается и уходит с Еленой.
Я смотрю ей вслед — белое платье, темные волосы, лёгкая походка. Она идёт по саду, трогает цветы, что-то спрашивает. Елена отвечает, показывает, объясняет. Я улыбаюсь, чувствуя, как внутри разливается это странное, тёплое спокойствие. Она в безопасности. Она рядом. Она счастлива.
— Хорошая девушка, — Алексис смотрит на меня, и в его глазах — одобрение. — Вы её бережёте.
— Стараюсь, — я поворачиваюсь к нему.
— Это видно, — он откидывается на спинку стула, гладит край скатерти. — Моя Елена была такой же в молодости. Светлые волосы, лёгкое платье, улыбка на всё лицо. Я сразу понял — она моя.
— Я тоже сразу понял, — говорю я. — Хотя не хотел признаваться.
— Мужчины иногда глупее, чем думают, — он усмехается. — Но потом умнеют.
— Надеюсь, — я делаю глоток вина.
— Не надейтесь, — он качает головой. — Просто любите. Остальное придёт.
Я смотрю на него — на его седые волосы, на морщины вокруг глаз, на руки, которые всё ещё сильные, хотя возраст даёт о себе знать. Он не похож на жёсткого бизнесмена. Скорее на дедушку, который рассказывает внукам о своём деле, передавая опыт, а не просто цифры в контракте.
— Расскажите о вашем производстве, — я решаю сменить тему, но не резко, а мягко, как о самом интересном. — Я читал, что у вас своя винодельня.
— Да, — его лицо оживает. — Маленькая, семейная. Мы не гонимся за объёмами, только за качеством.
— Сколько бутылок в год? — спрашиваю я.
— Около двадцати тысяч, — он называет цифру, и в его голосе нет гордости — только спокойная уверенность. — Не много, но каждая бутылка сделана с любовью.
— Это чувствуется, — я киваю на бокал. — Вкус глубокий, живой.
— Вулканическая почва, — он снова возвращается к этому, и я понимаю — это его гордость. — Знаете, на Санторини нет дождей почти полгода. Виноградные лозы растут в форме корзин, чтобы защитить грозди от ветра и солнца. Это древняя технология, ей сотни лет.
— Вы используете традиционные методы? — я смотрю на него.
— И традиционные, и современные, — он пожимает плечами. — Важно не фанатизм, а результат. Если что-то работает — я это беру. Неважно, старому деду это принадлежит или молодому инженеру.
— Здравый подход, — я киваю.
— Единственный, — он поднимает бокал, смотрит на свет, на то, как играют блики в хрустале. — Вино не терпит лжи. Как и люди.
— Согласен, — я делаю глоток.
— Ваш партнёр, Раян, — он ставит бокал. — Он говорил, что вы хотите выходить на рынок Азии.
— Да, — я киваю. — Но постепенно. Сначала — Восточная Европа, потом — Азия.
— Правильно, — он одобряет. — Нельзя прыгать выше головы. Можно упасть.
— Мы не прыгаем, — я говорю. — Мы идём.
— Хороший путь, — он улыбается. — Медленный, но уверенный.
— Вы так говорите, будто сами прошли этот путь, — я смотрю на него.
— Прошёл, — он кивает. — В молодости я начинал с маленького магазинчика в Афинах. Потом открыл винодельню. Потом купил виноградники. Всё постепенно.
— Сколько вам тогда было? — я спрашиваю.
— Двадцать два, — он усмехается. — Глупый, молодой, без денег, без связей. Но с мечтой.
— И мечта сбылась? — я смотрю на него.
— Сбылась, — он оглядывает комнату, сад за окном, море вдали. — Но не сразу. И не так, как я представлял.
— А как вы представляли?
— Думал, что буду богатым и знаменитым, — он смеётся. — А стал счастливым. Это важнее.
— Многие этого не понимают, — я говорю.
— Многие, — он соглашается. — Но вы, кажется, понимаете. У вас есть девушка, которая вас любит. Вы вместе. Вы здесь. Это уже счастье.
— Да, — я киваю. — Я понимаю.
Мы молчим. За окном — сад, где Рина и Елена уже подходят к виноградникам. Я вижу, как она наклоняется, трогает листья, что-то говорит. Елена смеётся, показывает на грозди.
— Ваша девушка любит растения, — Алексис смотрит туда же. — У нас большой сад, — он говорит. — Если ей интересно, пусть приходит. Елена будет рада показать.
— Спасибо, — я киваю. — Я передам.
— А теперь о деле, — он становится серьёзнее, но не холодно, а по-деловому. — Вы сказали, что хотите пробную партию. Какой объём вас устроит?
— Пятьсот бутылок, — я называю цифру. — Разные сорта. Асиртико, Никтери, Виллана.
— Хороший выбор, — он одобряет. — Цена за бутылку — двенадцать евро. Оптом — десять.
— Девять, — я предлагаю.
— Девять пять, — он не уступает, но и не давит. — Это моя последняя цена.
— Идёт, — я протягиваю руку.
— Идёт, — он пожимает её, и я чувствую — рука у него твёрдая, несмотря на возраст.
— Когда сможете отгрузить? — спрашиваю я.
— Через две недели, — он говорит. — Если устроит.
— Устроит, — я киваю. — Мы подготовим контракт.
— Я тоже подготовлю, — он улыбается. — Пусть мои юристы посмотрят.
— Хорошо, — я соглашаюсь. — Никаких проблем.
Мы чокаемся. За окном — солнце, сад, море. Рина и Елена уже возвращаются к дому, держатся за руки, как старые подруги. Я смотрю на неё и чувствую, как внутри поднимается что-то тёплое, живое.
— Вы счастливый человек, — Алексис смотрит на меня.
— Знаю, — я киваю. — Я знаю.
Мы допиваем вино. Алексис ставит бокал на стол, смотрит в окно, где Елена и Рина уже идут к дому, держась за руки, как старые подруги. Его лицо светлеет, морщины разглаживаются, и он выглядит моложе, будто воспоминания о чём-то тёплом согревают его изнутри.
— Пойдём, — он встаёт, поправляет пиджак. — Посмотрим, что там наши женщины.
Я встаю, иду за ним. Мы выходим на террасу, спускаемся по широким каменным ступеням в сад. Солнце уже не такое жаркое — клонится к закату, окрашивая всё в золотистые, медовые тона. Пахнет тимьяном, розами и морем.
Алексис подходит к Елене, обнимает её за плечи, целует в висок. Она улыбается, прижимается к нему, и я вижу, как его рука ложится на её талию — привычно, бережно, будто он держит что-то очень хрупкое и дорогое.
— Хорошо погуляли? — спрашивает он.
— Очень, — Елена смотрит на него, и в её глазах — тот свет, который бывает у женщин, которых любят. — Рина — чудесная девушка. Мы говорили о цветах, о садах, о жизни.
— О жизни? — он поднимает бровь.
— О женской, — она улыбается. — Вы, мужчины, всё равно не поймёте.
— Наверное, — он усмехается, целует её в лоб.
Я подхожу к Рине. Она стоит на дорожке, усыпанной белым гравием, вокруг неё — кусты роз, олеандров, лаванда. Белое платье, темные волосы, закатное солнце — она выглядит как картинка, как открытка, которую хочется повесить на стену и смотреть каждый день.
— Ну как? — я беру её за руку.
— Киран, — она выдыхает, и я вижу — она переполнена эмоциями. — Ты не представляешь, что она мне показала!
— Что? — я смотрю на неё, на её горящие глаза, на раскрасневшиеся щёки.
— Виноградники, — она говорит быстро, будто боится забыть. — Они растут в форме корзин, знаешь? Это чтобы защитить грозди от ветра и солнца. Елена сказала, что этой технологии сотни лет!
— Я знаю, — я киваю. — Алексис рассказывал.
— И сад! — она не слушает. — Там растут такие розы, я никогда таких не видела. И лаванда, и олеандры, и ещё какие-то растения, названий которых я не знаю.
— Елена тебе не сказала? — я улыбаюсь.
— Сказала, но я забыла, — она смеётся. — Их так много, я не запомнила всё.
— Ничего, — я глажу её по щеке. — В следующий раз запишешь.
— Ты думаешь, будет следующий раз? — она смотрит на меня с надеждой.
— Если захочешь, — я пожимаю плечами. — Алексис приглашал.
— Он приглашал? — она удивлена.
— Сказал, что Елена будет рада показать сад, — я киваю.
— О, — она выдыхает. — Это было бы чудесно.
— Тогда решено, — я беру её за руку. — Приедем ещё.
Она смотрит на меня — и я вижу, как её глаза наполняются счастьем. Не тем, показным, которое бывает на фотографиях, а настоящим, глубоким, как это море за окном. После ужина солнце уже почти село, оставив на небе полосы розового и фиолетового. Воздух стал прохладнее, но всё ещё тёплый, как парное молоко. Алексис предложил прогуляться по виноградникам — показать, как выглядят лозы в вечернем свете. Елена взяла его под руку, и мы пошли по каменной дорожке, усыпанной мелким гравием, который хрустел под ногами.
— Здесь особая магия, — сказал Алексис, останавливаясь у старых лоз, скрученных в корзины. — Днём виноградники живут своей шумной жизнью. А вечером — затихают, будто дышат вместе с землёй.
— Они и правда выглядят иначе, — Рина смотрела на лозы, на отбрасываемые ими длинные тени. — Более... таинственными, что ли.
— Вулканическая почва даёт им силу, — он наклонился, взял горсть земли, дал ей рассыпаться сквозь пальцы. — Чёрная, как ночь. Плодородная, как жизнь.
— Вы любите землю, — сказала она.
— Земля — это начало всего, — он вытер руки. — И конец тоже.
— Не говори о конце, — Елена легонько сжала его локоть. — Ещё рано.
— Не рано, — он улыбнулся ей. — Но и не скоро.
Мы пошли дальше. Дорожка вилась между рядами, поднималась на небольшой холм, откуда открывался вид на море — тёмно-синее, почти чёрное, с золотистой дорожкой от заходящего солнца. Алексис остановился, оперся на деревянный столб, посмотрел вдаль.
— Вы были в Акротири? — спросил он, не оборачиваясь.
— Нет, — ответил я. — Только читал.
— Акротири, — он повернулся к нам. — Это не просто камни. Это город, который погиб из-за извержения вулкана. Тысячи лет назад. Его засыпало пеплом, как Помпеи.
— Я слышала об этом, — Рина смотрела на него. — Но никогда не была.
— Это место, которое нужно увидеть, — сказал он. — Не для туристических фотографий. Для понимания.
— Понимания чего? — я спросил.
— Что жизнь хрупка, — он посмотрел на Елену, потом на нас. — Что нужно ценить каждое мгновение.
— Ты всегда говоришь об этом, — Елена усмехнулась. — Как старый философ.
— Старый, — он кивнул. — Но не глупый.
Я повернулся к Рине. Она смотрела на закат, на море, на горизонт, и в её глазах отражался этот свет — золотистый, тёплый, обещающий что-то важное.
— Хочешь? — спросил я. — Поехать в Акротири, — я взял её за руку.
— Ты серьёзно? — она смотрела на меня.
— Серьёзно, — я кивнул. — Если ты хочешь.
— Я хочу, — она выдохнула, и в этом выдохе было что-то новое — не страх, не сомнение. Желание. — Очень хочу.
— Тогда решено, — я сжал её пальцы.
— Я могу организовать вам экскурсию, — предложил Алексис. — Хороший гид, машина, чтобы не ждать в очередях.
— Спасибо, — я посмотрел на него. — Но мы сами.
— Как хотите, — он не настаивал. — Главное — увидеть. А остальное — детали.
— Вы правы, — я кивнул.
Мы постояли ещё немного, глядя на закат. Рина прижалась ко мне, я обнял её за плечи. Алексис и Елена стояли рядом, держась за руки, молчали.
— Когда-то, — сказал Алексис тихо, — я думал, что Акротири — это просто руины. Потом понял — это память. О людях, которые жили, любили, работали, растили детей. А потом всё исчезло за одну ночь.
— Страшно, — прошептала Рина.
— Страшно, — согласился он. — Но и красиво. Потому что жизнь продолжается. Даже после пепла.
— Как виноградники, — сказала она. — На вулканической почве.
— Как виноградники, — он улыбнулся.
Солнце село. Небо стало тёмно-синим, почти чёрным, и на нём зажглись первые звёзды — крупные, яркие, такие близкие, что казалось — можно дотянуться.
— Пойдём, — Елена взяла Рину за руку. — Я хочу кое-что тебе показать.
Рина посмотрела на меня, я кивнул. Они отошли к небольшой каменной скамье у стены дома, увитой бугенвиллией. Елена что-то достала из кармана — маленькую коробочку, обёрнутую в белую ткань. Я не слышал, что она говорила — только видел, как Рина замерла, как её глаза расширились, как она прижала руки к груди. Елена открыла коробочку. Внутри, на белом бархате, лежала цепочка — тонкая, серебряная, с маленьким кулоном в форме виноградной грозди. Простая, изящная, неброская. Такая, которую не стыдно носить каждый день.
— Это тебе, — сказала Елена, и я услышал её голос — тихий, тёплый. — На память о Санторини. О нашем саде. О вечере, который мы провели вместе.
— Елена... — Рина смотрела на неё, не веря. — Это слишком...
— Не слишком, — Елена покачала головой. — Я дарю это не потому, что ты гостья. Я дарю это потому, что ты — хорошая девушка. И потому, что я хочу, чтобы ты помнила: где-то на острове есть женщина, которая желает тебе счастья.
Рина смотрела на неё — и я видел, как её глаза наполняются слезами. Не от боли, не от страха. От благодарности, наверное.
— Я не знаю, что сказать... — прошептала она.
— Ничего не говори, — Елена взяла цепочку, застегнула её на шее Рины. — Просто носи. И вспоминай.
Рина коснулась кулона пальцами — маленькой виноградной грозди, которая сверкнула в свете фонарей.
— Спасибо, — выдохнула она. — Спасибо вам...
Она обняла Елену. Крепко, по-настоящему, так, как обнимают близких людей. Елена обняла в ответ — бережно, нежно, будто держала дочь, которая уезжает далеко и надолго.
— Будьте счастливы, — сказала Елена ей на ухо. — Вы оба.
— Мы постараемся, — ответила Рина.
Они отстранились. Елена вытерла глаза — я не заметил, когда она успела заплакать. Рина улыбнулась — сквозь слёзы, но светло, тепло.
— Ну что, — Алексис подошёл, протянул мне руку. — До новых встреч.
— До новых встреч, — я пожал его ладонь, чувствуя сухое, крепкое рукопожатие. — Контракт на следующей неделе.
— Я буду ждать, — он кивнул, потом посмотрел на Рину. — Берегите её.
— Обязательно, — я взял её за руку.
Мы пошли к машине. Гравий хрустел под ногами, где-то в саду стрекотали сверчки, и воздух был наполнен запахом тимьяна и уходящего дня. Рина шла рядом, держалась за меня, иногда касалась пальцами кулона на шее — маленькой виноградной грозди, которая тускло поблёскивала в сумерках.
— Садись, — я открыл ей дверь.
Она села, я обошёл машину, занял место рядом. Водитель завёл двигатель, и мы медленно поехали по гравийной дороге, оставляя позади дом, сад, виноградники, этих двоих — старых, мудрых, любящих.
— Киран, — Рина смотрела в окно, на огни, которые становились всё меньше. — Куда мы едем? — она повернулась ко мне. — В отель?
— Нет, — я покачал головой. — Мы едем в Акротири.
— Сейчас? — она удивилась. — Но уже темнеет.
— Темнеет, — я кивнул. — Вечером там ещё лучше.
— Почему? — она смотрела на меня.
— Потому что нет толп туристов, — я объяснил. — И закат над руинами — это особое зрелище. Говорят, камни светятся в лучах заходящего солнца.
— Ты хочешь увидеть закат в Акротири? — она почти улыбнулась.
— Хочу, чтобы ты увидела, — я поправил. — Это будет красиво.
— А мы успеем? — она смотрела на тёмное небо.
— Успеем, — я сжал её руку. — Солнце ещё не село до конца. Осталась только полоска света на горизонте.
— Ты всё продумал, — она выдохнула.
— Стараюсь, — я пожал плечами.
Машина ехала по тёмным дорогам Санторини. Звёзды светили ярко, луна ещё не взошла, и небо было чёрным-чёрным, только огни далёких домов разрывали темноту. Рина смотрела в окно, иногда касалась пальцами кулона, иногда смотрела на меня. Я достал телефон. Нужно было позвонить Раяну. Не потому, что я хотел говорить о работе — просто обещал держать в курсе, а он ждал новостей с вечера.
— Я позвоню, — сказал я Рине. — Раяну.
— Конечно, — она кивнула, отворачиваясь к окну, давая мне пространство.
Я набрал номер. Гудки — один, второй, третий. Раян поднял на четвёртый, голос сонный, хрипловатый.
— Ну как там, на Санторини? — спросил он без приветствия.
— Нормально, — я откинулся на сиденье. — Встретились с Алексисом.
— И?
— И договорились, — я усмехнулся. — Пятнадцать процентов скидки, эксклюзив на два года с автоматическим продлением.
— Он согласился? — в голосе Раяна появились живые нотки.
— Согласился, — я кивнул, хотя он не видел. — Человек он хороший. Старый, но с головой.
— А я что говорил, — Раян усмехнулся. — Я всегда говорил, что с греками можно работать.
— Ты говорил, что с ними можно пить, — я поправил. — Работать — это другое.
— Одно без другого не бывает, — он зевнул. — Цены какие?
— Девять пять за бутылку оптом, — я назвал цифру. — Асиртико, Никтери, Виллана.
— Дороговато, — он задумался.
— Но качество стоит того, — я сказал. — Я пробовал. Превосходно.
— Ты и вино-то не пьёшь почти, — он усмехнулся.
— Я разбираюсь, — я посмотрел в окно, на звёзды. — Это разные вещи.
— Ладно, верю, — он вздохнул. — Когда контракт?
— На следующей неделе, — я сказал. — Его юристы посмотрят, наши потом.
В трубке послышался шум — какая-то возня, приглушённые голоса, потом знакомый женский смех. Раян что-то сказал не в телефон, я не разобрал, а через секунду его голос зазвучал ближе, будто он взял трубку в другую руку.
— Киран, — он говорил с лёгкой усмешкой. — Тут Милли просит передать Рине привет. И телефон.
— Пусть говорит, — я усмехнулся, протягивая телефон Рине. — Милли хочет с тобой поговорить.
— Милли? — Рина взяла телефон, прижала к уху. — Алло? Милли? Ты чего не спишь?
Я слышал голос Милли — бодрый, счастливый, совсем не сонный.
— Рина! — кричала она в трубку так, что я разбирал слова даже на расстоянии. — Как вы там? Как Греция? Как Санторини? У вас уже закат? Ты видела белые домики?
— Милли, по одному вопросу, — Рина смеялась, прикрывая трубку рукой, но я всё равно слышал. — Всё хорошо. Мы только что от поставщиков. Поедем в Акротири.
— В Акротири? — Милли удивилась. — Это же руины? Зачем вам туда вечером?
— Киран сказал, что там красиво на закате, — Рина посмотрела на меня, улыбнулась. — Он обещал.
— Он обещал? — Милли усмехнулась. — Тогда точно надо ехать. Он у тебя мужик слова.
— Да, — Рина кивнула. — Ты как? Как Милка?
— Милка — королева, — Милли говорила с гордостью. — Представляешь, она уже освоилась. Спит на моём любимом кресле, ест из моей тарелки, когда я не вижу. Раян на неё шипит, а она на него — и кто кого перешипит.
— Раян на кошку шипит? — Рина засмеялась. — Я должна это видеть.
— Я тебе видео скину, — Милли обещала. — Он делает такое лицо... Я думала, он шутит, а он серьёзно.
— Бедный Раян, — Рина вытирала слёзы смеха. — А Милка не скучает?
— Не похоже, — Милли сказала. — Она спит, ест, играет с мышкой. Ее любимой, серой, с откусанным ухом.
— Она её везде таскает, — Рина вздохнула с теплотой. — Даже в ванную.
— Я заметила, — Милли усмехнулась. — Утром просыпаюсь — а мышка в моем тапке.
— Прости, — Рина извинилась. — Она всегда так делает.
— Не извиняйся, — Милли сказала. — Это мило. Только Раян чуть инфаркт не получил, когда сунул ногу.
— Представляю, — Рина улыбнулась.
— Ладно, — Милли вздохнула. — Не буду отвлекать. Вы там смотрите свои руины, целуйтесь на закате, думайте о нас.
— Обязательно, — Рина кивнула. — Передай Раяну, что мы его любим.
— Передам, — Милли сказала. — Он сейчас чай пьёт и делает вид, что не слушает.
— Я слышу! — крикнул Раян издалека. — И не делаю вид!
— Всё, — Милли засмеялась. — Пока, Рина.
— Пока, — Рина отдала мне телефон.
— Ну что? — я убрал телефон в карман. — Милка в порядке?
— В полном, — она улыбнулась. — Раян в шоке, но терпит.
— Он всегда терпит, когда речь о Милли, — я пожал плечами.
Машина свернула на узкую дорогу, которая вилась между холмами. Вдали показались огни — редкие, тёплые, жёлтые. Акротири.
— Приехали, — сказал я.
Рина посмотрела в окно, на тёмные силуэты древних стен, на звёзды, которые висели прямо над руинами. В её глазах отражался этот свет — серебристый, холодный, такой непохожий на дневной.
— Здесь красиво, — прошептала она.
— Ты ещё не видела, — я вышел из машины, обошёл её, открыл дверь.
Она вышла, и ветер сразу ударил в лицо — солёный, тёплый, с запахом тимьяна и пыли. Я снял пиджак, накинул ей на плечи. Она не сопротивлялась — только посмотрела на меня, улыбнулась краешком губ.
— Спасибо, — сказала она.
— Не за что, — я поправил воротник, провёл пальцами по её шее, задержался на секунду.
Мы пошли к входу. Дорожка была выложена камнем, неровная, старая — такие же камни, что и сами руины. Рина шла рядом, держалась за мою руку, иногда смотрела под ноги, иногда — на звёзды.
— Темно, — заметила она.
— Зато нет людей, — я кивнул в сторону пустых тропинок. — Только мы.
— Это хорошо, — она сжала мои пальцы.
Мы прошли через деревянные ворота, и перед нами открылись руины — дома, улицы, площади. Всё из серого камня, разрушенное, но всё ещё узнаваемое. В свете звёзд и далёких огней города оно выглядело не страшным, а каким-то... вечным.
— Я читала, что здесь были фрески, — сказала Рина, останавливаясь у низкой стены. — Их выкопали из-под пепла.
— Да, — я кивнул. — Яркие, красивые. Дельфины, птицы, цветы.
— Люди любили красоту, — она провела рукой по камню. — Даже зная, что живут у вулкана.
— Может, они не знали, — я пожал плечами. — Или знали, но не боялись.
Мы пошли дальше. Тропинка вела вверх, к смотровой площадке. Я помог Рине подняться, поддерживал за локоть, когда она спотыкалась. Она не жаловалась — только дышала чаще, и я чувствовал её дыхание на своей щеке.
— Смотри, — я показал рукой вниз.
Внизу, в долине, лежали руины — лабиринт стен, комнат, коридоров. А за ними — море, чёрное, гладкое, с золотистой дорожкой от луны, которая только начала подниматься из-за горизонта.
— Красиво, — выдохнула она.
Я посмотрел на руины, на чёрное море вдали, на луну, которая поднималась всё выше, заливая камни серебристым светом. Ветер стих, и стало тихо — так тихо, что слышно было, как дышит Рина рядом.
— Этот город погиб не от землетрясения, — начал я, не глядя на неё, глядя на камни. — И не от цунами, хотя они тоже были. Он погиб от пепла.
— Расскажи, — она повернулась ко мне, и в её глазах отражался лунный свет.
Я вздохнул, собираясь с мыслями. Не потому, что не знал, что сказать — наоборот, знал слишком много. Но как рассказать о смерти так, чтобы не напугать, но и не сделать красивее, чем было?
— Примерно за четыре тысячи лет до нас, — я начал медленно, будто шёл по тропинке, которая вела в прошлое. — Здесь был город. Не маленькая деревня, а настоящий город с двух- и трёхэтажными домами, с мощёными улицами, с канализацией, с площадями и мастерскими.
— Как Помпеи? — она спросила тихо.
— Раньше Помпей, — я кивнул. — На полторы тысячи лет. Люди здесь жили, торговали, растили детей, молились своим богам. У них была письменность, искусство, музыка. Они строили корабли и плавали в Египет, на Крит, в Малую Азию.
— Откуда вы всё это знаете? — она смотрела на меня.
— Археологи раскопали, — я пожал плечами. — Фрески, посуду, инструменты. Даже мебель сохранилась в пепле — кровати, столы, стулья.
— Как будто люди только что вышли, — прошептала она.
— Так и было, — я кивнул. — Они ушли. Не все, но многие.
— А те, кто не ушёл?
Я посмотрел на руины, на пустые проёмы дверей, на чёрные провалы окон.
— Археологи не нашли скелетов, — сказал я. — В отличие от Помпей, где люди застыли в пепле в тот момент, когда их накрыло. Здесь — почти никого. Они успели уйти. Спаслись на кораблях, убежали в горы, уплыли на другие острова.
— Как они поняли? — она смотрела на меня.
— Вулкан предупреждал, — я провёл рукой по камню стены. — Землетрясения, подземные толчки, изменения в земле. Они видели знаки и ушли. Не все, но многие.
— А город? — она спросила.
— Город остался, — я посмотрел на неё. — Его засыпало пеплом на несколько метров. Потом были землетрясения, потом цунами, потом ещё пепел. Город исчез. На тысячи лет.
— А потом его нашли, — она сказала.
— А потом его нашли, — я кивнул. — В конце девятнадцатого века. Раскапывают до сих пор.
— И что нашли? — она смотрела на меня, не мигая.
— Фрески, — я начал перечислять. — Синие, красные, жёлтые. Дельфины, лилии, антилопы. Люди в праздничных одеждах. Дети с игрушками. Женщины с украшениями.
— Красиво, — прошептала она.
— Очень, — я кивнул. — Там, под пеплом, сохранился целый мир. Который перестал существовать за один день.
— Как страшно, — она взяла меня за руку.
— Страшно, — согласился я. — И красиво.
Рина смотрела на руины, на стены, которые помнили те дни, на пустые дверные проёмы, за которыми когда-то кипела жизнь. Я видел, как её глаза блуждают по камням, как она пытается представить этот город таким, каким он был тысячи лет назад.
— А что там? — она показала на здание с сохранившейся крышей, единственное во всей округе.
— Это, кажется, было что-то вроде общественного здания, — я повёл её ближе. — Может, рынок, может, храм. Учёные до сих пор спорят.
— Можно зайти? — она уже тянула меня за руку.
— Можно, — я кивнул.
Мы подошли к проёму. Каменный порог был истёрт — тысячи ног прошли по нему до того, как город засыпало пеплом. Я пропустил Рину вперёд, и мы оказались внутри. Стены здесь сохранились лучше — почти до второго этажа, а на некоторых ещё видны были остатки штукатурки.
— Смотри, — Рина подошла к стене, провела пальцами по шершавой поверхности. — Здесь был рисунок.
Я подошёл ближе. Действительно, на стене едва заметные очертания — красная и синяя краска, почти неразличимые в лунном свете.
— Фреска, — сказал я. — Когда их только нашли, они были яркими. А потом начали разрушаться от воздуха и света.
— Жалко, — она вздохнула. — Что они не могут жить вечно.
— Ничто не может, — я пожал плечами. — Но пока жива память — живы и они.
— Ты философ, — она улыбнулась.
— Я просто смотрю на мир, — я взял её за руку. — И вижу то, что важно.
— А что важно? — она подняла голову, посмотрела на меня.
— То, что остаётся, — я провёл пальцами по её щеке. — Даже когда всё рушится.
Она смотрела на меня — и в её глазах отражался лунный свет, и звёзды, и что-то ещё, чего я не мог прочитать. Но не боялся.
Мы вышли из здания. Тропинка вела дальше, к другой части руин, где дома стояли теснее, улицы были уже, а камни — темнее.
— Здесь были мастерские, — я показал на низкие дверные проёмы. — Гончары, кузнецы, ювелиры.
— Ювелиры? — она оживилась. — Делали украшения?
— Да, — я кивнул. — Археологи нашли формы для отливки серебряных серёг и браслетов. И сами украшения — в одном из домов, где, видимо, жил мастер.
— Красивые? — она смотрела на меня.
— Очень, — я кивнул. — Тонкая работа. Люди умели ценить красоту.
— Как ты, — она сказала.
— Как я? — я поднял бровь.
— Ты ценишь красоту, — она провела пальцем по моей груди. — Мою. Хотя я не уверена, что она есть.
— Она есть, — я перехватил её руку, поцеловал пальцы. — И ты это знаешь.
Она улыбнулась, но ничего не сказала. Мы пошли дальше. Тропинка вывела нас к небольшой площади — круглой, вымощенной камнем, с остатками колонн по краям. В центре что-то вроде алтаря — низкого, широкого, с гладкой поверхностью.
— Это, наверное, было святилище, — я провёл рукой по алтарю. — Место, где люди приносили дары богам.
— Каким? — она спросила.
— Не знаю, — я пожал плечами. — Может, богу моря. Может, богине земли. Может, вулкану.
— Вулкану? — она удивилась.
— Они жили у его подножия, — я посмотрел на запад, туда, где в темноте угадывалась громада вулкана. — Должны были его почитать. Или бояться.
— Наверное, и то, и другое, — она сказала.
— Наверное, — согласился я.
Мы постояли на площади, глядя на звёзды, на луну, на чёрные силуэты руин. Ветер снова поднялся, но был уже не тёплым, а прохладным — предвестником ночи.
— Замёрзла? — я спросил.
— Немного, — она поёжилась.
— Тогда пойдём, — я обнял её за плечи. — Я покажу тебе ещё одно место.
— Какое? — она пошла рядом.
— Там, где нашли самые красивые фрески, — я сказал. — Дельфины, лилии, дети.
— Хочу увидеть, — она сжала мою руку.
Мы пошли туда. Тропинка вилась между стен, спускалась вниз, поднималась снова. Луна светила ярко, и камни отбрасывали длинные, причудливые тени.
— Вот, — я остановился у здания с широким входом. — Здесь.
Мы зашли внутрь. Комната была небольшой, но стены — почти целыми. На них, в лунном свете, проступали очертания — дельфины, прыгающие из волн, лилии, тянущиеся к солнцу, маленькие фигурки детей с корзинами цветов.
— Боже, — выдохнула Рина. — Как красиво.
— Да, — я смотрел на неё. — Очень.
Она подошла к стене, провела пальцами по изображению дельфина — почти невидимого, но всё ещё узнаваемого. Её пальцы скользили по шершавому камню, по остаткам синей краски, которая когда-то была яркой, живой, такой же синей, как море за окном.
— Тысячи лет, — прошептала она. — Они смотрели на это каждый день. И радовались.
— И радовались, — я кивнул.
Она замолчала, задумалась о чём-то своём. Я смотрел на её профиль — на изгиб шеи, на волосы, которые выбились из мальвинки, на лунный свет, который падал на её лицо, делая его почти прозрачным.
— Рина, — позвал я тихо.
Я подошёл сзади, положил руки ей на талию. Она не вздрогнула — только выдохнула, прижалась спиной к моей груди. Я чувствовал её тепло через тонкую ткань платья, через свой пиджак, который был на ней.
— Что ты делаешь? — она спросила, но в голосе не было испуга.
— Любуюсь, — я провёл носом по её шее, вдохнул запах — цветы, море, что-то сладкое, от чего у меня темнеет в глазах.
— Здесь не на что любоваться, — она почти улыбнулась.
— Есть, — я поцеловал её шею — нежно, почти невесомо, просто коснулся губами. — Ты.
Она вздохнула, откинула голову назад, положила её мне на плечо. Я целовал её шею — медленно, не торопясь, проводя языком по коже, чувствуя, как бьётся её пульс.
— Киран... — выдохнула она.
— Что? — я не останавливался.
— Здесь же... руины... — она пыталась говорить, но голос дрожал.
— И что? — я прикусил нежно кожу у основания шеи, и она выгнулась, прижалась ко мне сильнее.
— Люди... — она почти не могла говорить.
— Нет людей, — я провёл языком по тому месту, где только что укусил. — Только мы.
Она повернулась ко мне, посмотрела в глаза. В лунном свете её зрачки были огромными, почти чёрными, и в них отражались звёзды, и руины, и я.
— Ты даже не представляешь, — я провёл пальцами по её щеке, спустился к губам, — Как я сегодня терпел.
— Что? — она смотрела на меня, не понимая.
— Целый день, — я взял её лицо в ладони. — Целый день я смотрел на тебя в этом платье. Белое, лёгкое, открытые плечи, тонкая ткань, которая облегает каждый изгиб.
— Киран... — она выдохнула, и в этом выдохе было что-то новое — не страх, не сомнение. Желание.
— Я не мог отвести глаз, — продолжал я, гладя её губы большим пальцем. — Когда ты шла по саду с Еленой, когда смеялась, когда трогала цветы. Когда сидела за столом и улыбалась Алексису. Когда смотрела на меня.
— Ты смотрел, — она почти не шевелила губами.
— Смотрел, — я кивнул. — И думал о том, что хочу снять с тебя это платье. Прямо там, за столом. При всех.
— Киран... — она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла дрожащей.
— Ты слишком роскошная для этого мира, — я провёл пальцем по её ключице, спустился ниже, к ложбинке между грудью. — Слишком красивая.
— Киран... — выдохнула она, и этот выдох был как приглашение.
Я наклонился, поцеловал её — медленно, сладко, пробуя на вкус. Губы мягкие, тёплые, пахнут морем и чем-то сладким. Она ответила — не сразу, сначала замерла, будто боялась, что это сон. Потом её руки скользнули по моей груди, обняли за шею, пальцы зарылись в волосы.
— Я так долго ждал, — прошептал я ей в губы.
— Чего? — она смотрела на меня, глаза блестели.
— Этого, — я провёл рукой по её спине, спустился ниже, к талии. — Чувствовать тебя. Касаться. Не думать о том, что кто-то смотрит.
— Никто не смотрит, — она почти улыбнулась.
— Только звёзды, — я кивнул на небо. — И древние камни.
Я целовал её — губы, щёки, нос, уголки глаз. Она смеялась — тихо, счастливо, и этот смех разливался по моему телу, согревал, заставлял забыть о холоде, о времени.
— Я люблю тебя, — сказал я.
— И я тебя, — ответила она.
Я провёл рукой по её груди — через тонкую ткань платья, через кружево лифчика. Чувствовал, как сосок твердеет под моими пальцами, как она выгибается, прижимаясь ближе.
— Ах... — выдохнула она.
— Нравится? — я гладил её грудь, медленно, круговыми движениями.
— Да... — она закрыла глаза. — Очень.
Я наклонился, поцеловал её шею, спустился к ключице, к ложбинке между грудью. Платье мешало, и я отодвинул край, открывая кружево.
— Ты такая красивая, — я провёл языком по краю кружева.
— Киран... — она запустила пальцы в мои волосы, притянула ближе.
Я целовал её грудь — сквозь ткань, чувствуя, как она дрожит, как её дыхание сбивается, становится прерывистым, рваным.
— Хочешь, чтобы я снял платье? — я поднял голову, посмотрел на неё.
— Хочу, — она кивнула. — Очень хочу.
Я развернул её, прижал спиной к стене — холодной, каменной, древней. Провёл пальцами по плечам, спустил тонкие бретельки. Я опустил платье ниже, до талии. Оно упало на камни, белое, лёгкое, почти невесомое. Она осталась в одних трусиках — хлопковых, белых, с маленьким бантиком спереди.
— Боже, — я смотрел на неё, на её тело, которое блестело в лунном свете. — Ты совершенство.
— Ты говоришь странные вещи, — она улыбнулась.
— Я говорю правду, — я провёл пальцами по её животу, по рёбрам, по груди.
Она закрыла глаза, откинула голову назад, открывая шею. Я целовал её — шею, плечи, грудь, живот. Она стонала — тихо, сладко, и эти стоны разливались по моему телу, заставляли забыть о холоде, о камнях, о времени.
— Киран... — она выдохнула. — Я хочу тебя, — она смотрела на меня, и в её глазах горел огонь. — Прямо сейчас. Здесь.
— Ты уверена? — я спросил, хотя знал ответ.
— Никогда не была так уверена, — она взяла мою руку, прижала к своей груди. — Чувствуешь? Это из-за тебя.
Я чувствовал. Её сердце билось быстро, сильно, как у загнанной птицы. И я хотел быть тем, кто поймает эту птицу.
Я снова поцеловал её — медленно, глубоко, так, будто у нас была вечность. Она отвечала — языком, губами, всем телом, которое прижималось ко мне, искало тепла, близости. Её пальцы зарылись в мои волосы, ногти царапали кожу головы, и от этой лёгкой боли кровь закипала быстрее.
— Ты пахнешь небом, — прошептал я ей в губы.
— Небом? — она почти улыбнулась.
— Звёздами, — я провёл носом по её щеке. — И чем-то таким, от чего у меня темнеет в глазах.
— Это лосьон, — она выдохнула.
— Это ты, — я поцеловал уголок её губ.
Её руки скользнули под мою рубашку, гладили грудь, живот, спускались ниже. Я чувствовал, как её пальцы дрожат — от холода, от желания, от того, что мы здесь, среди древних камней, под звёздами.
— Ты хочешь меня? — я спросил, хотя знал ответ.
— Безумно, — она расстегнула пуговицу на моих джинсах. — Я хочу чувствовать тебя. Внутри.
Она опустилась на колени. Прямо на древние камни, не обращая внимания на холод, на пыль, на то, что платье испачкается ещё больше. Я хотел остановить её — сказать, что не нужно, что она замёрзнет, что камни жёсткие. Но её пальцы уже расстегнули молнию, стянули джинсы вместе с боксерами, и мой член оказался перед её лицом — твёрдый, горячий, пульсирующий.
— Рина... — выдохнул я. — Ты не должна...
— Хочу, — она подняла голову, посмотрела на меня, и в её глазах горел этот огонь, от которого у меня темнеет в глазах. — Я хочу тебя чувствовать. По-другому.
Она провела пальцами по члену — от основания до головки, собрала прозрачную капельку, поднесла к губам. Облизнула, не отводя взгляда.
— Блядь, — прошептал я. — Ты сводишь меня с ума.
— Это цель, — она улыбнулась, наклонилась и взяла член в рот.
Медленно. Сначала только головку, обводя языком, пробуя на вкус. Я чувствовал её язык — горячий, влажный, он скользил по коже, дразнил, заставлял меня сжимать кулаки, чтобы не схватить её за волосы и не войти глубже.
— Рина... — я смотрел на неё сверху вниз.
Она подняла глаза, встретилась со мной взглядом. Взяла глубже, почти до основания. Я почувствовал, как её горло сжимается вокруг головки, как она старается, как ей трудно, но она не останавливается.
— Чёрт, — я положил руку ей на голову, не надавливая, просто держа. — Ты так хорошо это делаешь.
Она задвигала головой — ритмично, глубоко, беря член почти целиком. Я чувствовал, как её язык работает, как она сосёт, как втягивает щёки, создавая вакуум. Из глаз выступили слёзы, но она не останавливалась.
— Рина, — я сжал её волосы. — Если ты не остановишься, я сейчас кончу.
Она не остановилась. Наоборот — ускорилась, задвигалась быстрее, глубже. Я чувствовал, как оргазм подкатывает — тёплый, острый, невыносимый.
— Рина... — я пытался предупредить, но она не слушала.
Она взяла глубже, чем когда-либо, и я кончил. Прямо ей в рот, чувствуя, как она глотает, не отрываясь, не останавливаясь. Её глаза смотрели на меня — влажные, блестящие, счастливые.
— Боже, — я выдохнул, чувствуя, как ноги дрожат.
Она отстранилась, вытерла губы тыльной стороной ладони, улыбнулась.
— Вкусно, — сказала она.
Я не дал ей сказать больше. Схватил за талию, поднял на ноги, развернул и прижал грудью к холодной каменной стене. Она вскрикнула — от неожиданности, от холода, от того, что я был груб, но не больно. Противно — не отвратительно, а как холодный камень, который сначала обжигает, а потом становится приятным.
— Киран... — выдохнула она, упираясь ладонями в шершавую поверхность.
— Молчи, — я провёл рукой по её спине, спустился ниже, к трусикам. Стянул их — медленно, не торопясь, оголяя ягодицы, бёдра, то самое место, которое уже горело от желания.
Платье она сняла ещё раньше — осталась только цепочка на шее, серебряная виноградная гроздь, которая тускло поблёскивала в лунном свете. Я провёл пальцем по её спине, по позвоночнику, по ложбинке между ягодиц. Она вздрогнула, прижалась к стене сильнее.
— Холодно, — прошептала она.
— Сейчас согрею, — я опустился на колени.
Раздвинул её ноги — шире, чтобы было удобно. Она не сопротивлялась, только дышала чаще, и я чувствовал, как её тело напрягается в ожидании.
— Киран... что ты...
— То, что ты сделала со мной, — я провёл языком по её киске. — Теперь моя очередь.
Она вскрикнула — громко, отчаянно, пальцы вцепились в камни, ногти заскрежетали по шершавой поверхности. Я лизал — медленно, круговыми движениями, обводя клитор, спускаясь ниже, возвращаясь снова.
— Ах... — выдохнула она. — Боже...
— Нравится? — я не останавливался.
— Да... — она почти плакала. — Очень...
Я втянул клитор в рот, посасывал, водил языком, чувствуя, как она дрожит, как её ноги подкашиваются, как она держится за камни, чтобы не упасть.
— Держись, — я придержал её за бёдра. — Не падай.
— Я пытаюсь, — она выдохнула.
Я лизал быстрее, глубже, проникая языком внутрь, чувствуя её вкус — сладкий, терпкий, такой родной. Она стонала — громче, отчаяннее, и эти стоны разносились по руинам, смешивались с шёпотом ветра и звёздным светом.
— Киран... я сейчас... — она вцепилась в камни так, что костяшки побелели.
— Кончай, — я не остановился. — Кончай на мой язык.
Она кончила — с громким, отчаянным стоном, с моим именем на губах. Её тело содрогалось, ноги подкосились, и она повисла на мне, прижимаясь спиной к моей груди. Я не дал ей прийти в себя. Схватил за волосы — мягко, но крепко, намотал пряди на кулак, оттянул голову назад, открывая шею. Она вздохнула — не испуганно, а с каким-то странным облегчением, будто ждала этого.
— Повернись, — приказал я.
Она повернулась. Грудью к камню, спиной ко мне. Я прижал её к холодной стене, чувствуя, как она вздрагивает от контакта с шершавой поверхностью, как её соски твердеют от холода и возбуждения.
— Киран... — прошептала она, упираясь ладонями в камень.
— Что? — я провёл рукой по её спине, спустился ниже, к ягодицам. Сжал, раздвинул, чувствуя, как она подаётся назад, навстречу.
— Ничего, — выдохнула она. — Просто... не останавливайся.
— Не собирался.
Я вошёл в неё. Резко, глубоко, без подготовки — она была мокрой, готовой, пульсирующей. Она вскрикнула — не от боли, нет. От того, что я заполнил её целиком, не оставляя места для воздуха, для мыслей, для страха.
— Ах! — выдохнула она, пальцы заскрежетали по камню.
— Нравится? — я замер на секунду, давая ей привыкнуть.
— Да, — она сжалась вокруг меня, пульсируя. — Очень...
Я начал двигаться. Медленно сначала, чувствуя, как она растягивается вокруг меня, как её тело подстраивается под мой ритм, как она становится мягкой, податливой, моей.
— Быстрее, — прошептала она.
— Проси, — я сжал её волосы сильнее.
— Пожалуйста, — она выдохнула. — Трахни меня. Сильно. Как ты умеешь.
Я ускорился. Каждый толчок был глубже, жёстче. Я вбивался в неё, чувствуя, как её тело содрогается, как она стонет — громко, отчаянно, не сдерживаясь.
— Да... — выдохнула она. — Ещё...
— Ещё? — я вошёл глубже, до основания, и она закричала.
— Да!
Я трахал её. Жёстко, ритмично, не жалея. Её стоны разносились по руинам, смешивались с шёпотом ветра и звёздным светом. Я чувствовал, как её тело горит, как она сжимается вокруг меня, как её оргазм подкатывает снова. Я ускорился. Вбивался в неё так, что камни под нашими ногами скрипели, осыпалась мелкая крошка, и где-то далеко, на другом конце острова, лаяла собака. Её пальцы царапали стену, ногти оставляли белые полосы на тёмном камне. Она не просила пощады — она хотела большего. Я чувствовал это по тому, как её бёдра двигались навстречу, как её спина выгибалась, как её дыхание сбивалось, превращаясь в хриплые, рваные выдохи.
Я отпустил её волосы — не потому, что хотел быть нежным, а потому, что мне нужно было чувствовать её всю. Обхватил её за талию, прижал к себе так, что между нами не осталось воздуха. Её спина прилипла к моей груди — мокрая, горячая, дрожащая. Я чувствовал, как бьётся её сердце — не где-то там, внутри, а прямо под моими рёбрами, в унисон с моим.
— Киран... — выдохнула она, и это не было ни мольбой, ни приказом. Просто имя. Просто звук, который она выпустила в ночь, чтобы он растворился среди звёзд.
Я не ответил. Не мог. Все слова, которые я знал, потеряли смысл. Остались только движения — глубокие, резкие, почти безумные. Я хотел забыться в ней. Потерять себя. Стать частью этих камней, этого ветра, этого неба, которое смотрело на нас с высоты тысячелетий. Она кончила снова. Я почувствовал это — её тело сжалось вокруг меня, пульсируя, вытягивая из меня то, что я ещё не готов был отдать. Она выгнулась, запрокинула голову, и я увидел её профиль — острый, прекрасный, с закрытыми глазами и приоткрытыми губами. Она не кричала. Только дышала — тяжело, прерывисто, и в этом дыхании было всё.
Я не остановился. Продолжал двигаться — медленнее теперь, чувствуя, как она расслабляется, как её тело становится мягким, почти текучим. Я провёл рукой по её животу — плоскому, горячему, с едва заметной выпуклостью, которую я замечал только когда касался. Моя рука замерла там на секунду, и что-то внутри меня перевернулось.
Она накрыла мою ладонь своей, сжала пальцы.
— Не останавливайся, — прошептала она.
Я не остановился. Вошёл в неё ещё раз — медленно, глубоко, чувствуя, как она принимает меня, как её тело становится моим убежищем. Я целовал её плечи, её шею, её мокрые от пота волосы. Она пахла морем, тимьяном и чем-то ещё — тем, что было только у неё.
— Рина, — я произнёс её имя, и оно прозвучало как молитва.
Она повернула голову, посмотрела на меня. В её глазах отражались звёзды, и луна, и я — растрёпанный, потерянный, нашедший себя в ней.
— Я здесь, — сказала она. — Я рядом.
Я кончил — не крича, не стеная, просто выдохнул, уткнувшись лицом в её шею. Я чувствовал, как её пальцы дрожат — от холода, от усталости, от того, что мы сделали это здесь, среди камней, которые помнили не только смерть, но и жизнь. Мы стояли так — обнявшись, мокрые, обессиленные. Её дыхание постепенно выравнивалось, сердце билось медленнее, и я думал, что всё хорошо. Что она просто устала. Что мы просто устали.
А потом я услышал.
Не сразу. Сначала просто тишина — та, которая бывает после бури. Потом — всхлип. Тихо, почти беззвучно, будто она пыталась его сдержать. Потом — ещё один. И ещё.
— Рина? — я отстранился, вышел из неё.
Она не ответила. Только вздохнула — глубоко, прерывисто, и я почувствовал, как её тело вздрагивает.
— Рина, — я взял её за плечи, развернул к себе. — Что случилось?
Она медленно повернула голову. Посмотрела на меня — и я увидел. Её глаза — красные, опухшие, полные слёз. Щёки — мокрые, блестящие в лунном свете. Губы — дрожащие, сжатые, будто она боялась, что если откроет рот — закричит.
— Рина... — я не знал, что сказать. Не знал, что сделал не так.
Она смотрела на меня — и в её глазах было что-то, чего я не мог прочитать. Не страх, не злость. Боль. Такая огромная, что она не помещалась в её груди и выплёскивалась слезами.
— Киран, я беременна, — прошептала она.
РЕБЯТКИ, как вам глава?
Я так сильно СОСКУЧИЛАСЬ за это время 🥹Если понравилась — не забудьте поставить ЗВЁЗДОЧКУ и оставить КОММЕНТАРИЙ, я обожаю их читать! А ещё жду вас в своём телеграм-канале Кира Минаевская — можете найти его через поиск в тг или по ССЫЛКЕ в описании моего Профиля на Ватпаде.
Люблю вас 💛