Глава двадцать один
I found — Amber Run
Breathe me — Sia
Paradise Circus — Massive attack
РИНА
Слова повисли в воздухе — тяжелые, как камни, на которые падали капли моего страха. Я сказала это. Наконец. После недель молчания, после ночей, проведенных в ванной, прижимая ладонь ко рту, чтобы он не услышал, как меня тошнит. После того, как врала ему в глаза, смотрела в его серые глаза и говорила: Всё хорошо, просто устала. После того, как он сжимал мою руку, верил, ждал. Голос дрожал, ломался, превращался в хрип, который я не узнавала. Слова царапали горло, выходили вместе со слезами — горячими, солеными, бесконечными. Я стояла перед ним, голая, дрожащая, с мокрыми щеками и размазанной тушью, и чувствовала, как мир рушится.
Он не ответил. Сначала просто молчал, смотрел на меня — и в его глазах было что-то, чего я не могла прочитать. Не страх, не злость. Шок. Такой глубокий, что он не мог пошевелиться.
А потом он отступил.
Один шаг. Всего один шаг назад, но для меня он стал пропастью. Его руки, которые только что обнимали меня, упали. Он убрал их с моих плеч, и холод немедленно впился в мою кожу, заставляя меня задрожать ещё сильнее.
— Нет, — выдохнула я. — Пожалуйста...
Он смотрел на меня — и я видела, как его лицо меняется. Как брови сдвигаются, как челюсть сжимается, как он пытается осознать то, что я сказала.
— Рина... — его голос был чужим. Низким, хриплым, будто он не говорил, а выдыхал этот звук с болью.
Я не могла дышать. Воздух закончился. Лёгкие сжались, горло перехватило, и я чувствовала, как сердце бьётся где-то в горле — бух-бух-бух, как барабан.
— Пожалуйста, скажи что-нибудь, — прошептала я. — Что угодно. Только не молчи.
Он смотрел на меня. Смотрел так, будто видел впервые. Будто я была незнакомкой, которая только что перевернула его мир.
— Ты... — он начал и замолчал.
Я не выдержала. Слёзы хлынули с новой силой — я не вытирала их, не могла. Я стояла перед ним, разбитая, и ждала. Ждала, когда он скажет, что уходит. Что не готов. Что ребёнок разрушит всё, что мы строили.
— Я врала тебе, — выдохнула я, и слова выходили вместе с содроганиями, с болью, которая разрывала грудную клетку изнутри. — Всё это время я врала. Каждый день, каждую минуту, когда ты смотрел на меня, а я отводила взгляд.
— Рина... — он шагнул ко мне, но я подняла руку, останавливая.
— Дай мне сказать, — я смотрела на него сквозь пелену слёз. — Пожалуйста. Если я не скажу сейчас — не скажу никогда.
Он замер. Руки опустились, челюсть сжалась, но он кивнул. Один раз. Коротко. Я выдохнула. Попыталась собраться, но слова рассыпались, как песок сквозь пальцы. Я стояла перед ним — голая, дрожащая, с мокрыми щеками и размазанной тушью, и чувствовала, как мир рушится.
— Сначала была тошнота, — начала я, и голос мой был тихим, почти беззвучным. — Я думала, что отравилась. Что съела что-то не то. Но тошнило каждое утро, и я не понимала, почему.
Он молчал. Смотрел на меня — и я видела, как его лицо меняется. Как шок уступает место чему-то другому. Вниманию.
— Потом была задержка, — продолжала я. — Я считала дни. Недели. Думала, что это стресс. Ты знаешь, как я переживала из-за нас. Из-за того, что ты избегал меня. Из-за того, что я боялась тебя потерять.
— Рина... — он сделал движение, но я покачала головой.
— Я поехала к Мари, — я вытерла слёзы, но они текли снова. — Сказала, что хочу поговорить. А сама... сама попросила у неё тест.
— Тест? — его голос был хриплым.
— Да, — я кивнула. — Она дала мне два. Сказала, чтобы я сделала оба, чтобы быть уверенной. Я сделала. И увидела две полоски. Две. Яркие, чёткие, неоспоримые.
— Ты... — он начал, но я не дала ему закончить.
— Я не поверила, — я почти кричала. — У меня спираль! Самая надёжная, самая проверенная. Врач сказала — можно не переживать. А тут... две полоски.
— И что ты сделала? — он смотрел на меня.
— Поехала в больницу, — я выдохнула. — Сказала тебе, что поехала к Мари. А сама... сама сидела в очереди к гинекологу, сжимала сумочку и молилась, чтобы это была ошибка.
— Рина... — его голос дрожал.
— Врач сказала, что спираль сместилась, — я смотрела на него. — Что такое бывает. Что она больше не работает. И что я... что я беременна. Шесть недель.
Я замолчала. Слёзы текли по щекам, капали на грудь, на живот, на камни под ногами.
— Я не хотела тебе врать, — прошептала я. — Клянусь, не хотела. Но я боялась. Боялась, что ты уйдёшь. Что скажешь, что не готов. Что ребёнок разрушит всё, что мы строили, я каждую ночь лежала рядом с тобой и хотела сказать, — я не останавливалась. — Я открывала рот, но слова застревали в горле. Я думала: Скажу завтра. А завтра наступало, и я снова молчала.
— Ты поэтому плакала, поэтому боялась, что я уйду?
— Да, — я кивнула. — Я боялась потерять тебя.
Я замолчала. Слова кончились. Остались только слёзы, которые текли по щекам, капали на камни, на мои дрожащие руки. Я не могла смотреть на него. Не могла поднять глаза. Боялась увидеть там то, что разобьёт меня окончательно.
— Рина, — его голос был тихим, почти шёпотом. — Что ещё? Я чувствую, ты не всё сказала.
Я вздрогнула. Сердце пропустило удар — и забилось снова, быстрее, больнее. Я закусила губу, чувствуя, как кровь выступает на коже. Вкус металла на языке. Горький. Как моя ложь.
— Я хотела сделать аборт, — выдохнула я.
Слова упали в тишину — тяжёлые, холодные, как камни, которые окружали нас. Я увидела, как его руки напряглись.
— Что? — его голос был низким, почти беззвучным.
— Я хотела сделать аборт, — повторила я, и голос мой ломался, превращался в хрип, в который я не узнавала. — Думала, что если избавлюсь от ребёнка, то не нужно будет тебе ничего говорить. Что ты не узнаешь. Что мы продолжим жить, как раньше. — Я боялась, — я подняла голову, посмотрела на него сквозь слёзы. — Я так боялась, что ты уйдёшь, что готова была убить своего ребёнка. Нашего ребёнка. Лишь бы ты остался.
— Ты... — он не мог говорить.
— Я записалась на приём, — я не останавливалась, потому что если замолчу — не смогу больше никогда. — Думала, что смогу. Что переступлю через себя. Что сделаю это и забуду.
— И что? — он смотрел на меня.
— Не смогла, — я выдохнула. — Пришла в клинику, сидела в очереди, держалась за живот. И поняла — не могу. Не смогу убить того, кто живёт внутри меня.
— Рина... — его голос дрожал.
— Я смотрела на УЗИ, — я говорила быстро, будто боялась, что он остановит меня. — На маленькую точку. На сердцебиение. И поняла, я не имею права.
Я замолчала. Слова кончились. Я не могла смотреть на него. Не могла поднять глаза. Боялась увидеть там то, что разобьёт меня окончательно. Я подняла голову — и увидела, как Киран проводит рукой по лицу. Медленно. Тяжело. Будто пытается стереть с себя то, что услышал. Будто надеется, что это был просто сон, просто кошмар, просто очередная ложь, которая рассыплется, если потереть глаза.
Но это был не сон.
Я увидела его лицо. Растерянное. Сломанное. Он смотрел куда-то сквозь меня, и его глаза были пустыми, как у человека, который только что потерял всё, что имел.
— Киран, — прошептала я. — Пожалуйста...
Он сделал шаг назад.
Один шаг. Всего один. Но для меня он стал расстоянием между жизнью и смертью. Между надеждой и пропастью. Я почувствовала, как ноги подкашиваются, как мир качается, как воздух заканчивается в лёгких.
— Нет, — выдохнула я. — Не надо. Не отходи от меня. Пожалуйста...
Он остановился. Стоял на расстоянии вытянутой руки — и я могла дотянуться до него, могла коснуться, могла схватить за руку, умолять, целовать его пальцы, лишь бы он не ушёл. Но я не могла пошевелиться.
— Чёрт, — выдохнул он тихо.
Одно слово. Всего одно слово, низкое, хриплое, выдавленное из груди с болью, с горечью, с чем-то ещё, чего я не могла разобрать. Он сказал это не мне. Он сказал это себе. Миру. Судьбе, которая подкинула ему такое.
А потом он отвернулся.
Я увидела, как его спина напряглась. Как он сжал челюсть — так сильно, что желваки заходили под кожей. Как кулаки сжались — побелели костяшки, вздулись вены. Он стоял ко мне спиной, и я видела, как тяжело он дышит. Как плечи поднимаются и опускаются. Как он борется с тем, что внутри него. Я не могла дышать. Я прижимала ладони ко рту, чтобы он не услышал, как я рыдаю. Чтобы не сделать ему ещё больнее, чем уже сделала.
— Прости меня, — прошептала я в ладони. — Прости.
Я не знала, сколько прошло времени. Секунды? Минуты? Целая вечность? Я стояла и смотрела на его спину, на его сжатые кулаки, на его напряжённые плечи, и чувствовала, как страх душит меня. Страх, что он уйдёт. Что развернётся и уйдёт. Что оставит меня здесь — одну, беременную, разбитую, ненужную.
А потом он обернулся.
Я увидела его глаза — красные, влажные, но он не плакал. Он не позволял себе. Он смотрел на меня — и в его взгляде было что-то, чего я не могла прочитать. Не злость. Не ненависть. Боль. Огромная, всепоглощающая боль.
Он шагнул ко мне.
Я вздрогнула. Вжала голову в плечи, закрылась руками, будто ожидала удара. Но он не ударил. Он потянулся ко мне — медленно, осторожно, будто я была диким зверем, который мог укусить. Его рука почти коснулась моего лица. Почти. Я чувствовала тепло его пальцев в нескольких сантиметрах от своей щеки.
Но потом он убрал руку.
Опустил. Сжал кулак. Отступил на полшага — и я замерла, чувствуя, как сердце останавливается.
— Киран... — выдохнула я. — Пожалуйста...
Я не знала, о чём прошу. Чтобы он ушёл? Чтобы остался? Чтобы ударил? Чтобы обнял? Я ничего не знала. Я знала только, что не могу без него. Что если он уйдёт — я умру. Прямо здесь, на этих камнях, среди своих слёз и своей лжи.
Он смотрел на меня. Долго. Тяжело. Будто пытался принять решение, от которого зависело всё. Я видела, как он почти разворачивается. Будто он собирался сделать шаг — не ко мне. У меня потемнело в глазах.
А потом он сделал это.
Он шагнул ко мне — и обнял.
Резко, сильно, так, что я врезалась в его грудь, ударилась носом о ключицу, почувствовала запах его кожи, его пота, его страха. Его руки обвили меня — сжали так, будто он боялся, что я исчезну. Будто я была иллюзией, которая могла растаять. Я не могла дышать. Не могла говорить. Я только рыдала — громко, навзрыд, прижимаясь к нему всем телом, цепляясь за него, будто он был единственным, что удерживало меня на этом свете.
— Не уходи, — прошептала я в его шею. — Пожалуйста, не уходи.
Он молчал. Но его руки сжимали меня сильнее. Его дыхание было тяжёлым, прерывистым, и я чувствовала, как его сердце бьётся — так же быстро, как моё. Так же больно. Он отстранился — ровно настолько, чтобы посмотреть мне в глаза. Его руки всё ещё были на моей талии. Его пальцы сжимали мою кожу. Он смотрел на меня — и я видела, как в его глазах боль смешивается с чем-то ещё. С нежностью. С отчаянием. С любовью.
— Никогда больше не ври мне, — сказал он тихо, но твёрдо. — Слышишь? Никогда. Что бы ни случилось. Даже если ты думаешь, что это меня разрушит. Даже если боишься. Ты говоришь мне. Прямо. Сразу.
— Обещаю, — выдохнула я.
Он смотрел на меня. И я видела — он верил. Потому что не мог иначе. Потому что мы были связаны — не только ложью, но и правдой. Не только страхом, но и тем, что было между нами всё это время.
— Ты беременна, — сказал он — не вопрос, не утверждение. Констатация факта, который перевернул его мир.
— Да, — кивнула я, чувствуя, как слёзы текут снова. — Я беременна.
Он выдохнул. Опустил голову, прижался лбом к моему лбу, закрыл глаза.
— Чёрт, — повторил он, но сейчас это слово звучало иначе. Не как проклятие. Как принятие.
Я стояла, дрожа в его руках, и чувствовала, как страх отпускает. Медленно. По капле. Как сердце перестаёт биться в горле и возвращается на место. Как мир перестаёт рушиться и начинает собираться заново — из осколков, из слёз, из слов, которые мы наконец сказали.
— Рина, — он взял моё лицо в ладони, поднял голову. — Посмотри на меня.
Я не могла. Не могла смотреть в его глаза.
— Посмотри на меня, — повторил он.
Я подняла глаза. Он стоял передо мной — такой большой, такой сильный, такой родной. Лунный свет падал на его лицо, делая его почти нереальным, почти призрачным. Его глаза — серые, глубокие, такие родные — смотрели на меня, и в них не было того, чего я боялась. Не было отвращения. Не было злости. Было что-то другое — что-то, чего я не могла прочитать. Боль, наверное. Или понимание.
— Прости, — прошептала я. — Прости, что я врала тебе.
— Рина... — он начал, но я не дала ему закончить.
— Мне было так страшно, — я смотрела на него, и слёзы текли по щекам, капали на его пальцы, которые всё ещё держали моё лицо.
— Ты не должна была...
— Я боялась потерять тебя, — я не слушала. — Я боялась, что ты уйдёшь. Что скажешь, что не готов. Что ребёнок разрушит всё, что мы строили.
— Рина, остановись, — он сжал мои плечи.
— Я не могу, — я покачала головой. — Если я остановлюсь сейчас — не смогу никогда. Ты должен знать всё. Ты должен понять, почему я молчала.
— Я понимаю, — он сказал тихо.
— Не понимаешь, — я выдохнула. — Ты не знаешь, как это — лежать рядом с человеком, которого любишь больше жизни, и бояться, что он исчезнет. Что однажды проснёшься, а его нет.
Он молчал. Просто держал меня. Так сильно, будто боялся, что если отпустит — я исчезну. Растворюсь в этом лунном свете, в этих древних камнях, в этой ночи, которая смотрела на нас с высоты тысячелетий. Он гладил мои волосы. Медленно, тяжело, будто каждое движение давалось ему с трудом. Его пальцы путались в спутанных прядях, распутывали узлы, сминали их, гладили — и это было так нежно, так непохоже на него, что у меня слёзы потекли с новой силой.
— Прости, — шептала я. — Прости меня...
Он не отвечал. Только прижимал меня крепче, и я чувствовала, как его грудь вздымается — тяжело, прерывисто, будто он не мог надышаться. Будто воздух, который был вокруг, вдруг стал слишком густым, слишком плотным, и ему нужно было больше кислорода. Я уткнулась носом в его шею. Пахло потом, морем, табаком — и чем-то ещё, таким родным, что у меня сердце разрывалось. Я вдыхала этот запах, пыталась успокоиться, но слёзы всё равно текли — по щекам, по носу, по губам.
— Я так боялась, — выдохнула я. — Я так боялась, что ты... что ты...
Он сжал меня крепче. Я почувствовала, как его пальцы впиваются в мою спину, как его дыхание становится глубже, как его тело напрягается. Он всё ещё молчал. Не говорил ни слова. Но я чувствовала — он здесь. Он держит меня. Он не отпускает. Я подняла голову, посмотрела на него. Его лицо было бледным в лунном свете, губы сжаты в тонкую линию. Он был в шоке — я видела. Его зрачки расширены, дыхание тяжелое.
— Прости, — выдохнул он вдруг. Голос дрожал, ломался, будто слова давались ему с трудом. — Прости, что я не догадался.
— Что? — я смотрела на него, не понимая.
— Ты так страдала, — он открыл глаза, посмотрел на меня. В них была боль. Такая огромная, что она не помещалась в его зрачках и выплёскивалась наружу. — А я даже не мог понять из-за чего.
— Киран... — я коснулась его щеки.
— Я думал, что у тебя появился другой, — он говорил быстро, будто боялся, что если остановится — не сможет больше никогда. — Что я не достоин тебя. Что ты нашла кого-то лучше. Кого-то, кто не делает тебе больно. Кто не молчит.
— Нет, — я покачала головой. — Никого нет. Только ты.
— Я знаю теперь, — он выдохнул. — Но тогда... тогда я сходил с ума. Каждую ночь я лежал рядом с тобой и думал: Она уйдёт. Она найдёт кого-то другого. Она заслуживает лучшего.
— Никого лучше нет, — я сжала его руку.
— Потом я думал, что ты больна, — он не слушал. — Что ты скрываешь от меня что-то страшное. Или что-то ещё, что не лечится. Я боялся спросить. Боялся услышать ответ.
— Киран...
— Я звонил в больницы, — он выдохнул. — Пытался узнать, не обращалась ли ты. Ничего не нашёл. Думал, что схожу с ума.
— Ты звонил? — я смотрела на него.
— Да, — он кивнул. — Я не знал, что делать. Не знал, как помочь. Не знал, что сказать.
— Ты поэтому был таким... — я замолчала.
— Каким? — он смотрел на меня.
— Отстранённым, — я выдохнула. — Злым. Напуганным.
— Напуганным, — он кивнул. — Я боялся потерять тебя. Каждую секунду. Каждый день. Каждую ночь, когда ты плакала во сне, а я не мог спросить, почему.
— Прости, — я выдохнула. — Прости, что я...
— Не извиняйся, — он покачал головой. — Это я виноват. Что не смог создать такие отношения, в которых ты бы не боялась мне сказать.
Я смотрела на него, не веря. Он винил себя. После всего, что я натворила — после лжи, после страха, после того, как чуть не убила нашего ребёнка, — он винил себя.
— Киран, — я коснулась его щеки. — Это не ты. Это я. Я слишком много боюсь.
— Теперь нет, — он накрыл мою ладонь своей. — Теперь ты сказала. И я здесь.
— Ты здесь, — я кивнула, чувствуя, как слёзы снова подступают к горлу.
Он опустил взгляд. Посмотрел на мой живот — плоский, ничего не выдающий, но там, под кожей, под мышцами, под слоями страха и боли, росла новая жизнь. Наша жизнь. Он медленно, почти благоговейно, положил руку на мой живот. Ладонь — горячая, широкая, с длинными пальцами, которые я целовала сотни раз. Она легла на мою кожу, и я почувствовала, как внутри меня что-то замерло. А потом — отозвалось. Не шевелением — нет, ещё слишком рано. Теплом. Каким-то невероятным, необъяснимым теплом, которое разлилось от его руки по всему моему телу.
— Там, — он выдохнул, и голос его дрожал. — Там наш ребёнок.
— Да, — я кивнула, чувствуя, как слёзы текут по щекам.
— Маленький, — он провёл большим пальцем по моему животу, круговыми движениями, нежно, будто боялся сделать больно. — Такой маленький. А я уже люблю его.
— Правда? — я смотрела на него.
— Правда, — он поднял голову, посмотрел в мои глаза. — Я люблю его. Потому что он от тебя. Потому что он — часть тебя. Часть нас.
— Киран... — я не могла говорить.
— Ты не представляешь, — он продолжал гладить мой живот, и каждый круг его пальцев был как обещание. — Как я хочу увидеть его. Взять на руки. Показать ему мир.
Он замолчал. Смотрел на живот, на свою руку, которая лежала на мне, и я видела, как его лицо меняется. Как страх отступает, уступая место чему-то другому. Чему-то огромному, что не помещалось в его груди и выплёскивалось через край.
— Я знал, — сказал он тихо. — Что когда-нибудь у нас будет ребёнок.
— Знал? — я смотрела на него.
— Знал, — он кивнул. — С того самого дня, как ты переехала ко мне. Как я увидел твои вещи в моём шкафу. Твою зубную щётку в моей ванной.
— Киран... — я не знала, что сказать.
— Я не был готов, — он поднял голову, посмотрел на меня. — Не был готов к этому так быстро. Думал, что у нас ещё есть время.
Он замолчал. Провёл рукой по моему животу ещё раз — медленно, нежно, будто пробовал кожу на ощупь, будто пытался запомнить этот момент навсегда. Его пальцы дрожали — я чувствовала эту дрожь, и она передавалась мне, заставляя моё сердце биться быстрее.
— Но теперь, — он выдохнул, — Теперь я не представляю жизни без него.
— Киран... — я коснулась его руки.
— Я уже люблю этого ребёнка, — он посмотрел на меня, и в его глазах было что-то новое. Не страх, не сомнение. Любовь. Такая огромная, что она не помещалась в его зрачках и выплёскивалась наружу. — Не важно, кто это будет. Мальчик или девочка.
— Правда? — я смотрела на него, не веря.
— Правда, — он кивнул. — Но...
— Что? — я затаила дыхание.
— Я надеюсь, что это будет девочка, — он почти улыбнулся. — Маленькая девочка. С твоими глазами. С твоими волосами. С твоей улыбкой.
— Ты хочешь девочку? — я не могла поверить.
— Хочу, — он кивнул. — Хочу смотреть на неё и видеть тебя. Хочу знать, что когда я буду держать её на руках — я буду держать частичку тебя.
— Киран... — я плакала. Снова. Но теперь — не от боли, не от страха. От того, что он сказал. От того, что он был здесь. От того, что он не ушёл.
— Ты не представляешь, — он продолжал, и голос его дрожал, — Как я хочу увидеть маленькую девочку с твоими шоколадными глазами. Которая будет смотреть на меня так же, как ты. Которая будет улыбаться мне так же, как ты.
Я не выдержала. Слёзы хлынули с новой силой — горячие, солёные, бесконечные.
— Рина, — он посмотрел на меня, и в его глазах появилось беспокойство. — Ты снова плачешь.
— Я не могу, — я всхлипнула. — Ты говоришь такие вещи... а я не могу...
— Какие вещи? — он провёл большим пальцем по моей щеке, стирая слёзы.
— Хорошие, — я выдохнула. — Слишком хорошие. Я не заслуживаю...
— Не говори так, — он покачал головой. — Никогда так не говори.
— Но я...
— Нет, — он перебил меня. — Ты заслуживаешь всё. И даже больше.
Он вытирал мои слёзы — осторожно, нежно, будто боялся, что если надавит сильнее — я рассыплюсь. Большим пальцем проводил по скулам, по подбородку, по уголкам глаз, где слёзы скапливались быстрее всего.
— Тебе нельзя волноваться, — сказал он тихо.
— Почему? — я смотрела на него сквозь пелену.
— Потому что ты теперь не одна, — он положил руку на мой живот. — Потому что там — наш ребёнок. И ему нужна спокойная мама.
Он убрал руку. Посмотрел на камни, где лежало моё платье — белое, лёгкое, испачканное пылью и моими слезами. Наклонился, поднял его. Стряхнул пыль — резко, нетерпеливо, будто хотел поскорее убрать всё, что напоминало о том, как мы оказались здесь, голые, разбитые, на древних камнях под звёздами.
— Подними руки, — сказал он тихо.
Я подняла. Он надел платье на меня — сначала через голову, потом поправил бретельки. Его пальцы скользили по моей коже — такие осторожные, будто я была хрупкой вещью, которую он боялся сломать.
— Повернись, — сказал он.
Я повернулась. Он застегнул молнию — медленно, аккуратно, проводя пальцами по моему позвоночнику. Он был в шоке. Я видела это по его лицу, по его глазам, которые смотрели куда-то сквозь меня.
— Готово, — сказал он.
Он отошёл на шаг. Поднял с камней свою футболку — мятую, испачканную пылью. Натянул через голову. Потом джинсы — застегнул пуговицу, поправил ремень. Всё это он делал молча. Не глядя на меня. Я стояла, смотрела на него, и моё сердце сжималось от боли. Он был так далеко — даже стоя рядом.
— Киран, — позвала я.
Он не ответил. На секунду замер — будто хотел что-то сказать. Но не сказал. Нагнулся, поднял свой пиджак — чёрный, дорогой, тот, в котором был на встрече с Алексисом. Стряхнул пыль. Подошёл ко мне. Накинул мне на плечи.
— Замёрзнешь, — сказал он.
— А ты? — я смотрела на него.
— Мне не холодно, — он поправил воротник. — Пойдем.
Он не смотрел мне в глаза. Всё ещё не смотрел. Киран взял меня за руку. Пальцы — холодные, дрожащие. Сжал — не сильно, не так, как обычно. Осторожно. Будто боялся, что я могу исчезнуть. Мы пошли. Выход из Акротири был в двух шагах, но мне казалось, что мы идём целую вечность. Его рука держала мою — и я чувствовала, как он дрожит. Всё ещё дрожит. Он молчал. Я молчала. Вокруг нас — камни, пыль, звёзды. Тишина. Только ветер шевелил кусты, и где-то далеко лаяла собака.
Мы вышли к машине. Водитель дремал, но открыл глаза, когда мы подошли.
— В отель? — спросил он.
— Да, — ответил Киран, и голос его был чужим — низким, хриплым, будто он не говорил, а выдыхал этот звук с болью.
Он открыл дверь, но не отпустил мою руку. Потянул меня к себе, придержал за спину — ладонь легла на поясницу, чуть ниже, чем обычно, и замерла. На секунду. На две. Я чувствовала тепло его пальцев через тонкую ткань платья, и мне хотелось, чтобы он не убирал руку. Чтобы держал так всегда. Но он убрал.
— Садись, — сказал он тихо.
Я села. Кожаное сиденье было холодным, и я поёжилась, но не от холода. От того, что он стоял у открытой двери и смотрел на меня — не в глаза, нет. Куда-то в сторону. На мои руки, которые я положила на колени. На живот, который был скрыт складками платья.
— Киран? — я позвала.
Он моргнул. Будто очнулся. Захлопнул дверь — не резко, не громко. Аккуратно. Будто боялся, что звук может меня испугать. Обошел машину, открыл свою дверь, сел рядом.
— Поехали, — сказал он водителю.
Машина тронулась. Я смотрела в окно на тёмные силуэты холмов, на белые дома, которые мелькали за стеклом, на звёзды, которые казались такими близкими, будто можно дотянуться. Киран молчал. Он смотрел в окно — но я видела, что он не видит ничего.
Я не знала, о чём он думает.
Не знала, есть ли вообще сейчас у него мысли. Прошло несколько минут. Или вечность.
— Ты как? — его голос разорвал тишину, и я вздрогнула.
— Что? — я повернулась к нему.
— Ты как себя чувствуешь? — он всё ещё смотрел в окно. — Не тошнит? Не кружится голова?
— Нет, — я покачала головой. — Всё хорошо.
— Уверена? — он спросил.
— Да, — я кивнула. — А ты?
Он даже не повернул головы. Только провёл рукой по лицу — медленно, тяжело, будто пытался стереть с себя то, что услышал. Потом опустил руку на подлокотник между нами. Пальцы — длинные, сильные — лежали неподвижно. Я смотрела на них. На то, как они дрожат. Всё ещё дрожат.
Я не знала, можно ли. Не знала, имею ли право. Но я протянула руку и коснулась его пальцев. Он не отдёрнул. Не сжал. Просто позволил мне коснуться. Я чувствовала его кожу — холодную, шершавую, такую родную.
А потом он переплёл наши пальцы.
Его пальцы сжались чуть сильнее, чем нужно. Будто он проверял — я настоящая.
Медленно. Осторожно. Будто боялся, что я могу исчезнуть. Я смотрела на наши руки — его большая ладонь, моя маленькая, переплетённые пальцы, которые дрожали — оба. Он всё ещё смотрел в окно. Не на меня. Но он держал меня за руку.
Я смотрела на его профиль — на острые скулы, на сжатые губы, на тени, которые лунный свет рисовал под его глазами. Его большой палец двигался — медленно, почти неосознанно, гладил тыльную сторону моей ладони. Вверх-вниз. Вверх-вниз. Круговыми движениями. Я чувствовала, как его кожа касается моей, и это было так нежно, так непохоже на него, что у меня слёзы снова подступили к горлу.
— Киран, — я прошептала.
Он не ответил. Только продолжал гладить мою руку, и я чувствовала, как его пульс бьётся под пальцами — быстро, неровно.
Машина ехала по тёмным дорогам Санторини. Звёзды светили ярко, луна поднялась высоко, и небо стало светлее, почти голубым. Я смотрела в окно на белые дома, которые мелькали за стеклом, на синие купола церквей, на море, которое сверкало в лунном свете. И думала о том, что, наконец, сказала. Наконец. То, что скрывала так долго.
А он слушал. И не ушёл.
Мы подъехали к отелю. Водитель остановил машину, заглушил двигатель. Киран отпустил мою руку — медленно, будто не хотел, и вышел. Обошел машину, открыл мою дверь. Протянул руку.
— Выходи, — сказал он.
Я взяла его руку, вышла. Ноги дрожали — от усталости, от холода, от того, что я наконец сказала правду. Он закрыл дверь, кивнул водителю. Тот уехал. Мы остались одни — у входа в отель. Он взял меня за руку. Пальцы — холодные, дрожащие. Сжал — не сильно, не так, как обычно. Осторожно. Будто боялся, что я могу исчезнуть. Мы пошли к входу. Стеклянные двери разъехались, пропуская нас внутрь. В холле было тихо — только портье за стойкой кивнул нам, провожая взглядом.
Мы подошли к лифту. Киран нажал кнопку. Двери открылись. Он пропустил меня вперёд, зашёл следом. Нажал на кнопку нашего этажа. Лифт поехал вверх. Мы молчали. Я смотрела на его отражение в зеркальных стенах — на его лицо, бледное, осунувшееся, на его глаза, которые смотрели в пол. Лифт остановился. Двери открылись. Мы вышли в коридор — тихий, пустой, с мягким ковром под ногами. Киран достал ключ-карту, открыл дверь. Зашёл первым, включил свет.
— Заходи, — сказал он.
Я зашла. Комната встретила нас тишиной и запахом чистых простыней. Шторы были открыты, и лунный свет заливал пол, кровать, стены. Я стояла посреди комнаты, не зная, куда идти, что делать. Он закрыл дверь, подошёл ко мне. Опустился на колени.
— Киран? — я смотрела на него.
Он взял мою ногу, осторожно снял босоножку. Потом вторую. Его пальцы касались моих щиколоток, и я чувствовала, как они дрожат. Всё ещё дрожат. Он поставил обувь у стены, поднялся.
— Садись, — сказал он, кивая на кресло.
Я села. Кресло было мягкое. Он отошёл к мини-бару, и посмотрел будто вспоминая зачем он пришел. Взял воду, открыл. Налил в стакан. Подошёл ко мне, протянул.
— Пей, — сказал он.
Я взяла стакан, сделала глоток. Вода была холодной, свежей, и я чувствовала, как она течёт по горлу, смывая горечь, которая осталась после слёз.
— Ложись, — он кивнул на кровать. — Тебе нужно отдохнуть.
Я поставила стакан на тумбочку. Встала, чувствуя, как ноги дрожат — от усталости, от холода, от того, что я наконец сказала правду. Он стоял у окна, смотрел на звёзды, и я видела его профиль — острый, напряжённый, такой родной.
— Я в спальню, — сказала я тихо.
Он не ответил. Только кивнул, и я пошла.
Дверь в спальню была приоткрыта. Я толкнула её, зашла. Здесь было темно — только лунный свет пробивался сквозь тонкие шторы, рисуя полосы на полу, на кровати, на стенах. Я подошла к шкафу, открыла дверцу. Достала пижаму — ту, что купила перед поездкой, шёлковую, нежно-голубую. Сняла платье — оно упало на пол, белое, лёгкое, испачканное пылью и моими слезами. Осталась в одном белье. Надела пижамные штаны, завязала пояс. Кофту — на пуговицах, длинную, до середины бедра.
Я не смотрела в зеркало. Не хотела видеть своё лицо — заплаканное, бледное, с размазанной тушью. Я просто легла на кровать. Подушка была прохладной, пахла лавандой. Я закрыла глаза, чувствуя, как усталость наваливается на меня, как тело тяжелеет, как мысли путаются.
Но я не спала.
Я слышала, как он ходит по кухне. Шаги — тяжёлые, медленные, будто он нёс что-то очень тяжёлое. Слышала, как открывается холодильник, как звенит посуда, как льётся вода. Он не включал свет — я видела полоску света из-под двери спальни, но она была тусклой, едва заметной. Я лежала, смотрела в потолок, слушала, как он двигается по кухне. И думала о том, что, наверное, он не справится. Что я сломала его своей правдой. Что он уйдёт, когда утро наступит. Что я останусь одна, и что он просто вычеркнет меня. Будто меня никогда не было.
Время тянулось медленно. Я не знала, сколько прошло — десять минут, час, целая вечность. Я слышала, как он ходит по кухне, как останавливается, как снова идёт. Потом — тишина. Долгая, тяжёлая, такая, что закладывает уши.
Я закрыла глаза. Притворилась.
Дверь открылась тихо. Я не слышала скрипа, но почувствовала — воздух изменился, стал плотнее, тяжелее. Он вошёл. Остановился у кровати. Я чувствовала его взгляд — он смотрел на меня, и я знала, что он колеблется. Стоит и не знает, что делать — лечь рядом или уйти. Я не двигалась. Не дышала почти. Притворялась, что сплю.
Он сел на край кровати. Медленно. Осторожно. Матрас прогнулся под его весом, и я почувствовала, как он наклонился. Не касаясь. Просто смотрел. Я чувствовала его дыхание — тёплое, прерывистое. Чувствовала, как он борется с собой. Как его рука почти касается моего плеча, но он отдергивает. Как он сжимает пальцы в кулак, разжимает, снова сжимает. Он думал, что я сплю. Я знала это. Потому что если бы он знал, что я не сплю — он бы не позволил себе того, что сделал потом.
Он лёг на край кровати. Не раздеваясь. Не укрываясь. Просто лёг на спину, уставился в потолок. Я чувствовала, как он дышит — тяжело, неровно. Как его сердце бьётся — быстро, сильно. Он не касался меня. Лежал на расстоянии вытянутой руки, и я чувствовала это расстояние. Оно было огромным — целая пропасть, которую мы оба не знали, как преодолеть.
А потом он протянул руку.
Его пальцы коснулись моей спины — осторожно, будто он проверял, не сплю ли я. Я не двигалась. Не дышала почти. Он провёл пальцами по позвоночнику — вверх, потом вниз. Медленно, невесомо. Я чувствовала, как его рука дрожит. Всё ещё дрожит.
Он прижался ко мне.
Резко, сильно, притянул к себе, обхватил за талию, прижал спиной к своей груди. Я почувствовала, как его сердце бьётся — быстро, сильно, как у загнанной птицы. Чувствовала, как его дыхание касается моей шеи — горячее, рваное.
А потом он ослабил хватку.
Пальцы разжались, рука сползла на мою талию, замерла. Он замер. Не дышал почти. Я чувствовала, как он борется с собой. Как хочет отодвинуться, но не может. Как хочет уйти, но не в силах.
Он застыл.
Его рука дернулась — будто он хотел отпустить.
Уйти.
Встать. Выйти. Закрыть за собой дверь.
Но он не ушёл.
А потом он сжал меня снова.
Сильнее, чем в первый раз. Прижал к себе так, что я почувствовала, как его тело дрожит — всё, с головы до ног. Он уткнулся носом в мои волосы, вдохнул, выдохнул. Я чувствовала, как его ресницы касаются моей шеи.
Он не говорил ни слова. Не шептал. Не звал по имени. Просто держал меня. И я чувствовала, как он ломается. Он держал меня так, будто если отпустит — развалится.
И я не знала, держит ли он меня…
или себя. Я не знала, сколько прошло времени — минута, пять, целая вечность. Я чувствовала, как его тело расслабляется, как он перестаёт бороться с собой. Как принимает то, что он здесь. Что я здесь. Что мы — здесь.
А потом он аккуратно разжал руки.
Не резко. Не грубо. Медленно, будто боялся разбудить меня. Его пальцы скользнули по моей талии, по рёбрам, по руке. Он отодвинулся — на сантиметр, на два. Я почувствовала холод там, где только что было его тепло. Он замер. Смотрел на меня в темноте — я знала. Я чувствовала его взгляд. Он не касался. Просто смотрел. Будто проверял — проснусь ли я. Будто боялся, что если я открою глаза, он не сможет уйти. Я не открыла. Я притворялась. Потому что знала — если я сейчас посмотрю на него, он сломается. А ему нужно было время. Нужно было пространство. Нужно было уйти — не от меня, от себя рядом со мной.
Он встал.
Медленно, тяжело, будто каждое движение давалось ему с трудом. Матрас прогнулся, когда он поднялся, и я почувствовала, как он стоит у кровати, смотрит на меня. Я не двигалась. Не дышала почти.
Он отошёл.
Я слышала, как его босые ноги ступают по полу — тихо, почти беззвучно. Он подошёл к столу, взял стакан с водой. Подержал в руке. Поставил обратно. Потом подошёл к выключателю — щёлкнул, хотя свет в комнате почти не был нужен. Луна светила так ярко, что всё было видно. Но ему нужно было чем-то занять руки. Чем-то занять мысли. Чтобы не смотреть на меня.
Он вышел в коридор.
Я слышала, как его шаги удаляются, как открывается дверь на балкон. Как ветер врывается в комнату — холодный, солёный, пахнущий морем и тимьяном.
А потом он закрыл дверь.
Не хлопнул. Не громко. Тихо. Аккуратно. Будто боялся, что звук может меня разбудить. Я осталась одна. В темноте, в тишине, на кровати, которая всё ещё хранила тепло его тела. Я чувствовала его запах на подушке, на простынях, на своей коже. Чувствовала, где его пальцы касались моей спины, моей талии, моей руки. Тепло ещё не исчезло. Оно было здесь. Оно было со мной.
И тогда тело сдалось.
Усталость навалилась — тяжёлая, беспощадная. Шок, гормоны, нервное перенапряжение, слёзы, которые я выплакала, правда, которую я наконец сказала — всё это накрыло меня, как волна. Я не засыпала. Я провалилась. В темноту, в тишину, в пустоту, где не было мыслей, не было страха, не было боли. Только его тепло на моей коже. Только его запах на подушке. Только его имя, которое я прошептала, проваливаясь в сон.
— Киран...
Он не услышал. Или услышал. Я не знала.
Сон был тяжёлым. Не тем, глубоким и тихим, который приносит отдых, — другим. Липким, густым, как смола. Я тонула в нём, пыталась вынырнуть, но тело не слушалось. Мысли путались, превращаясь в обрывки фраз, в лица, в звуки, которые я не могла узнать.
А потом меня вывернуло.
Резко, без предупреждения. Желудок сжался, горло перехватило, и я не успела даже повернуть голову. Тёплая горечь залила подушку, простыни, мои волосы. Я замерла, чувствуя, как отвращение смешивается со стыдом. Слёзы потекли сами — не от боли, нет. От бессилия. От того, что я даже не могу контролировать собственное тело. От того, что его нет рядом. От того, что я одна в этой огромной кровати, в этом чужом номере, в этой стране, где всё пахнет морем и тимьяном.
Я попыталась встать. Ноги подкосились. Мир качнулся — стены наклонились, потолок поплыл, и я снова упала на подушку, в мокрую, вонючую, липкую ткань.
— Рина?
Голос — резкий, испуганный. Я не успела понять, откуда он, как Киран уже был рядом. Он влетел в комнату — не зашёл, влетел, будто бежал. Его руки схватили меня за плечи, приподняли, прижали к груди.
— Что случилось? — он говорил быстро, отрывисто. — Тебя тошнит? Рина?
Я не могла ответить. Только кивнула, чувствуя, как слёзы текут по щекам, смешиваясь с горечью на губах. Он не ждал. Его пальцы убрали волосы с моего лица — осторожно, но быстро. Собрали их в кулак, откинули назад, чтобы не мешали. Второй рукой он держал меня за плечо, не давая упасть.
— Дыши, — сказал он. — Глубоко. Не торопись.
Я дышала. Вдох — выдох. Вдох — выдох. Горечь подступала к горлу, но я держалась.
— Воды, — я прохрипела.
Он отпустил меня на секунду — не больше. Схватил стакан с тумбочки, протянул. Я взяла дрожащими руками, сделала глоток. Вода была холодной, свежей, и я чувствовала, как она смывает тошноту.
— Полегчало? — он смотрел на меня.
— Да, — я кивнула.
Он помог мне встать. Ноги дрожали, но я держалась за его руку, за его плечо, за его тело, которое было таким твёрдым, таким надёжным.
— В ванную, — сказал он. — Иди.
Я пошла. Он не отпускал меня — шёл рядом, поддерживая за талию, и я чувствовала, как его пальцы впиваются в мою кожу. Не больно. Крепко. Ванная была белой, чистой, пахла мылом и мятой. Я подошла к раковине, открыла кран. Холодная вода потекла по пальцам, освежая, возвращая к жизни.
— Чисти зубы, — он кивнул на стаканчик с щёткой. — Я уберу.
— Киран... — я хотела сказать, что сама, но он уже вышел.
Я смотрела на своё отражение в зеркале. Бледная, с красными глазами, с мокрыми волосами, с размазанной тушью. Отвратительная. Я взяла щётку, выдавила пасту, почистила зубы. Раз — другой — третий. Прополоскала рот, сплюнула. Горечь ушла, но стыд остался. Я вышла из ванной. Киран стоял у кровати. Простыни были сняты, лежали на полу — белые, мокрые, испачканные. Новые — он уже натягивал, когда я появилась. Я смотрела, как он расправляет простыню, как заправляет края под матрас. Его движения были резкими, но точными — он делал это не в первый раз. Я чувствовала себя бесполезной, стоя здесь, наблюдая, как он убирает последствия моей слабости.
— Прости, — я выдохнула. — Я не хотела.
Он замер. На секунду — не больше. Потом продолжил заправлять простыню.
— Не извиняйся, — сказал он. — Это не твоя вина.
— Но я...
— Рина, — он повернулся ко мне. — Прекрати.
В его голосе была резкость — не злость, нет. Усталость. Он сжал челюсть, провёл рукой по лицу, будто пытался стереть с себя то, что чувствовал.
— Ты не виновата, — сказал он тише. — Ты беременна. Это бывает.
— Я знаю, но...
— Ты хотела бы контролировать? — он смотрел на меня. — Не получается. И что? Это не делает тебя слабой.
— Я чувствую себя слабой, — я выдохнула.
— Ты не слабая, — он покачал головой. — Ты просто... человек.
Он договорил, подошёл ко мне. Взял за руку, повёл к кровати.
— Ложись, — сказал он. — Тебе нужно отдохнуть.
Я легла. Простыни были свежими, чистыми, пахли лавандой. Но пижама — пижама была испачкана. Я чувствовала это — липкую ткань на груди, на рукавах, на животе. Отвратительный запах, который не смыть простой водой.
— Киран, — я села.
— Что? — он стоял у кровати, смотрел на меня.
— Мне нужно переодеться, — я посмотрела на себя. — Пижама испачкалась.
Он молчал. Смотрел на меня — на мокрые пятна на голубом шёлке, на мои дрожащие руки, на моё лицо, которое, наверное, было таким же бледным, как простыни.
— Где твоя пижама? — спросил он.
— В шкафу, — я кивнула на дверцу. — На полке.
Он подошёл к шкафу, открыл. Достал другую — такую же, нежно-голубую, шёлковую. Протянул мне.
— Спасибо, — я взяла.
Он отвернулся. Я слышала, как он дышит — тяжело, прерывисто. Как его шаги отходят к окну, как он замирает там, глядя на звёзды.
Я сняла пижаму. Дрожащими пальцами расстегнула пуговицы, стянула штаны. Швырнула испачканную ткань на пол. Надела чистую. Пуговицы не слушались — пальцы скользили, не попадали в петли.
— Киран, помоги, — я выдохнула. — Не получается.
Он повернулся. Подошёл. Не глядя мне в глаза, опустился на колени перед кроватью. Его пальцы застегнули пуговицы — одну за другой, быстро, но аккуратно. Я смотрела на его руки, на его голову, склонённую над моим животом, на то, как он замер на секунду, коснувшись последней пуговицы.
— Готово, — он поднял голову.
— Спасибо, — я прошептала.
Он кивнул. Поднялся. Отошёл к окну. Я легла. Простыни были холодными, и я поёжилась, но не от холода. От того, что он стоял там, у окна, и не смотрел на меня. Он стоял спиной, опершись о подоконник. Лунный свет падал на его плечи, на его руки, которые он скрестил на груди. Я смотрела на его силуэт — тёмный, напряжённый, такой далёкий, даже когда он был в двух шагах.
— Киран, — я позвала.
Он не ответил. Не повернулся.
Я смотрела на него. Ждала. В комнате было тихо — только ветер шевелил шторы, да где-то далеко, за стеной, слышался приглушённый шум кондиционера.
— Останься, — я сказала. Не попросила. Не потребовала. Просто сказала — тихо, почти беззвучно.
Он не двинулся. Стоял и смотрел в окно на звёзды, на луну, на чёрное море, которое сверкало в лунном свете. Я видела, как его пальцы сжимают плечи — сильно, до белизны костяшек. Он дышал тяжело, прерывисто, будто только что бежал.
— Пожалуйста, — я выдохнула.
Он замер.
На секунду — на одну долгую, бесконечную секунду — он не двигался. Я слышала, как его дыхание сбилось, как он сжал челюсть, как желваки заходили под кожей.
А потом он повернулся.
Медленно. Тяжело. Будто каждое движение давалось ему с трудом. Он смотрел на меня — в упор, в глаза, и я видела, как он борется с собой. Как его рука, которая висела вдоль тела, сжимается в кулак, разжимается, снова сжимается.
— Рина... — его голос был низким, хриплым, чужим.
— Пожалуйста, — повторила я.
Он подошёл к кровати. Сел на край — осторожно, будто боялся, что матрас может прогнуться под его весом. Не лёг. Не придвинулся. Просто сел, уставился в пол. Я смотрела на его профиль — на сжатые губы, на тени под глазами, на то, как его пальцы сжимают край простыни.
— Ложись, — я прошептала.
Он не ответил. Просто сидел. Я ждала. Секунда, две, десять, целая вечность. А потом он лёг. Медленно, будто его тело было налито свинцом. Он лёг на спину, на самый край кровати — так, что между нами оставалось расстояние. Не касался меня. Не смотрел в мою сторону. Просто лёг, уставился в потолок.
Я не двигалась. Смотрела на его профиль — на острые скулы, на сжатые губы, на то, как его кадык ходит вверх-вниз, когда он сглатывает.
— Киран, — я позвала.
Он не ответил. Только закрыл глаза. Я видела, как его веки дрожат — он не спал. Он просто пытался справиться с тем, что внутри него. Время тянулось медленно. Я слышала, как он дышит — тяжело, прерывисто. Как его сердце бьётся — быстро, сильно. Как его пальцы сжимают простыню.
А потом он протянул руку.
Не ко мне. Просто положил ладонь на кровать — между нами. Я смотрела на его пальцы — длинные, сильные, с белыми полосками от старых шрамов. Они лежали неподвижно. Ждали.
Я протянула свою руку. Коснулась его пальцев. Он не отдёрнул. Не сжал. Просто позволил мне лежать. Я переплела наши пальцы. Медленно. Осторожно. Будто боялась, что он может исчезнуть. Он не двигался. Только его рука сжалась — чуть сильнее, чем нужно. Мы лежали так долго. Я слышала, как его дыхание становится ровнее, глубже. Как сердце бьётся уже не так быстро, как у загнанной птицы, а спокойнее, тяжелее. Он засыпал. Я чувствовала это по тому, как его пальцы расслаблялись, сжимались снова, будто он боялся отпустить даже во сне.
Я не знала, когда заснула. Наверное, когда луна уже опустилась к самому горизонту, когда звёзды стали бледнеть, уступая место серому предрассветному небу. Я провалилась в темноту — не ту, липкую и страшную, которая была раньше, а другую. Тяжёлую. Глубокую. Без снов.
Я проснулась от тепла.
Не от света — шторы были задёрнуты, и в комнате царил полумрак. Не от звука — было тихо, только где-то за стеной гудел кондиционер. Я проснулась от того, что меня держали.
Киран.
Я не сразу поняла, как мы оказались в этом положении. Он спал на боку, лицом ко мне. Его рука лежала на моей талии — тяжелая, горячая, пальцы вцепились в ткань пижамы. Моя голова была у него на груди, и я чувствовала, как его сердце бьётся — ровно, спокойно, уверенно. Наши ноги переплелись — я не помнила, когда это случилось. Его дыхание касалось моих волос — тёплое, тихое.
Я не двигалась. Боялась, что если пошевелюсь — он проснётся. Или я проснусь по-настоящему, и это окажется сном.
Он спал. Но не спокойно. Его брови были чуть сдвинуты, будто даже во сне он о чём-то думал, о чём-то беспокоился. Иногда его пальцы сжимались сильнее — почти больно, а потом ослабевали, гладили ткань пижамы, снова сжимались. Он дышал тяжело, неглубоко, и я чувствовала, как его грудная клетка поднимается и опускается. Он не был идеальным. Не был статуей, которая застыла в красивой позе. Он был просто уставшим. Просто сломленным. Просто человеком, который не отпустил меня даже во сне.
Я смотрела на него. На его лицо — бледное, с тенями под глазами, с чуть приоткрытыми губами. На его ресницы — тёмные, длинные, они дрожали, когда ему снилось что-то. На его руки, которые держали меня так, будто я была единственным, что удерживало его на этом свете. Я не знала, что это значит. Не знала, проснётся ли он и отодвинется. Не знала, вспомнит ли, как прижал меня к себе во сне, или сделает вид, что ничего не было.
Я хотела верить, что теперь что-то изменится. Что этот сон — не просто сон. Что его руки, которые сжимали меня даже в бессознательном состоянии, — это что-то важное. Я боялась пошевелиться. Боялась разрушить этот момент — хрупкий, непрочный, такой ненадёжный. Я просто лежала, чувствуя его тепло, его дыхание, его сердце. И слушала, как за окном просыпается Санторини.
Где-то далеко кричали чайки. Ветер шевелил шторы. А я лежала в его объятиях и боялась дышать.
А потом он проснулся.
Я почувствовала это раньше, чем увидела. Его дыхание изменилось — стало глубже, резче. Пальцы на моей талии дрогнули, сжались сильнее на секунду, будто он проверял — не сон ли это. Его сердце пропустило удар — я чувствовала это грудью, своим затылком, каждой клеткой, которая была прижата к нему.
Он замер.
Не открыл глаза. Не убрал руку. Просто замер — и я знала, что он больше не спит. Я чувствовала, как он пытается понять, что происходит. Как он прокручивает в голове последние часы, пытается собрать обрывки мыслей, чувств, страха, который не отпускал его всю ночь.
Я не двигалась. Боялась, что если пошевелюсь — он отодвинется. Или я. Или этот момент исчезнет, рассыплется, как песок сквозь пальцы.
Он открыл глаза.
Я чувствовала его взгляд на своих волосах — не видел, но знала. Он смотрел на меня. Долго. Так долго, что я начала считать удары его сердца — раз, два, три, десять, двадцать. Он не двигался. Не дышал почти.
Я подняла голову.
Наши глаза встретились. Его — серые, сонные, ещё мутные, но в них уже не было той пустоты, что вчера. Было что-то другое. Боль, наверное. Или страх. Или надежда — я не знала. Я смотрела на него, а он смотрел на меня. Мы замерли. Пауза тянулась — секунда, две, три, целая вечность. Я видела, как его лицо меняется. Как он вспоминает всё — мои слёзы, мою ложь, мою правду, ребёнка, которого я хотела убить. Как он прокручивает это в голове, пытается уложить в сознании.
А потом он убрал руку.
Медленно. Осторожно. Его пальцы скользнули по моей талии, по рёбрам, по руке — и отпустили. Он сел. Не резко, не грубо. Просто сел, опустил ноги на пол, спиной ко мне. Я смотрела на его спину — напряжённую, широкую. Потом встал.
— Я в душ, — сказал он, не оборачиваясь.
И ушёл. Я слышала, как закрылась дверь ванной, как зашумела вода. Осталась одна. Лежала на кровати, смотрела в потолок, слушала, как он моется за стеной. Внутри было пусто. Не больно, не страшно. Пусто. Как будто все эмоции, которые я выплакала вчера, закончились. Осталась только тишина.
Я встала. Ноги дрожали, но я держалась. Подошла к балконной двери, толкнула её. Стекло было холодным, и я почувствовала, как утренний воздух касается моего лица — свежий, солёный, пахнущий морем и тимьяном.
Я вышла на балкон.
Санторини.
Внизу, в бухте, вода была цвета индиго — тёмная, глубокая, с золотистыми бликами от солнца, которое только начинало подниматься из-за холмов. Белые дома лепились на склонах, как гнёзда ласточек, их синие купола сверкали, отражая свет. Где-то далеко кричали чайки, и ветер доносил их крики, смешивая с запахом выпечки и кофе.
Я смотрела на море и думала. О том, что сказала. О том, что услышала. О том, что будет дальше. Я не знала. Не знала, как мы будем жить после этого. Не знала, сможем ли мы снова смотреть друг на друга без боли. Не знала, сможет ли он простить меня. Или я — себя.
— Рина, — его голос за спиной заставил меня вздрогнуть.
Я обернулась. Он стоял в дверях балкона — мокрые волосы зачёсаны назад, на нём были только джинсы, низко на бёдрах. Он смотрел на меня, и я не могла прочитать его взгляд.
— Завтрак принесли, — сказал он.
— Хорошо, — я кивнула.
Я зашла в комнату. На столике у окна стоял поднос — кофе, сок, тосты, яичница, какие-то греческие лепёшки, оливки, сыр. Киран сел на стул, я — напротив. Мы молчали. Я смотрела на еду, но не хотела есть. Желудок сжался, когда я подумала о тостах.
— Я не могу это, — я кивнула на яичницу. — Запах...
Он не спросил, почему. Просто убрал тарелку с яичницей на край стола. Пододвинул ко мне лепёшки, сыр, оливки.
— Попробуй это, — сказал он.
Я взяла лепёшку, отломила кусочек. Она была тёплой, мягкой, пахла оливковым маслом и тимьяном. Я положила в рот, пожевала. Не тошнило.
— Вкусно, — я кивнула.
— Ешь, — он налил мне сок.
Я ела. Медленно, маленькими кусочками. Он смотрел на меня — не отрываясь, но не давя. Просто смотрел. Я чувствовала его взгляд, но не поднимала головы.
— Сегодня последний день, — сказал он.
— Что? — я подняла голову.
— Завтра вечером вылет, — он отпил кофе. — У нас есть один день.
— Один день, — я повторила.
— Я знаю несколько мест, — он поставил чашку. — Хороших. Можно сходить.
— Каких? — я смотрела на него.
— Есть один пляж, — он пожал плечами. — Чёрный песок. Вода чистая. Недалеко от отеля.
— А ещё? — я спросила.
— Есть деревня, — он сказал. — Старая, с узкими улочками, синими куполами. Можно погулять.
— И всё? — я подняла бровь.
— И закат, — он посмотрел на меня. — На закат нужно смотреть в Ойе.
— Ойя? — я не поняла.
— Оя, — он поправил. — Деревня на севере. Там самые красивые закаты.
— Я не против, — я сказала.
— Хорошо, — он кивнул.
Мы доели. Он убрал посуду, я вышла на балкон. Смотрела на море, на белые домики, на синие купола. Думала о том, что у нас есть один день. Один день, чтобы попытаться стать теми, кем мы были. Или понять, что мы уже не те. Япрошла в спальню. Киран остался на кухне — я слышала, как он гремит чашками, как льёт воду, как двигается. Он не смотрел мне вслед. Или смотрел. Я не знала.
Я открыла шкаф. Внутри — платья, шорты, футболки, мои купальники, его вещи. Я перебирала, искала что-то, что не будет напоминать о вчерашнем. Что не будет липнуть к телу, не будет давить, не будет заставлять меня чувствовать себя той, кто я есть на самом деле — разбитой, уставшей, беременной.
Я достала зелёный сарафан. Короткий, лёгкий, почти невесомый. Ткань — мягкая, струящаяся, цвета молодой листвы. Я надела его, поправила бретельки. Потом белую футболку — тонкую, хлопковую, с коротким рукавом. Надела под сарафан. Не знаю, зачем. Может, чтобы прикрыть живот. Может, чтобы чувствовать себя защищённой. Волосы я распустила. Они упали на плечи, на спину, на грудь — мягкие, тяжёлые, пахнущие шампунем и морем. Я посмотрела на себя в зеркало. Бледная, с красными глазами, с тёмными кругами под ними. Но сарафан был красивым. Он делал меня хоть немного живой.
Я вышла в гостиную.
Киран стоял у окна, смотрел на море. Он обернулся, когда я появилась. Его взгляд скользнул по мне — от лица к ногам, от ног к лицу. Он не сказал ничего. Просто смотрел.
— Готова? — спросил он.
— Да, — я кивнула.
— Пойдём, — он взял ключи.
Мы вышли из номера. Лифт спустил нас вниз, мы прошли через холл — портье кивнул, пожелал хорошего дня. Киран кивнул в ответ, я улыбнулась — криво, натянуто. На улице было жарко. Солнце уже поднялось высоко, и воздух дрожал над белыми камнями. Я надела солнечные очки, и мир стал темнее, прохладнее, безопаснее.
— Куда мы идём? — я спросила.
— В Пиргос, — он ответил.
— Пиргос?
— Деревня в горах, — он показал рукой на холмы. — Там мало туристов. Только старые дома, узкие улицы, тишина.
— Звучит хорошо, — я сказала.
Он кивнул, и мы пошли.
Дорога вилась вверх. Белые дома лепились на склонах, их окна и двери были выкрашены в синий цвет — яркий, как небо над нами. Бугенвиллия свисала с балконов — розовая, фиолетовая, красная, и её цветы падали на землю, устилая камни мягким ковром.
Я шла рядом с ним, не касаясь. Иногда наши руки почти встречались, но он отводил свою, и я не знала — случайно или нет.
Мы дошли до арки. Старой, каменной, увитой плющом. Киран пропустил меня вперёд, и я ступила на узкую улочку, вымощенную булыжником. Дома здесь стояли так близко друг к другу, что их стены почти касались. Кое-где между ними можно было протиснуться только боком, и я представила, как дети бегают здесь, прячутся в этих проходах, смеются, живут.
— Красиво, — прошептала я.
— Да, — он шёл сзади. Я слышала его шаги — тяжёлые, уверенные, но не давящие.
Я остановилась у маленькой церкви. Синий купол, белые стены, деревянная дверь, потемневшая от времени. Над дверью — колокол, маленький, чугунный, с верёвкой, которая свисала почти до земли.
— Можно зайти? — я спросила.
— Не знаю, — он пожал плечами. — Наверное.
Я толкнула дверь. Она открылась с тихим скрипом. Внутри было прохладно, пахло ладаном и старым деревом. Иконы в золотых окладах смотрели на меня с высоких стен, и свечи горели перед ними — тонкие, восковые, с чёрными фитилями.
Я не крестилась. Не молилась. Просто стояла и смотрела. Думала о том, что здесь, в этой тишине, можно спрятаться от всего мира. От боли, от страха, от себя.
— Рина, — он позвал.
— М? — я не обернулась.
— Пойдём, — он сказал. — Там дальше есть смотровая площадка.
Я кивнула, вышла. Дверь закрылась за мной, и тишина осталась внутри.
Мы пошли дальше. Улочки становились уже, дома — старше. Кое-где краска облупилась, открывая камень, который помнил не одно столетие. На углах стояли маленькие церкви с синими куполами, и колокольни их отбрасывали длинные тени.
— Пиргос, — Киран кивнул на вывеску.
— Красиво, — я прошептала.
Деревня спала. Ветер гулял по узким улочкам, шевелил цветы в горшках, сушил бельё на верёвках. Где-то лаяла собака, и где-то плакал ребёнок. Мы шли молча, и я смотрела по сторонам, впитывая эту тишину, этот свет, эту жизнь, которая текла мимо нас, не замечая нашей боли. Мы вышли к смотровой площадке. Каменный парапет, низкий, почти до колен. Я подошла, оперлась руками о тёплый камень. Внизу, далеко-далеко, лежало море — синее, бесконечное, с белыми барашками волн. Белые дома спускались к нему ступенями, и их синие купола сверкали, отражая свет.
Он смотрел на меня. Долго. Я видела, как его лицо смягчается, как страх отступает, уступая место чему-то другому. Не любви — нет. Слишком рано. Но чему-то, что было похоже на надежду.
— Пойдём, — он взял меня за руку. — Я покажу тебе ещё кое-что.
Мы пошли дальше. Его пальцы сжимали мои — не сильно, не так, как раньше. Осторожно. Будто он боялся, что я могу исчезнуть.
Мы гуляли до вечера. Весь день. Сначала Пиргос, потом другая деревня, потом ещё одна. Мы ходили по узким улочкам, заходили в маленькие церкви, сидели на каменных скамьях в тени старых олив. Киран рассказывал — о Санторини, о вулкане, о том, как люди жили здесь тысячи лет назад. Я слушала, иногда спрашивала, иногда просто смотрела на него. Он был другим — не тем, который ушёл в себя утром. Он говорил, и его голос был ровным, спокойным, почти тёплым. Но он не смотрел мне в глаза. Или смотрел, но быстро отводил взгляд.
Мы почти не касались друг друга. Только когда дорога была узкой, и он пропускал меня вперёд, его рука ложилась на мою спину — на секунду, не больше. Я чувствовала тепло его пальцев через тонкую ткань сарафана, и сердце билось быстрее. Но я не просила большего. Боялась. К вечеру мы спустились к пляжу Перисса. Чёрный песок — такой чёрный, что он казался серым в лучах заходящего солнца. Вода была спокойной, почти неподвижной, и небо отражалось в ней, окрашивая её в розовые и фиолетовые тона.
Мы сняли обувь. Песок был горячим, мелким, и он приятно щекотал ноги. Я шла к воде, и Киран шёл рядом. Мы остановились у самой кромки, где волны лизали берег, оставляя на чёрном песке белую пену.
— Садись, — он кивнул на песок.
Я села. Он сел рядом — не близко, но и не далеко. Я смотрела на море, на закат, на белые домики, которые виднелись на холмах. Думала о том, что сегодня последний вечер. Завтра мы уедем. И всё это — белые дома, синие купола, чёрный песок — останется в прошлом.
— Киран, — я позвала. — Мы должны поговорить.
Он молчал. Я видела, как его челюсть сжимается, как пальцы сжимают чёрный песок.
— Должны, — сказал он наконец.
— Я не знаю, с чего начать, — я выдохнула.
Киран молчал. Смотрел на море. Закат уже почти погас, оставив на небе тонкую оранжевую полосу. Вода стала тёмной, почти чёрной, и только белая пена у берега напоминала, что море живое.
— Ты замёрзла? — спросил он.
— Нет, — я покачала головой. — Тепло.
— Хорошо, — он кивнул.
Я слышала, как где-то далеко кричат чайки. Ветер стих, и воздух стал густым, тяжёлым.
— Как ты себя чувствуешь? — он спросил.
— Нормально, — я пожала плечами. — Тошнота прошла.
— Пить хочешь?
— Да, — я кивнула. — Немного.
Он достал из рюкзака бутылку воды, протянул. Я взяла, сделала глоток. Вода была тёплой, но свежей. Я вернула бутылку.
— Спасибо, — сказала я.
— Не за что, — он убрал воду.
Мы смотрели на море. Мимо прошла пара — мужчина и женщина, держась за руки. Они смеялись, и их смех разносился над пляжем, громкий, счастливый. Я смотрела им вслед, пока они не скрылись в темноте.
— Ты не злишься? — я спросила.
— Нет, — он покачал головой.
— Совсем?
— Совсем, — он повернулся ко мне. — Я не злюсь, Рина.
— Тогда почему ты такой? — я смотрела на него.
— Какой? — он поднял бровь.
— Отстранённый, — я выдохнула. — Ты не смотришь на меня.
РЕБЯТКИ, как вам глава?
Я так сильно СОСКУЧИЛАСЬ за это время 🥹Если понравилась — не забудьте поставить ЗВЁЗДОЧКУ и оставить КОММЕНТАРИЙ, я обожаю их читать! А ещё жду вас в своём телеграм-канале Кира Минаевская — можете найти его через поиск в тг или по ССЫЛКЕ в описании моего Профиля на Ватпаде.
Люблю вас 💛