Глава двадцать два
Young and beautiful — Lana Del Rey
White Silence — Tk from Ling tosite sigure
It's Ok — Edith Whiskers
КИРАН
Я смотрел на неё. На её лицо — бледное, уставшее, с тёмными кругами под глазами. На её руки, которые лежали на коленях, дрожали. На её живот — плоский, ничего не выдающий, но я знал, что там внутри кто-то есть. Наш. Маленький. Шесть недель. Я не был готов. Не был готов к этому так быстро. Думал, что у нас ещё есть время. Что мы сначала построим бизнес, купим дом, поженимся.
Что я научусь быть лучше. Научусь говорить. Научусь не бояться.
А теперь — ребёнок. Наш ребёнок. Который уже живёт внутри неё. Который бьётся сердцем в такт её сердцу. Который зависит от меня. От того, смогу ли я быть отцом. Смогу ли не повторить ошибок своего отца. Смогу ли любить так, чтобы не сделать больно.
Я не знал. Я ничего не знал.
— Я смотрю на тебя, — сказал я. — Я всегда смотрю на тебя.
— Не так, — она покачала головой. — Ты смотришь, но не видишь.
Я молчал. Потому что она была права. Я смотрел, но не видел. Я боялся смотреть. Боялся увидеть в её глазах то, что разрушит меня окончательно. Боль. Страх. Сожаление. Или, что хуже, надежду, которую я не смогу оправдать. Она отвернулась. Медленно, будто каждое движение давалось ей с трудом. Посмотрела на море — на чёрную воду, на белую пену, на горизонт, где небо встречалось с водой. Я видел, как её плечи опустились, как она сжалась, стала маленькой, хрупкой, почти прозрачной в лунном свете.
— Рина, — я позвал.
Она не ответила. Просто сидела, смотрела вдаль, и я не знал, о чём она думает. Не знал, что у неё в голове. Может, она жалела, что сказала. Может, жалела, что не сказала раньше. Может, жалела, что вообще связалась со мной.
Я не знал. Я ничего не знал.
Она встала. Медленно, тяжело, будто её тело было налито свинцом. Я смотрел, как она идёт к воде — босиком по чёрному песку, в зелёном сарафане, который развевался на ветру. Волосы рассыпались по плечам, по спине, и ветер играл с ними, поднимал, опускал.
— Рина, — я снова позвал.
Она не обернулась. Подошла к кромке воды, остановилась. Волна лизнула её ноги — белая пена осталась на щиколотках, на тёмном песке. Она постояла секунду, потом сделала шаг вперёд. Вода поднялась до колен. Сарафан намок, прилип к ногам, к бёдрам, и я видел, как она дрожит — не от холода, нет. От чего-то другого.
— Рина, вернись, — я встал.
Она не вернулась. Стояла в воде, смотрела на горизонт, и я видел, как её плечи вздрагивают. Она плакала. Я знал это. Я чувствовал это каждой клеткой своего тела.
— Пожалуйста, — я подошёл к кромке воды. — Вернись.
Она повернулась ко мне. Её лицо было мокрым — от слёз, от солёных брызг, от моря. Глаза — красные, опухшие, полные боли.
— Почему ты не смотришь на меня, Киран? — её голос дрожал, ломался. — Почему ты отворачиваешься?
— Я не отворачиваюсь, — я покачал головой.
Я шагнул в воду, она была холодной — не ледяной, но холодной. Она обожгла мои ноги, и я почувствовал, как тело напряглось. Я шёл к ней, медленно, осторожно, будто боялся, что она может исчезнуть.
— Ты смотришь сквозь меня, — она смотрела на меня. — Как будто меня нет.
— Ты есть, — я подошёл ближе. — Ты всегда есть.
— Тогда почему? — она почти кричала. — Почему ты молчишь? Почему ты не говоришь мне ничего?
Я стоял в воде, смотрел на неё, и не мог вымолвить ни слова. Потому что она была права. Я молчал. Я всегда молчал. Когда нужно было говорить — я молчал. Когда нужно было кричать — я молчал. Когда нужно было просто взять её за руку и сказать: Я здесь, я с тобой, я не уйду — я молчал.
Я видел, как она смотрит на меня. Как в её глазах гаснет свет. Как страх, который она прятала так долго, выплёскивается наружу. И я знал — это я сделал. Не ребёнок. Не беременность. Не её ложь. Я. Своим молчанием. Своей холодностью. Своим чёртовым страхом, который парализует меня каждый раз, когда нужно сделать шаг.
— Я боюсь, — сказал я. Голос был чужим — низким, хриплым, будто не мой.
— Чего? — она смотрела на меня.
— Всего, — я провёл рукой по лицу. — Я боюсь, что не справлюсь. Что буду плохим отцом. Что сделаю больно.
— Ты уже делаешь больно, — она выдохнула. — Каждой секундой своего молчания.
Я хотел сказать что-то. Хотел объяснить, что не специально. Что я не умею. Что меня не научили. Что мой отец никогда не говорил мне тёплых слов, не обнимал, не смотрел с гордостью. Он смотрел с презрением. С ненавистью. С отвращением. И я вырос с мыслью, что любовь — это боль. Что близость — это слабость. Что если я скажу я люблю тебя — она уйдёт.
— С того момента, как я сказала, — она смотрела на меня, и слёзы текли по её щекам, капали на мокрый сарафан, на воду, на чёрный песок. — С того момента, как ты узнал о ребёнке, ты стал другим. Отстранённым. Холодным.
— Рина...
— Дай мне сказать, — она подняла руку, останавливая меня. — Я думала, что проснусь, и тебя не будет. Что ты уйдёшь. Оставишь меня. Одну.
— Я не ушёл, — я покачал головой.
— Но ты уходишь, — она выдохнула. — Каждую секунду. Каждое твоё молчание — это шаг назад. Каждый твой взгляд, который ты отводишь, — это дверь, которая закрывается.
— Рина...
— Я чувствую это, — она прижала руку к груди. — Я чувствую, как ты отдаляешься. И именно этого я боялась. Именно это я пыталась предотвратить своей ложью. А теперь... теперь это случилось.
— Ничего не случилось, — я шагнул к ней.
Она отступила. На шаг. На два. Вода поднялась выше — до бёдер, до талии. Сарафан намок, прилип к телу, и я видел, как она дрожит — не от холода, нет. От меня.
— Не подходи, — она покачала головой.
— Рина...
— Ты не понимаешь, — она смотрела на меня. — Ты не понимаешь, как это — лежать рядом с человеком, которого любишь больше жизни, и чувствовать, как он уходит. Как его сердце бьётся рядом, но он уже не с тобой.
— Я здесь, — я шагнул снова.
Она отступила ещё. Вода поднялась до груди. Я видел, как её зубы стучат — от холода, от страха, от того, что она зашла так далеко, а я всё ещё не могу сказать нужные слова.
— Ты не здесь, — она покачала головой. — Ты там, где-то далеко, в своей голове, в своих страхах. А я здесь. Одна.
— Ты не одна, — я подошёл ближе.
Она посмотрела на меня. В её глазах была такая боль, что у меня сердце разорвалось. Я видел, как она колеблется — сделать шаг ко мне или уйти ещё дальше. Как её пальцы дрожат, сжимаются в кулаки, разжимаются снова. А потом она сделала шаг назад. Не ко мне. От меня. Вода поднялась до плеч. Сарафан намок, прилип к телу, и я видел, как она дрожит — не от холода, нет. От меня.
— Рина, не надо, — я шагнул следом.
Она отступила ещё. Вода поднялась до шеи. Я видел, как её губы посинели, как зубы стучат, как она пытается дышать, но дыхание сбивается.
— Пожалуйста, — я протянул руку. — Вернись.
Она смотрела на мою руку. Долго. Я видел, как она колеблется — взять или нет. Как её пальцы дрожат, сжимаются в кулак, разжимаются снова.
— Я не могу, — прошептала она. — Я не могу вернуться к тебе, если ты не вернёшься ко мне.
— Я здесь, — я шагнул ближе.
— Нет, — она покачала головой. — Ты там, где-то далеко.
— Рина...
Она сделала ещё шаг назад. Вода поднялась до подбородка. Я видел, как её глаза расширились — от холода, от страха, от того, что она зашла так далеко, а я всё ещё не могу сказать нужные слова.
— Я люблю тебя, — сказал я. — Я люблю тебя, Рина. Больше жизни. Больше всего.
Она смотрела на меня. В её глазах была боль. И надежда. И страх, который она прятала так долго.
— Тогда докажи, — она выдохнула.
Она сделала ещё шаг назад. Вода сомкнулась над её головой.
— Рина! — я закричал.
Я бросился в воду. Не думая. Не соображая. Просто нырнул, раздвигая руками чёрную, холодную воду, которая обжигала кожу, заливала глаза, уши, нос. Я не видел её. Я не знал, где она. Я просто плыл в ту сторону, где она исчезла, и молился, чтобы успеть.
Я нашёл её. Руки коснулись её плеч — скользких, холодных, дрожащих. Я схватил её, притянул к себе, вынырнул на поверхность. Она кашляла, хватала ртом воздух, и я чувствовал, как её тело бьётся в моих руках — от холода, от страха, от того, что она на секунду перестала дышать.
— Ты что творишь? — я почти кричал. — Ты с ума сошла?
Она смотрела на меня. Её глаза — красные, опухшие, полные слёз и морской воды. Её губы — посиневшие, дрожащие. Её руки — холодные, мокрые, они вцепились в мои плечи, и я чувствовал, как они дрожат.
— Я не хотела, — прошептала она. — Я просто...
— Что? — я сжал её плечи. — Что ты просто?
— Я просто хотела, чтобы ты испугался, — она выдохнула. — Чтобы ты понял, как это — терять.
— Я понял, — я смотрел на неё. — Я понял, когда ты ушла в воду. Когда ты исчезла под волнами. Когда я не видел тебя.
— Прости, — она покачала головой. — Прости, я не хотела...
Я не дал ей закончить.
Я схватил её за затылок, притянул к себе, впился в её губы. Жёстко. Грубо. Так, что она вскрикнула мне в рот, но я не отпустил. Я целовал её, и в этом поцелуе было всё — страх, который парализовал меня, когда она исчезла под водой; злость на себя за то, что я не мог сказать нужных слов; отчаяние, потому что я чуть не потерял её; любовь, которую я не умел выражать.
Она отвечала. Её руки обвили мою шею, пальцы вцепились в мокрые волосы, и она прижималась ко мне, будто боялась, что если отпустит — я исчезну. Мы целовались в солёной воде, под звёздами, которые смотрели на нас с высоты тысячелетий, и я чувствовал, как её сердце бьётся — быстро, сильно, в унисон с моим. Я оторвался от её губ, но не отпустил. Прижал её к себе так крепко, что она вскрикнула — не от боли, от неожиданности. Я чувствовал, как её тело дрожит — от холода, от слёз, от того, что она наконец сказала всё, что копилось внутри. Я чувствовал, как её пальцы впиваются в мою спину, как она цепляется за меня, будто я — единственное, что удерживает её на этом свете.
— Я не могу без тебя, — выдохнул я ей в волосы. Голос дрожал, ломался, будто я не говорил, а выдыхал эти слова с болью. — Ты слышишь? Я не могу.
— Киран... — она прошептала, и я чувствовал, как её губы касаются моей шеи.
— Я люблю тебя, — я сжал её крепче, почти до хруста в рёбрах. — Я люблю тебя так, что это убивает меня. Каждую секунду. Каждый день. Каждый раз, когда ты смотришь на меня, а я не могу сказать тебе это.
— Тогда скажи, — она отстранилась, посмотрела на меня. Её глаза — красные, опухшие, полные слёз и морской воды. Её губы — посиневшие, дрожащие. — Скажи мне сейчас.
— Я люблю тебя, — я смотрел на неё, и в этом взгляде было всё, что я не умел говорить годами. — Я люблю тебя, Рина. Ты забрала моё сердце и не отдаёшь. Ты держишь его в своих руках, и я не хочу его обратно.
— Тогда почему ты отстраняешься? — она смотрела на меня. — Почему ты молчишь? Почему ты делаешь вид, что меня нет?
— Я боюсь, — я провёл рукой по её мокрым волосам, убирая их с лица. — Я боюсь, что сделаю тебе больно. Что сделаю больно ребёнку. Что не справлюсь.
Она смотрела на меня. В её глазах была боль, которую я видел впервые. Не ту, которую она прятала за улыбками, не ту, которую она выплакивала по ночам, когда думала, что я сплю. Другую. Глубокую. Такую, которая остаётся, когда человек уже не надеется, что его услышат.
— Я понимаю, — сказала она, и её голос был тихим, почти беззвучным. — Я понимаю, что ты чувствуешь.
— Понимаешь? — я смотрел на неё.
— Да, — она кивнула. — Ты не готов. Я знаю.
— Рина...
— Дай мне сказать, — она коснулась моих губ пальцами. — Ты не готов, и я не готова. Мне страшно. Так страшно, что я не спала ночами. Что врала тебе. Что хотела сделать аборт, лишь бы не остаться одной.
— Ты не одна, — я покачал головой.
— Я знаю, — она выдохнула. — Но я чувствую себя одной, когда ты отстраняешься. Когда молчишь. Когда смотришь сквозь меня.
— Я не смотрю сквозь тебя, — я взял её лицо в ладони.
— Смотришь, — она накрыла мои руки своими. — Ты смотришь, но не видишь. Ты рядом, но тебя нет.
— Рина...
— Мне нужна твоя поддержка, — она смотрела на меня. — Не слова. Не обещания. Твоя поддержка. Твоё тепло. Твоё я рядом, когда я просыпаюсь ночью и боюсь, что тебя нет.
— Я рядом, — я сказал.
— Я знаю, — она кивнула. — Но я не чувствую этого. Я чувствую только холод, когда ты отворачиваешься.
Я смотрел на неё. На её лицо — бледное, мокрое, с размазанной тушью. На её руки — тонкие, дрожащие, они лежали на моих, и я чувствовал, как её пальцы дрожат. На её живот — плоский, но я знал, что там внутри кто-то есть.
Она много пережила. Не только эти дни, когда врала мне. Не только эти недели, когда скрывала беременность. Всю свою жизнь. С детства, когда отец не любил, мать не защищала, брат был единственным, кто держал её на плаву. А потом я. Я, который обещал быть рядом, но отстранялся каждый раз, когда ей становилось страшно.
— Мне больно, — она выдохнула. — Мне больно от того, что я сделала тебе больно. И мне больно от того, что ты отстраняешься.
— Прости, — я сказал. — Прости, что я такой.
— Ты такой, какой есть, — она провела пальцами по моим щекам, по скулам, по губам. — И я люблю тебя таким.
— Я больше не буду, — я смотрел на неё. — Я не буду так поступать. Я не буду отстраняться. Не буду молчать.
— Ты не можешь это обещать, — она покачала головой. — Ты не знаешь, что будет завтра.
— Знаю, — я кивнул. — Я знаю, что буду рядом. Что не уйду. Что попробую.
— Ты уже говорил это, — она выдохнула.
— И я сдержу слово, — я сжал её руки. — Я не знаю, как. Я не умею. Но я научусь.
— Научишься? — она смотрела на меня.
— Научусь, — я кивнул. — Ради тебя. Ради ребёнка. Ради нас.
Она смотрела на меня. Долго. Я видел, как её лицо смягчается, как страх отступает, уступая место чему-то другому. Надежде, наверное.
— Я не могу без тебя, — я сказал. — Ты слышишь? Я не могу. Ты — моя жизнь. Ты — мой воздух. Без тебя я не дышу.
— Киран... — она прошептала.
— Я знаю, что я не идеален, — я продолжал. — Я знаю, что я молчу, когда нужно говорить. Что я отворачиваюсь, когда нужно смотреть. Что я боюсь, когда нужно быть сильным.
— Ты сильный, — она сказала.
— Нет, — я покачал головой. — Но я хочу им быть. Для тебя. Для ребёнка.
— Ты уже сильный, — она коснулась моей щеки. — Ты здесь. Ты не ушёл. Ты слушаешь.
Я наклонился, поцеловал её в лоб. Долго, нежно, чувствуя, как её кожа пахнет морем и солью. Она закрыла глаза, и я видел, как её ресницы дрожат.
Я обнял её. Прижал к себе, чувствуя, как её тело постепенно перестаёт дрожать, как её руки расслабляются, как она доверяет мне. Мы стояли в воде, обнявшись, под звёздами, которые смотрели на нас с высоты тысячелетий. Я чувствовал, как её сердце бьётся — уже ровнее, спокойнее. Чувствовал, как её руки обвивают мою талию.
— Пойдём, — я взял её за руку. — На берег.
— Да, — она кивнула.
Мы вышли из воды. Песок был тёплым, и я почувствовал, как её ноги согреваются. Но мы были мокрыми — с головы до ног. Сарафан прилип к её телу, волосы висели сосульками, вода стекала по ногам, оставляя на чёрном песке тёмные следы.
— Чёрт, — я провёл рукой по лицу. — Я даже полотенце не взял.
— Я заметила, — она усмехнулась, и в её голосе впервые за этот вечер появились живые нотки.
— Не думал, что мы сегодня будем плавать, — я пожал плечами, чувствуя себя неловко.
— Я тоже, — она выжимала свои волосы, и вода текла по её пальцам, капала на песок. — Но, наверное, это было необходимо.
— Наверное, — я кивнул.
Я смотрел, как она выжимает подол сарафана — зелёная ткань намокла, потемнела, прилипла к ногам, к бёдрам. Она была красивой. Даже мокрая, дрожащая, с размазанной тушью. Может, особенно такой.
— Рина, — я начал, но она вдруг замерла.
— Смотри, — она показала рукой куда-то в сторону дюн.
Я повернулся. Из темноты, из-за кустов, выскочили три тени. Две большие, одна маленькая. Коты. Два взрослых — рыжий и чёрный — неслись за маленьким серым комочком, который стрелой летел по песку, виляя между камнями.
— Они гонятся за ним, — я сказал.
— Бедный, — она выдохнула.
Маленький котёнок бежал из последних сил. Его лапки скользили по песку, он спотыкался, вскакивал, снова бежал. Большие коты настигали — рыжий почти схватил его за хвост.
— Иди сюда, — она опустилась на корточки и протянула руки.
Котёнок метнулся к ней. Маленький, серый, с огромными глазами и прижатыми ушами. Он влетел в её ладони и замер, дрожа всем телом. Рина прижала его к груди, прикрыла руками.
— Тихо, тихо, — она гладила его по спине. — Я здесь.
Два взрослых кота остановились в нескольких шагах. Рыжий зашипел, чёрный оскалился. Но они не подходили ближе — боялись. Смотрели на Рину, на меня, на котёнка, который дрожал у неё на руках. Рыжий отступил на шаг. Чёрный — следом. Они постояли секунду, потом развернулись и исчезли в темноте, растворились между дюнами, будто их и не было.
Рина сидела на песке, прижимая котёнка к груди. Он дрожал — мелко, часто, всем телом, и я видел, как его маленькие лапки цепляются за ткань её сарафана. Она гладила его по спине, что-то шептала, и её голос был таким тихим, таким нежным, что у меня сердце замирало.
— Посмотри, — она осторожно отодвинула край его уха. — У него рана.
Я присел рядом. Лунный свет падал на серую шёрстку, и я увидел — на правом ухе глубокая царапина. Кровь уже запеклась, превратившись в тёмную корку, но края были красными, воспалёнными. Котёнок жалобно пискнул, когда её пальцы коснулись больного места.
— Рыжий, — я кивнул в сторону дюн, куда скрылись взрослые коты. — Когти у него острые.
— Зачем они напали? — она смотрела на меня, и в её глазах было непонимание, почти детское. — Он же маленький.
— Территория, — я пожал плечами. — Он чужой. Они защищали своё.
— Он не может защитить себя, — она покачала головой. — Он даже бегать толком не умеет.
— Теперь может, — я кивнул на неё. — Ты здесь.
Она посмотрела на меня. В её глазах было что-то новое — не страх, не боль. Решимость, наверное.
— Нам нужно обработать рану, — сказала она, и в её голосе появилась та решимость, которую я знал слишком хорошо. Она уже приняла решение. Спорить было бесполезно.
— В отеле есть аптечка, — я кивнул.
— Тогда пойдём, — она встала, прижимая котёнка к груди.
— Рина, — я остановил её. — В отель нельзя с животными.
Она замерла. Посмотрела на меня — и я увидел, как её лицо меняется. Как решимость уступает место растерянности, а растерянность — страху. Страху, что придётся оставить это маленькое серое создание здесь, одного, под звёздами, с раной на ухе и дрожью в лапках.
— Но мы не можем оставить его здесь, — она покачала головой. — Ты видел тех котов. Они вернутся.
— Знаю, — я кивнул.
— Они убьют его, — она смотрела на меня, и в её глазах была такая боль, что у меня сердце разорвалось. — Киран, они убьют его.
— Знаю, — повторил я.
— Тогда что нам делать? — она почти кричала. — Я не могу оставить его здесь. Не могу.
Котёнок завозился у неё на руках, пискнул жалобно, будто чувствовал её страх. Она прижала его крепче, и я видел, как её пальцы дрожат — не от холода, нет. От бессилия.
— Спрячем, — я сказал.
— Что? — она смотрела на меня.
— Спрячем, — повторил я. — В рюкзаке.
— В рюкзаке? — она не понимала.
— Я возьму рюкзак, — я показал на чёрный рюкзак, который лежал на песке в нескольких шагах от нас. — Посадим его туда. Застегнём молнию не до конца, чтобы он мог дышать.
— А если кто-то заметит? — она смотрела на меня.
— Не заметят, — я покачал головой. — Поздно. В холле никого нет. Только портье.
— А если портье заметит? — она не унималась.
— Не заметит, — я сказал. — Я отвлеку его.
— Как? — она смотрела на меня.
— Скажу, что забыл ключи, — я пожал плечами. — Или что-нибудь ещё.
— А если он увидит? — она не успокаивалась. — А если он спросит, что в рюкзаке?
— Скажу, что вещи, — я сказал. — Или что это не его дело.
— Киран...
— Рина, — я взял её за руку. — Я не знаю, получится ли. Но мы попробуем.
Она смотрела на меня. Долго. Я видел, как её лицо смягчается, как страх отступает, уступая место чему-то другому. Доверию, наверное.
— Хорошо, — она выдохнула. — Давай попробуем.
Я подошёл к рюкзаку, открыл его. Внутри лежали вещи — моя ветровка, бутылка воды, кошелёк, ключи от номера. И ничего, что могло бы согреть или высушить нас после купания. Полотенец не было. Вообще. Мы вылезли из воды, мокрые, дрожащие, и не могли даже вытереться. Я достал из рюкзака ветровку, бутылку воды, кошелёк, ключи. Всё, что могло раздавить котёнка или помешать ему дышать. Положил их в карманы джинсов. Потом постелил на дно свою ветровку — мягкую, тёплую, чтобы ему было удобно.
— Давай сюда, — я протянул руки.
Она осторожно опустила котёнка в рюкзак. Он пискнул, завозился, но не выпрыгнул — свернулся калачиком на мягкой ткани и замер, глядя на нас жёлтыми глазами.
— Не бойся, — она погладила его по голове. — Мы скоро тебя выпустим.
— Застегни, — я кивнул на молнию.
Она застегнула — не до конца, оставив небольшую щель для воздуха. Котёнок просунул в неё лапку, будто проверял, сможет ли выбраться.
— Не высовывайся, — я покачал головой. — Нас могут заметить.
— Ты говоришь это коту? — она посмотрела на меня.
— И тебе тоже, — я сказал.
Она улыбнулась. Слабо, едва заметно, но это была улыбка. Я взял рюкзак, повесил на плечо. Мы пошли к отелю. Я слышал, как внутри возится котёнок, как он царапает ткань, как мурлычет — тихо, едва слышно. Мы пошли к отелю. Песок сменился плиткой, плитка — асфальтом. Я смотрел на наши следы — босые, мокрые, они оставляли тёмные отпечатки на светлом камне. Рина шла рядом, иногда сжимала мою руку, и я чувствовал, как её пальцы дрожат — от холода, от волнения, от того, что мы тайком тащим кота в пятизвёздочный отель.
Мы подошли к отелю. Стеклянные двери были закрыты, и я видел своё отражение — мокрый, растрёпанный, с рюкзаком на плече. Рина стояла рядом, бледная, с красными глазами, с прилипшим к телу сарафаном. Мы выглядели так, будто нас выловили из моря и забыли вытереть.
— Ты готова? — я спросил.
— Нет, — она покачала головой.
— Я тоже, — я сказал.
Я нажал на кнопку, и двери разъехались. В холле было тихо — только портье за стойкой листал какую-то книгу, подняв голову, когда мы зашли. Я увидел, как Рина замерла, как её пальцы вцепились в мою руку, как она встала чуть позади меня, будто пряталась за моей спиной.
— Добрый вечер, — портье кивнул.
— Добрый, — я кивнул в ответ.
Он посмотрел на нас. На мои мокрые джинсы, на прилипшую к телу футболку. На Рину — в мокром сарафане, с босыми ногами, с волосами, которые висели сосульками. На рюкзак, который я держал в руке. Я чувствовал, как его взгляд задерживается на молнии, которая была застёгнута не до конца. Как он смотрит на маленькую серую лапку, которая торчит из щели.
— Вы мокрые, — сказал он.
— Неожиданно получилось, — я сказал.
Он посмотрел на меня. На Рину. На рюкзак. Я чувствовал, как Рина задерживает дыхание, как её пальцы впиваются в мою руку. Я молился, чтобы котёнок не пискнул.
— Вам нужны полотенца? — спросил портье.
— Нет, — я покачал головой. — Спасибо.
— Уверены? — он смотрел на меня.
— Уверен, — я кивнул.
Он помолчал секунду. Посмотрел на Рину. На её дрожащие руки. На её бледное лицо.
— Хорошего вечера, — сказал портье.
— Спасибо, — я кивнул.
Я взял Рину за руку и повёл к лифту. Мы шли медленно, стараясь не привлекать внимания. Вода с нас капала на пол, оставляя тёмные следы на светлом мраморе. Я смотрел на эти следы и думал о том, что, наверное, выглядим мы ужасно. Мы зашли в лифт. Двери закрылись. Я нажал кнопку нашего этажа, и кабина медленно поползла вверх. Тишина. Только гул мотора и наше дыхание. А потом Рина засмеялась. Тихо сначала, будто боялась, что кто-то услышит. Потом громче, от души, запрокидывая голову, и я видел, как с её волос капает вода, как её плечи трясутся от смеха.
— Ты видел? — она выдохнула, вытирая слёзы. — Ты видел его лицо?
— Чьё? — я не понял.
— Портье! — она почти кричала. — Он смотрел на нас, как на сумасшедших!
— Мы и есть сумасшедшие, — я сказал.
— Мы зашли в отель полностью мокрые! — она продолжала смеяться. — Пять звёзд! С босыми ногами!
— И с котом в рюкзаке, — я добавил.
— И с котом в рюкзаке! — она засмеялась ещё громче.
Котёнок завозился, высунул лапку из щели, будто хотел посмотреть, что происходит. Рина погладила его, не переставая смеяться.
— А его взгляд, — она покачала головой. — Когда он увидел, что мы мокрые. Он так и сказал: Вы мокрые. Как будто мы не заметили.
Она смеялась. Я смотрел на неё и не мог отвести взгляд. Её глаза — красные от слёз, но теперь не от боли, а от смеха. Её губы — дрожащие, но теперь не от страха, а от улыбки. Её щёки — бледные, но на них выступил румянец, и она выглядела живой. Настоящей. Моей. Лифт остановился. Двери открылись. Я взял её за руку, и мы вышли в коридор. Ковёр был мягким, и наши мокрые ноги оставляли на нём тёмные следы. Она остановилась, расстегнула рюкзак. Котёнок высунул голову, огляделся, мяукнул. Она осторожно достала его, прижала к груди. Он завозился, устроился поудобнее и замер, глядя на меня жёлтыми глазами.
— Ты дома, — она прошептала ему. — Временно.
— Временно, — я повторил.
— Пока не придумаем, что делать дальше, — она сказала.
— А что мы будем делать дальше? — я спросил.
— Не знаю, — она покачала головой. — Но мы что-нибудь придумаем.
Я достал ключ-карту, открыл дверь. Пропустил её вперёд, зашёл следом. Закрыл дверь. Запер. Включил свет. Она прошла в комнату, села на кровать. Котёнок завозился у неё на руках, пискнул, но не выпрыгнул — свернулся калачиком, уткнулся носом в её ладонь.
— Он замёрз, — она сказала.
Я смотрел на маленькое серое создание, которое дрожало у неё на руках. Его уши были прижаты, хвост поджат, и он весь сжался в комок, будто пытался стать меньше, незаметнее, безопаснее. Рина гладила его по спинке, и её пальцы дрожали — не от холода, нет. От того, что она не знала, как ему помочь.
— Я сейчас, — она встала, осторожно переложила котёнка на кровать, укутав в подушку.
Она подошла к шкафу, открыла дверцу. Достала большое пушистое полотенце — белое, мягкое, то самое, которое она взяла с собой в поездку. Вернулась к кровати, села, развернула полотенце на коленях.
— Давай сюда, — она протянула руки.
Я взял котёнка, осторожно, боясь сделать больно, и положил на полотенце. Он замер, глядя на нас жёлтыми глазами, и я видел, как его маленькое тело всё ещё дрожит.
— Сейчас согреешься, — она укутала его в полотенце, оставив снаружи только голову.
Он пискнул, но не вырывался — только прижался к её ладоням, будто искал защиты.
— Он голодный, — я сказал. — Чем его кормить?
Она улыбнулась. Не слабо, не едва заметно — по-настоящему, широко, счастливо.
— Я взяла корм, — она сказала.
— Что? — я не понял.
— Корм, — она повторила. — Для кошек.
— Зачем? — я смотрел на неё.
— Я читала в интернете, — она сказала. — Что на Санторини много кошек. Бездомных, голодных. Я думала, что если встречу кого-нибудь, смогу помочь.
— Ты взяла корм в Грецию? — я не верил.
— Взяла, — она кивнула.
— В чемодане? — я спросил.
— В ручной клади, — она сказала. — На случай, если чемодан потеряется.
— Ты не перестаёшь меня удивлять, — я покачал головой.
— Это плохо? — она посмотрела на меня.
— Нет, — я сказал. — Это... хорошо.
Она улыбнулась, встала, подошла к своему рюкзаку, который стоял у стены. Расстегнула молнию, достала маленький пакет — синий, с яркой картинкой кота. Вернулась к кровати, села рядом.
— Вот, — она протянула пакет мне. — Открой.
Я открыл. Внутри были маленькие коричневые гранулы, пахнущие рыбой и чем-то ещё, чего я не мог определить.
— Насыпь в миску, — она кивнула на тумбочку, где стояла маленькая керамическая тарелка — сувенирная, с синим куполом.
— Ты и миску взяла? — я спросил.
— Не специально, — она сказала. — Это сувенир. Но сойдёт.
— Ты всё продумала, — я сказал.
— Я надеялась, — она покачала головой. — Что не понадобится.
— Но понадобилось, — я сказал.
Я насыпал корм в тарелку. Котёнок завозился, высунул нос из полотенца, принюхался.
— Он чувствует запах, — я сказал.
— Конечно, чувствует, — она улыбнулась. — Он голодный.
Она взяла тарелку с кормом, поставила на пол перед котёнком. Он замер на секунду, принюхался, потом ткнулся носом в корм. Съел одну гранулу. Потом другую. Потом начал есть — жадно, торопливо, давясь, но не останавливаясь.
— Голодный, — я сказал.
— Очень, — она кивнула.
Я смотрел, как маленькое серое создание ест, как его бока поднимаются и опускаются, как хвост подрагивает от удовольствия. Он был смешным. Маленьким. Беззащитным. Как она. Как наш ребёнок. Она ушла на кухню. Я слышал, как она открывает холодильник, как звенит посуда, как льётся молоко. Котёнок поднял голову от тарелки, посмотрел в сторону кухни, принюхался.
— Чувствуешь? — я спросил.
Он пискнул.
— Скоро принесут, — я сказал. — Потерпи.
Он снова уткнулся в корм.
Рина вернулась через минуту. В руках она несла маленькую чашку — белую, с золотым ободком, ту, которую мы взяли из отеля утром. В чашке было молоко — тёплое, свежее, пахнущее деревней и домом.
— Вот, — она поставила чашку рядом с тарелкой.
Котёнок поднял голову, принюхался. Потом ткнулся носом в молоко, лизнул. Замер. Лизнул снова. Потом начал пить — жадно, торопливо, расплёскивая молоко по полу, по своей мордочке, по лапкам. Котёнок напился, поднял голову. Его мордочка была белой от молока, усы торчали в разные стороны, и он выглядел таким смешным, что я невольно улыбнулся.
— Ты весь в молоке, — я сказал.
Он пискнул.
— Иди сюда, — Рина взяла его на руки, укутала в полотенце. — Сейчас вытрем.
Она вытерла его мордочку, лапки, животик. Котёнок замурлыкал — тихо, едва слышно, будто пел колыбельную сам себе.
Она положила котёнка на кровать, накрыла полотенцем. Он свернулся калачиком, закрыл глаза, заснул.
Я смотрел на него — на маленькое серое создание, которое теперь было в безопасности. На его ухо, заклеенное розовым пластырем. На его бока, которые ровно поднимались и опускались. Он спал. Он был сыт. Он был в тепле. А потом я посмотрел на Рину. Её волосы всё ещё были мокрыми, висели сосульками, стекали на плечи, на грудь, на сарафан, который прилип к телу так, что я видел каждый изгиб. Она дрожала — не сильно, едва заметно, но я чувствовал эту дрожь.
— Ты всё ещё мокрая, — я сказал.
— И ты тоже, — она посмотрела на меня.
— Мы забыли, — я сказал. — Пойдём, — я взял её за руку.
— Куда? — она спросила.
— В ванную, — я сказал. — Надо согреться.
Она посмотрела на котёнка, который спал на кровати.
— А он? — она спросила.
— Он спит, — я сказал. — И не проснётся.
Я потянул её за собой. Она пошла, не сопротивляясь. В ванной было тепло — пар поднимался откуда-то, хотя душ ещё не включали. Я открыл кран, пустил воду. Тёплую, почти горячую. Она потекла, заполняя ванну, и пар начал подниматься к потолку, оседая на зеркалах, на плитке, на наших лицах.
— Раздевайся, ты замёрзла, и я замёрз, — кивнул я.
— Я могу сама, — она улыбнулась, смотря на меня.
— Знаю, — я подошёл сзади. — Но я помогу.
Я подошёл к ней, взял за край сарафана. Ткань была мокрой, холодной, прилипла к её коже. Я потянул вверх, и она подняла руки, помогая мне. Сарафан скользнул по её телу, по плечам, по груди, по бёдрам. Упал на пол. Она осталась в белье — хлопковом, белом, с маленьким бантиком между грудью. Я расстегнул лифчик — одним движением, ловко, привычно. Он упал на пол, рядом с сарафаном. Она смотрела на меня, и я видел, как её глаза темнеют, как зрачки расширяются, как она ждёт.
— Трусики.
— Я сама, — я кивнул видя как она отвернулась.
Она стянула трусики — медленно, не торопясь, будто дразнила меня. Я смотрел на неё — на её тело, на её живот, плоский, но я знал, что там внутри кто-то есть.
— Залазь, — я кивнул на ванну.
Она залезла. Вода была тёплой, почти горячей, и она выдохнула — с облегчением, с наслаждением. Я снял свою футболку, джинсы, боксеры. Залез следом. Вода поднялась, перелилась через край, но мне было всё равно.
— Ты как себя чувствуешь?
— Нормально, — она сказала. — Тепло.
Она сидела напротив меня, на другом конце ванны, поджав колени к груди. Вода доходила ей до плеч, пар поднимался к потолку, оседая на плитке, на зеркалах, на её ресницах. Она смотрела на меня — и я видел, как её лицо смягчается, как страх отступает, уступая место чему-то другому. Покою, наверное. Мы сидели молча. Я смотрел на неё — на её мокрые волосы, которые прилипли к плечам, на её губы, которые чуть приоткрылись, на её глаза, которые блестели в полумраке. Она была красивой. Даже такой — уставшая, мокрая, с красными глазами. Может, особенно такой.
— Как же тепло, — она выдохнула. — Я замёрзла на том пляже.
— Я заметил.
Она смотрела на меня. Долго. Я видел, как её лицо смягчается, как она расслабляется, как её плечи опускаются, как она перестаёт сжиматься.
— Иди ко мне, — я улыбнулся смотря в ее глаза.
Она не двигалась. Смотрела на меня, и я видел, как она колеблется — подойти или остаться на месте.
— Боишься? — я спросил.
— Нет, — она покачала головой.
Она привстала, вода заколыхалась, перелилась через край ванны. Она сделала шаг ко мне — один, второй. Села рядом, прижалась плечом к моему плечу. Я обнял её, притянул к себе, чувствуя, как её тело расслабляется, как она доверяет. Мы сидели так — обнявшись, под паром, который поднимался к потолку. Я чувствовал, как её сердце бьётся — ровно, спокойно. Чувствовал, как её руки обвивают мою талию. Я провёл носом по её шее, вдохнул запах — вода, мыло, что-то сладкое, от чего у меня темнеет в глазах. Поцеловал её шею — нежно, почти невесомо, просто коснулся губами.
— Киран... — она выдохнула.
— М? — я не останавливался.
— Что мы будем делать с котёнком? — она спросила.
— Не знаю, — сказал я. — Ты что предлагаешь?
— Может, заберём его домой? — она повернулась ко мне, посмотрела в глаза.
— Домой? — я поднял бровь.
— Да, — она кивнула. — В наш дом. К Милке.
— Ты хочешь второго кота?
— Хочу, — она сказала. — Милке будет не грустно.
— Милке не грустно, — я сказал. — Она спит и ест.
— А с ним будет веселее, — она сказала. — Они будут играть.
— Ты думаешь, Милка обрадуется? — я спросил.
— Думаю, да, — она кивнула.
— Милка — злая, — я сказал. — Она шипит на всех.
— На меня не шипит, — она сказала.
— Потому что ты её кормишь.
— И потому что она меня любит, — она улыбнулась.
Я смотрел на неё. На её лицо, на её глаза, на её губы. Она была красивой. Даже такой — уставшая, мокрая, с красными глазами. Может, особенно такой.
— Мы не можем его забрать, — я сказал.
— Почему? — она смотрела на меня.
— Нужны документы, — я сказал. — Прививки, чип, ветеринарный паспорт.
— А мы не можем... — она начала.
— Не успеем, — я покачал головой. — Завтра вечером вылет.
— А если... — она снова начала.
— Рина, — я взял её за руку. — Я не знаю, как это делается. Нужно время. А у нас его нет.
Она замолчала. Я видел, как её лицо меняется — как надежда уступает место разочарованию, а разочарование — грусти. Мы посидели ещё немного. Вода начала остывать, пар перестал подниматься к потолку, и я чувствовал, как её тело снова начинает дрожать — не от страха, от холода.
— Пойдём, — я сказал. — Вода остыла.
— Да, — она кивнула.
Я встал, вышел из ванны, протянул ей руку. Она взяла, поднялась. Вода стекала с её тела, блестела на коже в тусклом свете. Я смотрел на неё — на её мокрые волосы, на её плечи, на её живот. Я взял большое пушистое полотенце — белое, мягкое. Начал вытирать её — сначала плечи, потом руки, потом спину. Она стояла неподвижно, закрыв глаза, и я видел, как её ресницы дрожат. Я вытер её живот, бёдра, ноги. Потом закутал в полотенце, прижал к себе.
— Иди, одевайся, — я сказал. — А то простудишься.
— А ты? — она спросила.
— Я сейчас, — я сказал. — Иди.
Она кивнула, вышла из ванной. Я слышал, как она идёт в спальню, как открывается шкаф, как она что-то ищет. Я вытерся, натянул джинсы, футболку. Вышел. В комнате было тихо — только котёнок спал на кровати, свернувшись калачиком, и его маленькое тело поднималось и опускалось в такт дыханию. Я посмотрел на кухню — свет горел, и я слышал, как Рина ходит там, открывает холодильник, что-то ищет. Я пошёл туда. Она стояла у стола, спиной ко мне. На ней была моя футболка — серая, мягкая, та, которую она любила стягивать, когда я спал. Волосы всё ещё были мокрыми, но она не обращала на это внимания. Она держала в руке лимон. Целый, жёлтый, с шершавой кожурой.
— Рина? — я позвал.
Она обернулась. Её глаза блестели, губы были влажными — она только что откусила.
— Что? — она спросила.
— Ты ешь лимон, — я сказал. — Прямо так? — я подошёл ближе.
— Да, — она сказала. — Хочется.
Она откусила ещё кусок, и я видел, как её лицо сморщилось — от кислоты, от удовольствия, от того, что она не могла остановиться.
— Тебе не кисло? — я спросил.
— Кисло, — она сказала. — Но вкусно.
— Ты раньше не ела лимоны, — я сказал.
— Раньше не была беременна, — она сказала.
Я смотрел на неё. На её лицо, на её руки, на её живот, прикрытый моей футболкой. Она была красивой. Даже такой — с лимоном в руке, с кислой улыбкой на губах. Может, особенно такой.
— Доедай, — я сказал. — Я пойду, посмотрю на кота.
— Хорошо, — она кивнула.
Я пошёл в спальню. Котёнок спал на кровати, свернувшись калачиком на белом полотенце. Его маленькое серое тело поднималось и опускалось в такт дыханию, ухо с розовым пластырем слегка подрагивало. Я лёг рядом, на край кровати, чтобы не разбудить его. Смотрел на него — на его маленькие лапки, на его хвост, который обвивал его же бок, на его закрытые глаза. Он был таким беззащитным. Как она. Как наш ребёнок.
Я закрыл глаза. Усталость навалилась — тяжёлая, беспощадная. Я не заметил, как заснул. Мне снился дом. Наш дом. Милка сидела на подоконнике и смотрела на улицу. Рина сидела на диване, держала на руках маленького серого котёнка и улыбалась.
Я хотел что-то сказать, но не успел.
Я проснулся от холода. Рука, которую я положил на кровать, была пуста. Я открыл глаза — рядом никого. Котёнка тоже не было. Я сел, сердце забилось быстрее. Рина? Где она?
— Рина? — я позвал тихо.
Тишина. Только ветер шевелил шторы, и где-то далеко слышался шум моря. Я встал, прошёл в коридор. Свет на кухне горел — тусклый, жёлтый, такой тёплый. Я заглянул. Она сидела за столом, спиной ко мне. На ней была моя футболка, и её плечи дрожали. Она держала на руках котёнка — он спал, свернувшись у неё на груди. Я видел, как её плечи вздрагивают — она плакала.
— Рина? — я подошёл ближе.
Она обернулась. Её лицо было мокрым от слёз, глаза красные, опухшие, губы дрожали. Она прижала котёнка к груди, будто боялась, что я заберу его.
— Что случилось? — я сел рядом.
— Милкивей, — она прошептала.
— Что? — я не понял.
— Я назвала его Милкивей, — она сказала. — Маленький, серый, с пластырем на ухе. Милкивей.
— Хорошее имя, — я сказал.
— Как мы можем его оставить? — она смотрела на меня, и слёзы текли по её щекам. — Он же малыш. Он не выживет один.
— Рина... — я начал.
— Я видела, как те коты гнались за ним, — она не слушала. — Он бежал из последних сил. Он спотыкался, падал, вставал и снова бежал. Он боялся.
— Я помню, — я кивнул.
— А если они вернутся? — она смотрела на меня. — А если мы уедем, а он останется? Кто его защитит?
— На Санторини много кошек, — я сказал. — Они живут здесь. Их кормят туристы и жители.
— Но он маленький, — она покачала головой. — Его могут обидеть.
— Рина...
— Я не могу его бросить, — она сказала. — Я не могу.
Она прижала котёнка к груди, закрыла глаза. Я видел, как её губы дрожат, как она пытается успокоиться, но не может.
— Я назвала его Милкивей, — она прошептала. — Он наш. Мы нашли его вместе. Мы спасли его вместе. Как мы можем его оставить?
— Рина, — я взял её за руку. — Я понимаю. Я тоже не хочу его оставлять.
— Тогда что нам делать? — она смотрела на меня, и в её глазах была такая надежда, что у меня сердце разорвалось. Я знал, что сейчас скажу то, что её расстроит. Но я не мог врать. Не мог обещать то, что не в силах сделать.
— Нужны документы, — я сказал. — Ветеринар, прививки, чип, паспорт.
— А мы не можем... — она начала.
— Рина, — я покачал головой. — Это не делается за день. И не за два.
— А за сколько? — она спросила.
— За неделю, — я сказал. — За две. Иногда за месяц.
— Но у нас только полдня, — она выдохнула.
— Только полдня, — я кивнул.
Она замолчала. Я видел, как её лицо меняется — как надежда уступает место разочарованию, а разочарование — грусти. Она прижала котёнка к груди, и я видел, как её плечи снова начали дрожать.
— Значит, мы ничего не можем сделать? — она прошептала.
— Я не знаю, — я покачал головой. — Но я попробую что-нибудь придумать.
— Как? — она смотрела на меня.
— Не знаю, — я сказал. — Но попробую.
Она смотрела на меня. Долго. Я видел, как её лицо смягчается, как грусть отступает, уступая место чему-то другому. Я обнял её. Она прижалась ко мне, и котёнок завозился между нами, пискнул, но не убежал.
— Поздно, — я сказал. — Нужно спать.
— Не хочу спать, — она покачала головой.
— Надо, завтра будет трудный день.
Я взял котёнка из её рук. Он был маленьким, тёплым, почти невесомым. Он открыл глаза, посмотрел на меня жёлтыми глазами, пискнул.
— Не бойся, — я сказал. — Я не сделаю тебе больно.
Он замурлыкал. Я пошёл в спальню, положил его на кровать, накрыл краем одеяла. Он свернулся калачиком, закрыл глаза. Рина зашла следом. В руках она держала пакет с орешками — миндаль, фундук, что-то ещё. Я смотрел, как она села на кровать, поджала ноги, положила пакет на тумбочку. Осторожно, бережно, будто это был не пакет с орешками, а что-то очень важное. Что-то, без чего она не могла прожить эту ночь.
— Ты что делаешь? — я спросил, улыбаясь.
— Кладу орехи, — она сказала. — На случай, если захочется есть.
— Посреди ночи? — я поднял бровь.
— Да, — она кивнула. — Я беременна. Мне нужно больше есть.
— Ты ела час назад, — я сказал.
— Это было час назад, — она сказала. — А сейчас — сейчас другое время.
— Ты не перестаёшь меня удивлять, — я покачал головой.
Она улыбнулась. Слабо, едва заметно, но это была улыбка. Рина легла на кровать, натянула одеяло до подбородка. Котёнок завозился у ног, перевернулся на другой бок, засопел. Я смотрел, как она устраивается — поправляет подушку, подтыкает одеяло под бок, кладёт руку на живот. Её движения были медленными, тяжёлыми, будто каждое давалось ей с трудом. Усталость навалилась — я видел это по её глазам, которые слипались, по её дыханию, которое становилось глубже, ровнее.
— Устала, — она прошептала. — Очень.
— Спи, — я сказал.
Она кивнула. Закрыла глаза. Я видел, как её ресницы дрожат — не от страха, от усталости. Как её губы чуть приоткрылись, будто она хотела что-то сказать, но не успела.
Рина уснула.
Мгновенно. Как будто кто-то выключил свет. Её лицо расслабилось, щёки были ещё мокрыми — следы слёз, которые она не вытерла. Я провёл пальцем по её щеке, стирая влагу. Она не проснулась. Только вздохнула во сне и прижалась к подушке.
— Рина, — я позвал тихо.
Она не ответила. Только дышала — ровно, спокойно, глубоко. Я смотрел на неё — на её спокойное лицо, на её длинные ресницы, на её губы, которые чуть приоткрылись. Она была красивой. Даже такой — уставшая, с мокрыми щеками, с пакетом орешков на тумбочке. Может, особенно такой. Я лёг рядом. Осторожно, чтобы не разбудить. Прижался к ней, обнял за талию. Она не проснулась — только вздохнула и придвинулась ближе, уткнулась носом в мою грудь.
— Я закрыл глаза. Чувствовал, как её сердце бьётся — ровно, спокойно. Чувствовал, как её дыхание касается моей шеи — тёплое, тихое. Чувствовал, как маленькое серое тело прижимается к её ногам, как котёнок мурлычет во сне.
Я не заметил, как заснул.
Проснулся оттого, что рядом было пусто. Моя рука, которая лежала на её талии, упала на простыню. Холодную. Я открыл глаза — её не было. Котёнка тоже. Солнце уже светило в окно, золотистое, утреннее, и я слышал голоса. Её голос. Она говорила с кем-то. Я сел на кровати, потёр лицо. Голова была тяжёлой — не выспался, но это было неважно. Я встал, прошёл в коридор. Голос становился громче. Она была на кухне.
Я заглянул.
Рина сидела за столом, спиной ко мне. На ней была моя футболка — серая, мягкая. Волосы были собраны в небрежный пучок, и я видел, как солнечный свет играет на её шее. Котёнок сидел на столе перед ней, пил молоко из маленькой чашки, и его хвост подрагивал от удовольствия. Она держала телефон у уха, говорила тихо, но я слышал каждое слово.
— Да, всё хорошо, — она говорила. — Мы сегодня вечером вылетаем. Скоро будем дома.
Я слышал голос на том конце провода — мужской, знакомый. Дамир.
— Всё хорошо, — перебила она. — Правда. Просто устала. Много гуляли.
— Киран с тобой? — спросил Дамир.
— Да, — она посмотрела в мою сторону, и я понял, что она знала — я здесь. — Он спит ещё.
— Передавай привет, — сказал Дамир. — И берегите себя.
— Передам, — она улыбнулась. — И вы берегите. Арию целуй, Айдена. Мари скажи, что я позвоню.
— Хорошо, — сказал Дамир. — Мы скучаем.
— Я тоже скучаю, — она сказала. — Пока.
Она положила телефон, повернулась ко мне. Её глаза были ещё красными, но уже не такими опухшими, как ночью. Она улыбнулась — слабо, едва заметно, но это была улыбка.
— Доброе утро, — она сказала.
— Доброе, — я подошёл, сел рядом.
Котёнок поднял голову от чашки, посмотрел на меня жёлтыми глазами, облизал молоко с носа. Потом спрыгнул со стола, пробежал в гостиную, запрыгнул на диван. Свернулся калачиком на подушке, засопел. Мы сидели молча. Я смотрел на неё — на её лицо, на её руки, на её живот, прикрытый моей футболкой. Солнце светило в окно, и я видел, как золотистый свет играет на её волосах, на её щеках, на её ресницах.
— Рина, Дамир знает? — я спросил. — О ребёнке?
Она замерла. Я видел, как её лицо меняется — как улыбка уступает место растерянности, а растерянность — страху.
— Нет, — она покачала головой.
— Ты не сказала ему? — я спросил.
— Боюсь, я боюсь, как он отреагирует.
— Что значит — как отреагирует? — я спросил.
— Он мой брат, — выдохнула она. — Он всегда защищал меня. Всегда был рядом. А теперь... теперь я беременна.
— И что? — я не понял.
— А вдруг он разозлится? — она смотрела на меня. — Вдруг скажет, что мы не готовы? Что рано? Что я ещё учусь?
— Ты хочешь сказать, что он запретит тебе рожать? — я спросил.
— Нет, — она покачала головой. — Но он будет переживать. А я не хочу, чтобы он переживал.
— Рина, — я взял её за руку. — Дамир не ребёнок. Он взрослый мужчина. Он поймёт.
— А если нет? — она спросила.
— Поймёт, — я сказал. — Он любит тебя.
— Я знаю, — она кивнула. — Поэтому и боюсь.
— Чего именно? — я спросил.
— Что он посмотрит на меня по-другому, — она сказала. — Что увидит во мне не сестру, а мать. Что будет жалеть.
— Он не будет жалеть, — я сказал. — Он будет радоваться.
— Откуда ты знаешь? — она спросила.
— Потому что он сам отец, — я сказал. — Он знает, что это такое — ждать ребёнка. Он знает, как это страшно и как это радостно.
— Ты правда так думаешь? — она спросила.
— Правда, — я кивнул.
Она замолчала. Смотрела в окно, на солнце, на море. Я видел, как её лицо смягчается, как страх отступает, уступая место чему-то другому. Надежде, наверное.
— Я должна ему сказать.
— Должна, — я кивнул.
— Но не сегодня, когда вернёмся, скажу ему. Лично.
Она улыбнулась. Слабо, едва заметно, но это была улыбка. Я смотрел на неё — на её лицо, на её руки, на её живот, прикрытый моей футболкой.
— Собирайся.
— Куда? — она спросила.
— На пляж, — я сказал. — Мы не искупались ещё нормально.
— А как же вчера? — она подняла бровь.
— Вчера — это не считается, — я покачал головой. — Вчера мы были мокрые, голодные и с котом в рюкзаке.
— Это было весело, — она улыбнулась.
— Было, — я кивнул. — Но сегодня будет лучше.
Она встала, подошла к шкафу, открыла дверцу. Я смотрел, как она перебирает вещи — купальники, платья, шорты. Она достала белый купальник — маленький, почти невесомый, с тонкими бретельками и глубоким вырезом. Она сняла мою футболку. Я смотрел, как ткань скользит по её плечам, по груди, по животу. Она осталась в белье — хлопковом, белом, с маленьким бантиком между грудью. Я смотрел на неё — на её тело, на её кожу, на её живот, ещё плоский.
Она надела купальник. Медленно, не торопясь, будто дразнила меня. Белая ткань облегала её тело, подчёркивала каждый изгиб. Я смотрел, как бретельки ложатся на её плечи, как вырез открывает грудь, как ткань спускается к бёдрам.
— Красиво, — я сказал.
Она подошла к зеркалу, посмотрела на себя. Поправила бретельки, расправила ткань на бёдрах. Я видел её отражение — её лицо, её тело, её улыбку. Она была красивой. Даже такой — с красными глазами, с тёмными кругами под ними. Может, особенно такой. Она достала зелёный сарафан. Короткий, лёгкий, почти невесомый. Ткань — мягкая, струящаяся, цвета молодой листвы. Она надела его поверх купальника, завязала пояс. Волосы распустила, и они упали на плечи, на спину, на грудь.
— Пойдём, — я взял её за руку.
— А Милкивей? — она спросила.
— Милкивей поспит, — я кивнул на диван, где котёнок свернулся калачиком. — Он устал.
— Или просто объелся, — она улыбнулась.
— И то, и другое, — я кивнул.
Мы вышли из номера. Я держал её за руку, и она шла рядом, иногда сжимала мои пальцы. Лифт спустил нас вниз, мы прошли через холл. Портье кивнул, пожелал хорошего дня.
— Хорошего дня, — ответил я.
Мы вышли на улицу. Солнце было ярким, жёлтым, почти оранжевым. Воздух пах морем, солью, тимьяном. Рина смотрела по сторонам, улыбалась.
— Ты взяла одеяло? — я спросил.
— Взяла, — она похлопала по сумке, которая висела у неё на плече. — Большое, мягкое.
— А полотенца? — я спросил.
— Ты взял, — она сказала. — Я видела.
Мы пошли к пляжу. Дорога вилась между белых домов, и я смотрел на синие купола церквей, на бугенвиллию, которая свисала с балконов, на море, которое виднелось вдали. Рина шла рядом, держала меня за руку, и я чувствовал, как её пальцы сжимают мои.
— Красиво, — она прошептала.
— Да, — я кивнул. — Очень.
— Я никогда не видела такого моря, — она сказала. — Синего, как...
— Как что? — я спросил.
— Как сон, — она сказала. — Как будто его не существует.
— Существует, — я сказал. — Ты здесь. Ты видишь.
— Я вижу, — она кивнула.
Мы вышли на пляж. Песок был чёрным, мелким, горячим. Людей было немного — несколько пар, дети с ведёрками, мужчина, который читал книгу под зонтиком. Вода была спокойной, почти неподвижной, и солнце отражалось в ней, разбиваясь на тысячи маленьких бликов.
— Иди сюда, — я показал на место у кромки воды, где песок был влажным и прохладным.
Она подошла, остановилась. Я расстелил одеяло — большое, белое, мягкое. Рина сняла сумку, положила на край. Потом сняла платье. Медленно. Не торопясь. Зелёная ткань скользнула по её плечам, по груди, по бёдрам. Упала на песок. Она осталась в белом купальнике — маленьком, почти невесомом, с тонкими бретельками и глубоким вырезом.
Я смотрел, как ветер играет с её волосами, как солнце целует её плечи, как она снимает босоножки, ставит их на край одеяла.
— Идём? — она спросила.
— Идём, — я кивнул.
Она побежала к воде. Быстро, легко, будто не было вчерашней усталости, будто не было слёз, будто не было страха. Я смотрел, как её ноги оставляют следы на чёрном песке, как вода поднимается до щиколоток, до колен, до бёдер.
Мы плавали до обеда. Вода была тёплой, спокойной, и она смеялась, когда волны накатывали на неё, когда я ловил её за талию и кружил, когда мы целовались под водой и выныривали, чтобы вдохнуть. Потом мы пошли гулять по Санторини — по узким улочкам, мимо белых домиков с синими куполами, мимо маленьких церквей и старых олив. Рина смотрела по сторонам, улыбалась, фотографировала всё подряд — цветы, кошек, море, меня. Я смотрел на неё и думал о том, что она счастлива. По-настоящему. Впервые за долгое время.
А теперь мы сидели в отеле. Солнце уже клонилось к закату, и комната наполнилась золотистым светом — тёплым, густым, как мёд. Чемоданы были собраны, билеты лежали на столе, и Милкивей спал на диване, свернувшись калачиком на белом полотенце. Рина сидела рядом, гладила его по спинке, и я видел, как её лицо темнеет, как грусть затягивает её, как она пытается справиться с тем, что не знает, как.
— Киран, — она позвала. — Что мы будем с ним делать? — она кивнула на котёнка.
— Я сейчас, — я сказал. — Мне нужно переодеться.
Я отошёл в спальню, закрыл дверь. Достал телефон, нашёл номер Алексиса. Нажал вызов. Гудки — один, два, три.
— Киран! — голос Алексиса был бодрым, тёплым, таким же, как в тот вечер, когда мы ужинали в их доме. — Рад слышать! Как вы? Как Рина?
— Здравствуйте, — я сказал. — У нас всё хорошо. Мы сегодня вечером вылетаем.
— Уже? — он огорчился. — А мы надеялись увидеться ещё раз.
— В следующий раз, — я сказал. — Обязательно.
— Что-то случилось? — он спросил, и в его голосе появилось беспокойство. — Ты звонишь не просто так.
— Вы правы, — я кивнул. — Мне нужна ваша помощь.
— Говори, — он сказал.
Я рассказал. О котёнке, которого мы нашли на пляже, о ране на ухе, о двух больших котах, которые гнались за ним. О том, как Рина плакала, потому что мы не могли его забрать. О документах, прививках, чипе, о том, что у нас нет времени.
— Она беременна, — я сказал. — И она очень расстроится, если мы оставим его здесь.
— Беременна? — Алексис замолчал. Я слышал, как он дышит — тяжело, прерывисто, будто переваривал новость.
— Да, — я сказал. — Шесть недель.
— Киран, — его голос стал мягче, теплее. — Это замечательная новость. Я рад за вас. Поздравь Рину от нас с Еленой.
— Спасибо, — я сказал. — Но дело в котёнке...
— Я понял, — он перебил. — Ты хочешь, чтобы мы присмотрели за ним, пока вы не решите вопросы с документами?
— Да, — я выдохнул. — Если вас не затруднит.
— Не затруднит, — он сказал. — Елена будет рада. Она любит кошек.
— Вы уверены? — я спросил.
— Уверен, — он сказал. — Привозите вашего кота. Мы присмотрим за ним. Сколько нужно.
— Спасибо, — я сказал. — Я не знаю, как вас благодарить.
— Не благодари, — он сказал. — Ты хороший человек, Киран. И Рина — хорошая девушка. Мы рады помочь.
— Я позвоню, когда решу вопросы с документами, — я сказал.
— Звони, — он сказал. — И берегите себя. И ребёнка.
— Обязательно, — я сказал.
Я положил телефон. Постоял секунду, смотря на своё отражение в зеркале. Потом вышел из спальни. Рина сидела на диване, гладила котёнка. Её глаза были красными — она снова плакала. Я подошёл, сел рядом, взял её за руку.
— Всё будет хорошо, — я сказал.
— Как? — она смотрела на меня. — Мы не можем его забрать.
— Можем, — я сказал. — Не сейчас. Но потом.
— Что ты придумал? — она спросила.
— Я позвонил Алексису, — я сказал. — Он согласился присмотреть за Милкивеем, пока мы не сделаем документы.
— Правда? — она не верила.
— Правда, — я кивнул. — Елена любит кошек. Они будут рады.
— Киран... — она прошептала.
— Он сказал, чтобы мы привозили кота, — я сказал. — И что они присмотрят за ним. Сколько нужно.
Она смотрела на меня. Долго. Я видел, как её лицо смягчается, как страх отступает, уступая место чему-то другому. Облегчению, наверное. Она выдохнула. Глубоко, шумно, будто выдохнула весь страх, который копился в ней с той самой ночи, когда мы нашли котёнка. Потом посмотрела на Милкивея — он спал на диване, свернувшись калачиком, и его маленькое серое тело поднималось и опускалось в такт дыханию.
— Нам нужно купить ему корм, — сказала она.
— Корм? — я поднял бровь.
— Да, — она кивнула. — И миску. И наполнитель для лотка. И игрушки.
— У нас есть корм, — я сказал. — Ты взяла с собой.
— Этого мало, — она покачала головой. — Ему нужно больше. На несколько дней. Или недель.
— Рина, — я взял её за руку. — Алексис и Елена — взрослые люди. Они знают, как заботиться о кошках.
— Но он маленький, — она сказала. — Ему нужно специальное питание.
— Ты права, — я кивнул. — Тогда поедем в зоомагазин.
— Прямо сейчас? — она спросила.
— Прямо сейчас, — я сказал. — У нас есть время.
— А Милкивей? — она посмотрела на котёнка.
— Милкивей поедет с нами, — я сказал. — Мы купим всё, что нужно, и поедем к Алексису.
— Ты уверен, что они не против? — она снова спросила.
— Уверен, — я сказал. — Я позвоню им, когда будем готовы.
Она кивнула, встала с дивана, подошла к котёнку. Осторожно, чтобы не разбудить, взяла его на руки. Он завозился, открыл глаза, посмотрел на неё жёлтыми глазами, пискнул.
— Мы купим тебе корм, — прошептала она. — И миску. И игрушки. Всё, что нужно.
Котёнок замурлыкал. Она прижала его к груди, поцеловала в макушку.
РЕБЯТКИ, как вам глава?
Я так сильно СОСКУЧИЛАСЬ за это время 🥹Если понравилась — не забудьте поставить ЗВЁЗДОЧКУ и оставить КОММЕНТАРИЙ, я обожаю их читать! А ещё жду вас в своём телеграм-канале Кира Минаевская — можете найти его через поиск в тг или по ССЫЛКЕ в описании моего Профиля на Ватпаде.
Люблю вас 💛