Глава двадцать три
Dying to love — Bad Omens
Comedown — Toby Hobart
Nonstop romance — Mareux
РИНА
Я держала Милкивея в руках. Маленького, серого, тёплого, с розовым пластырем на ухе, который я сама наклеила сегодня утром. Он спал — доверчиво, беззащитно, уткнувшись носом в мою ладонь. Его маленькие лапки подрагивали во сне, будто он всё ещё бежал от тех больших котов, будто всё ещё боялся.
Но здесь, в этом доме с белыми стенами и синими ставнями, здесь было безопасно.
— Он такой маленький, — сказала Елена, стоя рядом со мной. Её голос был тихим, тёплым, как свежее молоко. Она смотрела на Милкивея с такой нежностью, что у меня сердце замирало. — Сколько ему, вы думаете?
— Месяца два, наверное, — я провела пальцем по его спинке. — Не больше.
— Два месяца, — Алексис покачал головой. — И уже такой боец. С двумя взрослыми котами дрался.
— Он не дрался, — я улыбнулась. — Он убегал.
— Убегать — это тоже борьба, — сказал Алексис. — За жизнь. За то, чтобы выжить.
Я смотрела на Милкивея. Он спал, и я видела, как его бока поднимаются и опускаются, как хвост обвивает его маленькое тело, как усы подрагивают. Он был таким хрупким. Таким беззащитным. Таким похожим на меня — на ту меня, которая боялась, что останется одна. Которая врала, потому что не знала, как сказать правду. Которая убегала, потому что боялась, что её бросят первой.
— Я не хочу его оставлять, — сказала я, и голос мой дрогнул.
Елена взяла меня за руку. Её пальцы были тёплыми, сухими, уверенными. Пальцы матери, которая держала не одного ребёнка, не одного котёнка, не одну душу, которая нуждалась в защите.
— Мы присмотрим за ним, — сказала она. — Как за своим. Обещаю.
— Он не привык к вам, — я покачала головой. — Он будет бояться. Будет прятаться. Будет плакать по ночам.
— Все котята плачут по ночам, — сказала Елена. — Моя Маруся, когда я нашла её, три ночи подряд кричала так, что соседи стучали в стены. А теперь она спит на моей подушке и не даёт мне встать по утрам.
— Правда? — я посмотрела на неё.
— Правда, — она улыбнулась. — Кошки — они как дети. Им нужно время. И терпение. И любовь.
— У нас есть всё это, — сказал Алексис. — Не переживай, Рина. Мы не отдадим его никому. Даже если вы решите, что не сможете забрать его — он останется у нас.
— Нет, — я покачала головой. — Мы заберём его. Обязательно. Я не могу... я не могу его бросить.
— Ты и не бросаешь, — сказал Киран. Он стоял позади меня, и я чувствовала его руку на своей талии — тёплую, тяжёлую, успокаивающую. — Ты оставляешь его у друзей. На время.
— На время, — повторила я.
— На столько, сколько нужно, — сказал Алексис. — Неделя, две, месяц. Мы никуда не спешим.
Я смотрела на Милкивея. Он открыл глаза — жёлтые, с вертикальными зрачками, которые расширились, когда он увидел меня. Он пискнул — тихо, жалобно, будто спрашивал: ты уходишь? ты оставляешь меня?
— Я вернусь, — сказала я, и слёзы потекли по моим щекам. — Я обещаю. Я вернусь за тобой.
— Рина, — Киран сжал мою талию. — Всё будет хорошо.
— Я знаю, — я выдохнула. — Я знаю. Просто...
— Просто тяжело, — закончил за меня Алексис. — Мы понимаем.
Я поцеловала Милкивея в макушку. Его шёрстка пахла морем и молоком и чем-то ещё — детством, наверное. Тем, что мы все теряем, когда вырастаем. Тем, что я пыталась сохранить, когда врала Кирану о беременности. Тем, что он пытался защитить, когда молчал вместо того, чтобы кричать.
— Держите, — я протянула котёнка Елене.
Она взяла его осторожно, бережно, будто он был сделан из стекла. Милкивей завозился, открыл глаза, посмотрел на неё — сначала испуганно, с прижатыми ушами, потом любопытно, с вытянутой шеей. Он принюхался, лизнул её палец.
— Он вас принял, — я улыбнулась сквозь слёзы.
— Похоже на то, — Елена улыбнулась в ответ. — Иди сюда, маленький. Я покажу тебе твой новый дом.
Она понесла его в гостиную, где на диване лежала мягкая подушка, а на полу стояла миска с водой и маленький лоток с наполнителем — мы купили всё это сегодня в зоомагазине, потратив последний час перед вылетом. Корм, игрушки, миски, наполнитель, переноска — всё, что нужно, чтобы маленькое серое создание чувствовало себя в безопасности.
— Спасибо вам, — сказала я, поворачиваясь к Алексису. — Я не знаю, как...
— Не надо, — он поднял руку. — Ты уже сказала. Мы рады помочь.
— Я позвоню, — сказал Киран. — Как только решу вопросы с документами.
— Звони, — Алексис кивнул. — В любое время.
— Нам пора, — сказал Киран, и я почувствовала, как его рука сжимает мою. — Самолёт через три часа.
— Да, — я кивнула. — Пора.
Я посмотрела в сторону гостиной, где Елена сидела на диване с Милкивеем на руках. Он уже не дрожал — свернулся калачиком у неё на коленях, закрыл глаза, засопел. Елена гладила его по спинке и что-то шептала — тихо, нежно, на греческом, которого я не понимала, но который звучал как колыбельная.
— Он будет в порядке, — сказал Алексис, проследив за моим взглядом. — Обещаю.
— Я знаю, — я выдохнула. — Просто...
— Просто ты уже любишь его, — закончил он. — Как мать.
— Да, — я кивнула. — Как мать.
Я посмотрела на свой живот, зная что там теперь — ребёнок. Наш ребёнок. Который уже живёт внутри меня. Который бьётся сердцем в такт моему сердцу. Который зависит от меня. От того, смогу ли я быть матерью. Смогу ли не повторить ошибок своей матери. Смогу ли любить так, чтобы не сделать больно.
Я не знала. Я ничего не знала.
— Берегите себя, — сказал Алексис, обнимая меня. — И ребёнка.
— Спасибо, — я прижалась к нему на секунду, чувствуя тепло его тела, запах табака и оливкового масла — такой греческий, такой домашний, такой настоящий.
Он отпустил меня, повернулся к Кирану. Они обменялись рукопожатием — крепким, мужским, без лишних слов.
— Ты хороший человек, Киран, — сказал Алексис. — Я знал это с первой минуты, как увидел тебя.
— Спасибо, — Киран кивнул. — Вы тоже.
— Береги её, — Алексис посмотрел на меня. — И себя. И малыша.
— Обязательно, — Киран сказал, и его голос был твёрдым, как камень.
Елена подошла к нам. Милкивей спал у неё на руках, и она держала его так осторожно, будто он был самым драгоценным существом на земле.
— Он будет скучать, — сказала она, глядя на меня.
— Я тоже, — я провела пальцем по его спинке в последний раз. — Но я вернусь. Обязательно.
— Мы будем ждать, — сказала Елена. — И ты, когда родишь, приезжай с ребёнком. Покажешь ему Санторини.
— Обязательно, — я улыбнулась сквозь слёзы. — Я покажу ему море. И кошек. И белые домики с синими куполами.
— Нам пора, — сказал Киран, и я почувствовала, как время сжимается, как секунды превращаются в минуты, а минуты — в часы, которых у нас почти не осталось.
— Да, — я кивнула. — Пора.
Я поцеловала Милкивея в последний раз — в его маленькую серую макушку, пахнущую молоком и морем. Он завозился во сне, пискнул, но не проснулся. Только прижался к Елениной груди, будто уже чувствовал, что она — его защита. Его новый дом. Его временное убежище.
— До свидания, маленький, — прошептала я. — Я вернусь.
Мы вышли из дома. Солнце уже садилось, и небо было розовым, оранжевым, фиолетовым — таким, какое бывает только на Санторини, только в конце лета, только когда ты уезжаешь и не знаешь, вернёшься ли когда-нибудь. Я села в такси. Киран — рядом. Он взял меня за руку, и я чувствовала, как его пальцы сжимают мои — крепко, уверенно, будто он боялся, что я могу исчезнуть.
— Ты как? — спросил он.
— Нормально, — я выдохнула. — Грустно. Но нормально.
— Он будет в порядке, — сказал Киран. — Алексис и Елена — хорошие люди.
— Я знаю, — я кивнула. — Я просто... я уже привыкла к нему. За один день.
— Я заметил, — он усмехнулся.
— Ты смеёшься надо мной? — я посмотрела на него.
— Немного, — он сказал. — Но в хорошем смысле.
— В каком? — я спросила.
— В том, что ты — хороший человек, Рина, — он посмотрел на меня. — Ты нашла котёнка на пляже, который плакал от страха, и ты не прошла мимо. Ты взяла его на руки. Ты согрела его. Ты дала ему имя.
— Милкивей, — я улыбнулась. — Потому что он маленький и серый.
— И сладкий, — добавил Киран. — Как шоколадка.
— Как шоколадка, — повторила я.
Такси тронулось. Я смотрела в окно на белые домики с синими куполами, на бугенвиллию, которая свисала с балконов, на море, которое становилось всё дальше и дальше. Я думала о Милкивее — о том, как он проснётся ночью в незнакомом доме и не поймёт, где я. Как он будет искать меня своим маленьким носом, как будет пищать, как будет дрожать.
А я — я буду в самолёте, летящем домой, к Дамиру, к Арие, к Айдену, к Мари, к Милке — нашей кошке, которая, наверное, даже не заметила, что мы уезжали. Я так соскучилась по ней.
— Я люблю тебя, — сказал Киран.
Я повернулась к нему. Его глаза были тёмными, серьёзными, и я видела в них что-то новое — не страх, не сомнение. Решимость, наверное. Или надежду.
— Я тоже люблю тебя, — сказала я.
Он поцеловал меня — нежно, осторожно, будто боялся сделать больно. Я чувствовала, как его губы касаются моих, как его рука скользит по моей щеке, как его пальцы гладят мои волосы. И в этом поцелуе было всё — обещание, которое он дал мне на пляже; страх, который он прятал так долго; надежда, которую я почти потеряла.
— Мы справимся, — сказал он, отрываясь от моих губ.
— Справимся, — я кивнула.
— С ребёнком, — он положил руку на мой живот. — С котом. С документами. С Дамиром. С Мари. Со всем.
— Со всем, — повторила я.
— Ты не одна, — он сказал. — Никогда больше не будешь одна.
— Я знаю, — я прижалась к нему, чувствуя, как его сердце бьётся — ровно, спокойно, уверенно. — Я знаю.
Такси ехало по извилистым дорогам Санторини, и я смотрела на закат — розовый, оранжевый, фиолетовый, такой красивый, что у меня перехватывало дыхание. Я думала о том, что это не конец. Это начало. Начало чего-то нового. Чего-то страшного. Чего-то прекрасного.
— Ты спишь? — спросил Киран.
— Нет, — я покачала головой, не отрывая взгляда от окна. — Просто смотрю.
— На что?
— На всё, — я провела пальцем по стеклу, будто пыталась поймать ускользающий свет. — На море. На дома. На закат. Я хочу запомнить это.
— Запомнишь, — он сжал мою руку. — Мы ещё вернёмся.
— Ты правда так думаешь?
— Правда, — он кивнул. — Ради Милкивея. Ради того, чтобы показать ребёнку это место.
Я повернулась к нему. В полумраке такси его лицо казалось высеченным из камня — резкие скулы, твёрдая линия челюсти, тёмные глаза, которые смотрели на меня с такой серьёзностью, что у меня сердце замирало. Но в уголках его губ пряталась улыбка — та самая, которую я видела только тогда, когда он был по-настоящему счастлив.
— Ты изменился, — сказала я.
— В каком смысле?
— Ты стал чаще улыбаться, — я коснулась его щеки. — Раньше ты смотрел на мир так, будто он должен тебе деньги.
— А теперь? — он поднял бровь.
— А теперь ты смотришь так, будто мир тебе должен что-то хорошее, — я улыбнулась. — И ты готов это получить.
— Может быть, — он пожал плечами. — А может, это ты на меня так действуешь.
— Я? — я удивилась.
— Ты, — он кивнул. — Ты и ребёнок. И этот чёртов кот, который спит сейчас на руках у греческой женщины, которую мы знаем всего несколько дней.
— Ты ревнуешь к коту? — я рассмеялась.
— Немного, — он сказал, и в его голосе послышались смешливые нотки. — Ты его целовала больше, чем меня сегодня.
— Потому что он маленький и беззащитный, — я защищалась. — А ты большой и сильный.
— И мне тоже нужны поцелуи, — он наклонился ко мне.
— Ты просишь поцелуи? — я притворно удивилась. — Киран, который всегда говорит, что не умеет просить?
— Учусь, — он сказал. — Ради тебя.
Я поцеловала его — в губы, в щёку, в нос, в лоб. Целовала каждую часть его лица, как делала это с Милкивеем, и он смеялся — тихо, счастливо, прижимая меня к себе.
Такси свернуло на дорогу к аэропорту. Я узнала это место — мы проезжали здесь, когда только прилетели. Тогда всё было другим — я была другой. Я врала Кирану, прятала от него правду о беременности, боялась, что он уйдёт, когда узнает. А теперь... теперь он знал. И он не ушёл. Он был здесь. Рядом. Держал меня за руку и смотрел на закат, который медленно угасал за горизонтом, превращая розовый в лиловый, а лиловый — в глубокий синий.
— Красиво, — прошептала я.
— Что? — он не понял.
— Всё, — я обвела рукой горизонт. — Небо. Море. Остров. Ты. Я. То, что мы здесь. То, что мы вместе.
— Ты стала сентиментальной, — заметил он, но в его голосе не было насмешки. Только нежность.
— Это беременность, — я пожала плечами. — Гормоны.
Я посмотрела на него. В полумраке салона его лицо казалось высеченным из тёплого камня — мягкие тени, чёткие линии, губы, которые только что целовали меня так, будто мы прощались навсегда.
Такси замедлило ход, сворачивая к терминалу. Я увидела вывеску аэропорта — белую на синем, такую же, как и везде на этом острове. Внутри зажглось что-то ноющее — не боль, нет. Тоска. Лёгкая, почти приятная, как воспоминание о чём-то хорошем, что уже закончилось, но оставило после себя тёплый след.
— Приехали, — сказал водитель, останавливаясь у тротуара.
— Спасибо, — Киран достал кошелёк, расплатился, добавил щедрые чаевые — я видела, как водитель улыбнулся, глядя на купюры.
Мы вышли из машины. Воздух был тёплым, но уже не таким, как днём — в нём чувствовалась вечерняя прохлада, обещание ночи, которая скоро накроет этот остров своим чёрным бархатным покрывалом. Я посмотрела на небо — теперь оно было тёмно-синим, почти чёрным, и на нём уже зажглись первые звёзды.
— Я хочу сувениры, — сказала я, пока Киран открывал багажник.
— Что? — он обернулся ко мне, держа в руках чемодан.
— Сувениры, — повторила я. — Мы не купили ничего, кроме магнитов.
— У нас есть магнит, — напомнил он.
— Один магнит, — я фыркнула. — На троих.
— На троих? — он поднял бровь.
— На меня, на тебя и на ребёнка, — я сказала, положив руку на живот. — Ему тоже нужно что-то на память о Санторини.
— Ему будет семь недель, — Киран поставил чемодан на тележку. — Он ничего не запомнит.
— Запомнит, — я упрямо покачала головой. — В крови. В клетках. В том, как я чувствовала себя здесь. В том, как мы были счастливы.
Он посмотрел на меня долгим взглядом. Тем самым, от которого у меня подкашивались колени — серьёзным, глубоким, будто он видел меня не только снаружи, но и изнутри.
— Хорошо, — сказал он наконец. — Пойдём купим сувениры. Но быстро. У нас час до посадки.
— Быстро, — согласилась я. — Обещаю.
Мы зашли в здание аэропорта. Киран поставил тележку с чемоданами у стены, взял рюкзак на плечо и протянул мне руку.
— Идём, — я взяла его за руку.
Магазинчик был маленьким — несколько стеллажей с магнитами, открытками, керамическими тарелками, футболками с надписью «Santorini» и игрушечными осликами, которые были такими милыми, что у меня сердце замирало. Я сразу направилась к стеллажу с керамикой — там стояли маленькие тарелочки с синими куполами и белыми домиками, такие же, как та, в которую мы насыпали корм для Милкивея.
— Вот, — я взяла одну тарелочку, повертела в руках. — Поставим на полку в гостиной.
— У нас уже есть такая, — напомнил Киран.
— Эта другая, — я сказала. — На ней кошка.
Он присмотрелся. Действительно, на краю тарелки была нарисована маленькая серая кошка, которая сидела на крыше и смотрела на море.
— Милкивей, — сказал он, и в его голосе послышалась улыбка.
— Милкивей, — подтвердила я. — Берём.
Я положила тарелку в корзинку, которую взяла у входа. Потом добавила ещё одну — с осликом, для Ари, и третью — с рыбацкой лодкой, для Дамира. Он любил море. Любил лодки. Любил всё, что связано с водой.
— Рина, — Киран стоял у стеллажа с мягкими игрушками. — Посмотри.
Я подошла. Он держал в руках маленького серого котёнка — плюшевого, с жёлтыми глазами и розовым носом. Точь-в-точь наш Милкивей, только без пластыря на ухе и с пушистым хвостом, который смешно торчал вверх.
— О боже, — я выдохнула. — Он идеальный.
— Купим? — спросил Киран.
— Конечно, купим, — я взяла игрушку, прижала к груди. — Ребёнку. На память о том, как мы нашли Милкивея.
— Ребёнку, — повторил Киран, и я заметила, как его глаза потеплели при этом слове.
Я положила котёнка в корзинку. Потом добавила ещё несколько магнитов — для Мари, для Айдена, для Милки. И ещё один — для нас с Кираном. С надписью «Santorini» и датой, которую я запомню навсегда.
— Всё? — спросил Киран, когда я остановилась у стеллажа с открытками.
— Почти, — я перебирала открытки, ища ту, на которой был закат — розовый, оранжевый, фиолетовый, такой же, как сегодня. — Ещё минуту.
— Ты говорила быстро, — напомнил он.
— Я женщина, — я сказала, не оборачиваясь. — Быстро для меня — это пятнадцать минут.
— Пятнадцать? — он усмехнулся. — Ты уложилась в десять.
— Значит, я молодец, — я нашла нужную открытку и добавила её в корзинку.
На кассе стояла женщина с тёмными волосами и тёплой улыбкой. Она пересчитала наши покупки, упаковала их в пакет с синим куполом и сказала что-то по-гречески — наверное, «спасибо» или «хорошего полёта».
— Ευχαριστώ, — сказала я, вспомнив слово, которое выучила в первый день.
— Παρακαλώ, — она улыбнулась шире.
Мы вышли из магазинчика. Киран нёс пакет с сувенирами в одной руке, а другой держал меня за руку. Я чувствовала, как его пальцы переплетаются с моими, как большой палец гладит мою ладонь — нежно, почти машинально, будто он сам не замечал этого движения.
— Орехи, — сказала я, остановившись.
— Что? — Киран обернулся.
— Орехи, — повторила я, но тут же замерла, потому что мой нос уловил кое-что другое. Что-то более важное. Что-то, от чего у меня потекли слюнки, а желудок сделал кульбит. — Нет. Не орехи.
— Что значит не орехи? Ты же хотела орехи.
— Я хотела орехи минуту назад, — я потянула его за руку в противоположную сторону от киоска. — А теперь я хочу кое-что другое.
— Рина, у нас сорок минут до посадки, — напомнил он, но послушно пошёл за мной.
— Успеем, — бросила я через плечо.
Я вела его через зону вылета, лавируя между чемоданами и людьми, которые тоже куда-то спешили. Мой нос работал как радар — он уловил этот запах ещё в магазинчике, но тогда я не придала ему значения. А теперь... теперь я не могла думать ни о чём другом.
Запах свежей выпечки. Сдобной, маслянистой, с корицей и чем-то ещё — может быть, мёдом, может быть, апельсиновой цедрой. Запах, который обещал тепло, уют и что-то такое домашнее, что у меня защипало в глазах.
— Ты куда? — Киран едва поспевал за мной.
— Туда, — я показала на маленькую пекарню в углу зоны вылета.
Вывеска была скромной — «Μπουγάτσα» — и под ней, мелкими буквами, объяснение на английском: «Traditional Santorini pastry». Я не знала, что такое бугатса, но мне было всё равно.
Я хотела это. Прямо сейчас. Немедленно.
— Пекарня? — Киран поднял бровь. — Ты хочешь булочку?
— Я хочу ту булочку, — я показала пальцем на витрину.
Внутри, на керамических тарелках, лежали пирожные. Не такие, как везде. Не сухие коржи с кремом и не слоёные трубочки с заварным. Другие. Они выглядели так, будто их делали вручную — неровные края, золотистая корочка, посыпанная сахарной пудрой и корицей. Внутри, сквозь тонкий слой теста, просвечивала начинка — кремовая, белая, похожая на заварную, но более плотную.
— Что это? — спросил Киран, наклоняясь к витрине.
— Бугатса, — прочитала я. — Традиционный санторинский пирог.
— Пирог? — он скептически посмотрел на маленькое пирожное, которое помещалось на ладони.
— Не придирайся к словам, — я уже открывала кошелёк. — Я хочу две.
— Две? — он усмехнулся. — Одной тебе мало?
— Одну — мне, — я сказала. — Вторую — ребёнку.
— Ребёнку шесть недель, — напомнил он. — Он не ест булочки.
— Он ест через меня, — я сказала. — А значит, он хочет две. Потому что я хочу две.
Продавщица — молодая девушка с косичками и в белом фартуке — улыбнулась нам. Она говорила по-английски с таким милым акцентом, что каждое слово звучало как песня.
— Бугатса? — спросила она. — С заварным кремом? Или с сыром?
— С кремом, — сказала я одновременно с Кираном.
Мы переглянулись. Он улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у меня подкашивались колени.
— Две, пожалуйста, — сказал Киран. — И кофе. Один американо. И...
— Мне сок, — перебила я. — Апельсиновый. Свежевыжатый.
— Ты уверена? — он посмотрел на меня. — Кофеин...
— Врач сказал, что можно, — я пожала плечами. — Но я хочу сок. Организм просит витамины.
— Организм просит булочку с кремом, — усмехнулся он.
— И витамины, — добавила я.
Продавщица упаковала бугатсы в маленькие бумажные пакеты — крафтовые, с синей печатью и рисунком белого домика. Кофе и сок — в картонные стаканчики с крышками, чтобы не расплескать в самолёте.
Мы отошли от пекарни. Я держала в руках тёплый бумажный пакет, из которого пахло так, что у меня кружилась голова — ваниль, масло, корица, что-то ещё, неуловимое, как воспоминание о детстве, которого у меня не было.
— Хочешь попробовать сейчас? — спросил Киран.
— Нет, — я покачала головой. — В самолёте. Чтобы было, чем заняться.
— Ты будешь есть булочку в самолёте?
— А что такого? — я подняла на него глаза. — Это Санторини. Я хочу растянуть удовольствие.
— Ты невыносима, — сказал он, но в его голосе была только нежность.
— Объявляется посадка на рейс до Белграда, — раздался голос из динамиков. Сначала по-гречески, потом по-английски, потом — с ужасным акцентом — по-русски.
— Нас зовут, — сказал Киран.
— Идём, — я взяла его за руку.
Мы подошли к тележке с чемоданами. Киран взялся за ручку, и мы двинулись к выходу на посадку. Людей было немного — вечерний рейс, туристы, которые, как и мы, провели на острове несколько дней и теперь возвращались домой с загаром на лицах и сувенирами в чемоданах.
— Билеты, пожалуйста, — девушка в форме авиакомпании улыбнулась нам.
Киран протянул посадочные. Она проверила их, оторвала контрольные корешки и вернула нам.
— Хорошего полёта, — сказала она.
— Спасибо, — мы прошли к трапу.
Я шла медленно, держа в одной руке пакет с бугатсой, в другой — апельсиновый сок. Киран нёс рюкзак на одном плече, а второй рукой вёл тележку с чемоданами. Мы выглядели как обычная пара — уставшая, счастливая, слегка растрёпанная после отпуска.
— Ты не жалеешь? — спросила я, когда мы поднимались по трапу.
— О чём? — он не понял.
— О том, что приехал сюда, — я сказала. — О том, что всё так... вышло.
— Ты о беременности? — тихо спросил он.
— Обо всём, — я сказала. — О ребёнке. О Милкивее. О том, что мы чуть не расстались на пляже.
— Я не жалею, — сказал он, и его голос был твёрдым, как скалы, которые мы видели на Санторини. — Ни о чём. Потому что это привело меня сюда. К тебе.
Я поцеловала его — прямо на трапе, под звёздами, которые уже зажглись над Санторини, под тёплым ветром, который дул с моря, под взглядами пассажиров, которые проходили мимо с улыбками.
— Вы задерживаете очередь, — сказал мужчина сзади, но в его голосе не было злости — только лёгкая насмешка.
— Простите, — Киран отстранился, взял меня за руку. — Идём.
Мы зашли в самолёт. Нашли свои места — у окна, как я и хотела. Киран помог мне сесть, положил рюкзак наверх, поставил пакет с сувенирами и бугатсой под сиденье. Апельсиновый сок я держала в руке — не хотела расставаться с ним даже на секунду.
— Удобно? — спросил он.
— Да, — я кивнула. — Очень.
Он сел рядом. Взял меня за руку. Я чувствовала, как его пальцы сжимают мои — крепко, уверенно, будто он боялся, что я могу исчезнуть.
— Ты как? — спросила я.
— Нормально, — он сказал. — Немного устал. Немного грустно.
— Из-за Милкивея? — я спросила.
— Из-за всего, — он сказал. — Из-за того, что мы уезжаем. Из-за того, что оставляем его. Из-за того, что не знаем, когда вернёмся.
— Мы вернёмся, — я сказала. — Обязательно.
— Ты правда так думаешь? — он посмотрел на меня.
— Правда, — я кивнула. — Ради Милкивея.
Он улыбнулся — слабо, едва заметно, но это была улыбка.
Самолёт начал выруливать на взлётную полосу. Двигатели загудели, и я почувствовала вибрацию — лёгкую, почти незаметную, но такую реальную. Я открыла пакет с бугатсой — бумага хрустнула, и запах ванили и корицы ударил в нос с такой силой, что у меня закружилась голова.
— Ты правда будешь есть её сейчас? — спросил Киран.
— А что такого? — я достала булочку из пакета.
Она была тёплой — должно быть, только что из печи. Золотистая корочка, посыпанная сахарной пудрой, которая уже начала таять от тепла. Я надкусила — и мир остановился.
Тесто было нежным, почти невесомым, оно таяло на языке, оставляя после себя вкус масла и ванили. Крем — густой, сладкий, с лёгкой ноткой лимона — растекался по нёбу, и я закрыла глаза, потому что это было слишком хорошо. Слишком правильно. Слишком похоже на то, что я чувствовала сейчас — счастье, смешанное с лёгкой грустью, тепло, смешанное с предвкушением.
— Ну как? — спросил Киран.
Я открыла глаза. Он смотрел на меня с таким выражением, будто я только что попробовала что-то невероятное — и, наверное, так оно и было.
— Это самое вкусное, что я ела в своей жизни, — сказала я.
— Ты так говоришь про каждую булочку, — усмехнулся Киран.
— Потому что каждая булочка — лучшая, — я откусила ещё кусочек, и крем потекла по пальцам — липкая, сладкая, пахнущая лимоном и ванилью. — Пока не появляется следующая.
— Ты неисправима, — он покачал головой, но в его глазах плясали смешинки.
Я доела вторую бугатсу. Потом вытерла руки салфеткой, которую предусмотрительно взяла в пекарне, и откинулась на спинку кресла. Сытость разливалась по телу тёплой волной, смешиваясь с усталостью, которая навалилась за этот долгий день.
— Устала? — спросил Киран.
— Очень, — я зевнула, прикрывая рот ладонью. — Но это хорошая усталость.
— Какая? — он не понял.
— Та, после которой чувствуешь, что прожил день не зря, — я сказала, уже закрывая глаза. — Что сделал что-то важное. Что спас кого-то. Что полюбил кого-то.
— Спи, — он поцеловал меня в макушку. — Я разбужу, когда будем прилетать.
— Обещаешь? — пробормотала я, проваливаясь в темноту.
— Обещаю.
Я уснула почти мгновенно — так быстро, будто кто-то щёлкнул выключателем. Сны были странными, обрывочными — море, белые домики, серый котёнок, который бежал за мной по чёрному песку, а потом превращался в маленького ребёнка с жёлтыми глазами. Я хотела взять его на руки, но он убегал, смеялся, и я не могла догнать.
— Рина, — голос Кирана пробивался сквозь сон, как солнечный свет сквозь плотные шторы. — Рина, просыпайся.
Я открыла глаза. Мир качался — не сильно, но достаточно, чтобы желудок сделал кульбит. Самолёт шёл на посадку, и в салоне уже зажгли свет.
— Что? — я прохрипела, моргая.
— Мы подлетаем к Белграду, — Киран смотрел на меня с беспокойством. — Ты бледная.
— Чувствую себя... не очень, — я провела рукой по лицу. Лоб был влажным, ладони — холодными. Тошнота подкатила к горлу внезапно, как волна во время шторма.
— Рина? — он наклонился ко мне. — Ты зелёная.
— Спасибо, ты очень подбадриваешь, — я сглотнула, пытаясь удержать то, что осталось от бугатсы внутри.
— Я сейчас, — он потянулся к рюкзаку на верхней полке, расстегнул молнию, достал бутылку воды. — Держи.
Я взяла бутылку дрожащими руками, сделала маленький глоток. Вода была прохладной, но она не помогла — тошнота только усилилась, поднимаясь откуда-то из глубины, из самого низа живота.
— Мне нужно... — я начала вставать.
— Что? — он тоже встал, пропуская меня.
— В туалет, — я сказала, и этого было достаточно.
Я пошла по проходу, держась за спинки кресел. Ноги были ватными, мир качался, и каждый шаг давался с трудом. Кто-то из пассажиров смотрел на меня с сочувствием, кто-то — с лёгким раздражением, потому что я загораживала проход.
— Вам помочь? — спросила стюардесса, молодая девушка с тёмными волосами и тёплой улыбкой.
— Нет, спасибо, — я покачала головой, но в тот же момент меня качнуло, и я схватилась за её плечо.
— Я вижу, вы не очень хорошо себя чувствуете, — она взяла меня под руку. — Пойдёмте, я провожу.
Она довела меня до туалета в хвосте самолёта, открыла дверь, помогла зайти.
— Я подожду снаружи, — сказала она. — Если что — стучите.
Я закрыла дверь, прислонилась к стене. Тошнота накатила с новой силой, и меня вывернуло — сначала остатками бугатсы, потом желчью, потом просто сухими спазмами, от которых живот сводило судорогой.
Я стояла на коленях перед унитазом, держась за холодный пластик, и думала о том, что это, наверное, самая романтичная поездка в моей жизни. Море, закаты, котёнок — и вот теперь я на коленях в туалете самолёта, и меня тошнит так, будто я выпила литр морской воды.
— Рина? — голос Кирана раздался снаружи. — Ты там?
— Я здесь, — прохрипела я. — И я в порядке.
— Ты не в порядке, — его голос был напряжённым. — Открой дверь.
— Киран, здесь тесно, — я сказала. — И там очередь.
— Мне плевать на очередь, — он сказал. — Открой.
Я вздохнула, кое-как поднялась, сполоснула лицо холодной водой, вытерла рот бумажным полотенцем. Открыла дверь.
Он стоял в проходе, бледный, с расширенными глазами. Рядом — стюардесса с аптечкой в руках. За ними — несколько пассажиров, которые смотрели с любопытством и лёгким недовольством.
— Ты меня напугала, — сказал Киран, беря меня за руку. — Я думал, ты упадёшь в обморок.
— Я в порядке, — повторила я, но голос дрожал, и это было неубедительно.
— Давайте пройдём на ваше место, — сказала стюардесса. — Я принесу вам таблетки от укачивания. Они помогают и при токсикозе.
— Откуда вы знаете? — я посмотрела на неё.
— У меня двое детей, — она улыбнулась. — Я помню эти полёты.
Киран помог мне дойти до кресла, усадил, пристегнул ремень — будто я была ребёнком, который не мог справиться сам. Я не возражала. Мне было плохо, и его забота была единственным, что удерживало меня на плаву.
Стюардесса вернулась через минуту. В руках она держала маленькую бумажную чашечку с водой и две таблетки в блистере.
— Вот, — она протянула мне. — Примите. Через пятнадцать минут станет легче.
— Спасибо, — я взяла таблетки, проглотила, запила водой.
— И ещё, — она наклонилась ко мне, понижая голос. — Если будет совсем плохо, дайте знать. Мы можем вызвать врача по прилёту.
— Не надо, — я покачала головой. — Это просто... токсикоз. Я беременна.
— Поздравляю, — она улыбнулась. — Первый триместр — самый тяжёлый. Но это пройдёт.
— Спасибо, — я улыбнулась в ответ, слабо, но искренне.
Она ушла. Киран сел рядом, взял меня за руку. Его пальцы были холодными — он волновался. Сильно. Я чувствовала это по тому, как его дыхание сбивалось, как он сжимал мою ладонь, будто боялся, что я исчезну.
— Ты как? — спросил он.
— Лучше, — я сказала. — Таблетки уже начинают действовать.
— Ты меня напугала, — повторил он. — Когда встала и пошла — у тебя лицо было белое, как бумага.
— Прости, — я коснулась его щеки. — Я не хотела тебя пугать.
— Я знаю, — он накрыл мою руку своей. — Просто... я не могу смотреть на тебя, когда тебе плохо.
— Почему?
— Потому что я ничего не могу сделать, — он сказал. — Я могу только стоять рядом и смотреть.
— Этого достаточно, — я сказала. — Ты здесь. Ты держишь меня за руку. Ты даёшь мне воду. Ты пошёл за мной в туалет, хотя там была очередь и люди смотрели.
— Мне плевать на людей, — он сказал.
— Я знаю, — я улыбнулась. — Поэтому я тебя и люблю.
Самолёт начал снижаться. Давление менялось, уши закладывало, но тошнота отступала — таблетки делали своё дело. Я смотрела в иллюминатор. Внизу зажглись огни — сначала редкие, потом всё чаще, пока они не слились в огромное светящееся полотно, которое раскинулось насколько хватало глаз.
— Белград, — сказала я, глядя на россыпь огней внизу.
Самолёт катился по взлётной полосе, постепенно сбавляя скорость. Где-то там, за иллюминатором, был наш дом. Наша кровать. Наша жизнь, которую мы оставили несколько дней назад и которая теперь ждала нас с новостями, с тайной, которую мы везли внутри — я буквально, Киран метафорически.
— Который час? — спросила я, чувствуя, как веки тяжелеют.
— Половина двенадцатого, — Киран посмотрел на часы.
— Двенадцать ночи, — я зевнула так широко, что челюсть хрустнула. — Я хочу спать. Не просто хочу — я хочу спать так, как будто не спала год.
— Ты спала в самолёте, — напомнил он.
— Это был не сон, — я покачала головой. — Это была потеря сознания от переедания булочками и укачивания.
— Ты съела две булочки, — он усмехнулся. — Это не переедание.
— Для беременной женщины — переедание, — я сказала. — Мой организм теперь работает по другим законам. Законам природы, выживания и постоянного желания спать.
Самолёт остановился. Двигатели затихли, и в салоне зажгли яркий свет — такой беспощадный после полумрака полёта, что я зажмурилась.
— Объявляется прибытие рейса из Санторини в Белград, — раздался голос из динамиков. — Пассажиров просят покинуть борт через передний трап.
— Пойдём, — Киран встал, потянулся к верхней полке за рюкзаком.
— Я не могу идти, — я сказала, не двигаясь с места. — Мои ноги отказываются меня слушаться.
— Рина, — он посмотрел на меня с той смесью нежности и раздражения, которую я знала так хорошо.
— Я серьёзно, — я сказала. — Они стали ватными. Как будто их заменили на чужие, пока я спала.
— Вставай, — он протянул мне руку. — Я помогу.
Я вздохнула, взяла его за руку и кое-как поднялась. Ноги действительно были ватными — они дрожали, когда я делала шаг, и я ухватилась за его плечо, чтобы не упасть.
— Ты в порядке? — он обеспокоенно посмотрел на меня.
— Я в порядке, — я сказала. — Просто устала. Очень. Смертельно. Я хочу лечь и не вставать неделю.
— Неделю не получится, — он сказал. — Завтра надо будет решать вопросы с документами.
— Завтра — это завтра, — я сказала. — А сегодня — сегодня я хочу спать. И есть. Но спать — в первую очередь.
Мы вышли из самолёта. Ночной воздух Белграда был прохладным — не таким тёплым, как на Санторини, но родным. Я вдохнула его полной грудью, чувствуя, как усталость смешивается с облегчением от того, что мы наконец дома.
— Ты как? — спросил Киран, когда мы шли к зданию аэропорта.
— Хорошо, — я сказала. — Правда. Тошнота прошла. Таблетки помогли.
— Слава богу, — он выдохнул.
— А ты как? — я посмотрела на него. — Ты тоже устал.
— Я в порядке, — он сказал. — Немного спал в самолёте.
Мы прошли паспортный контроль — быстро, без очередей. Сдали посадочные талоны. Забрали чемоданы с ленты — два больших, один маленький, который мы купили специально для сувениров, но так и не заполнили до конца. Киран взял тележку, погрузил всё на неё.
— Такси? — спросил он.
— Такси, — я кивнула. — И молюсь, чтобы водитель не захотел разговаривать.
— Почему?
— Потому что я не могу разговаривать, — я сказала. — Мой мозг уже спит. Тело ещё нет, но мозг — точно.
Он вызвал такси через приложение. Мы вышли на парковку, нашли машину — чёрный седан, который пах кожей и кофе. Водитель помог погрузить чемоданы, и мы сели на заднее сиденье.
— Куда едем? — спросил водитель.
Киран назвал адрес. Я откинулась на спинку, закрыла глаза. Машина тронулась, и меня укачало — не сильно, но достаточно, чтобы желудок снова напомнил о себе.
— Не спи, — сказал Киран. — Мы скоро приедем.
— Я не сплю, — пробормотала я. — Я медитирую.
Он улыбнулся.
— О том, как я люблю нашу кровать, — я сказала. — Нашу подушку. Наше одеяло. Нашу кошку, которая наверное, спит сейчас у Милли и даже не скучает по нам.
— Милка скучает, — сказал Киран. — Она просто не показывает виду.
— Она кошка, — я сказала. — Они не скучают. Они ждут, когда вернётся тот, кто их кормит.
— Ты цинична, когда устала, — заметил он.
— Я реалистка, — я сказала. — И я очень хочу спать.
Такси ехало по ночному Белграду. Я смотрела в окно на проплывающие мимо здания — знакомые, родные, но сейчас они казались какими-то чужими, будто мы вернулись в город, который когда-то знали, но забыли за несколько дней.
— Приехали, — сказал водитель через двадцать минут.
Киран расплатился, вышел из машины, открыл багажник. Я кое-как вылезла из такси, чувствуя, как ноги дрожат от усталости. Воздух был прохладным, пахло листвой и дождём — наверное, недавно прошёл.
— Помоги, — я протянула руку к чемодану.
— Иди к двери, — сказал Киран. — Я сам занесу.
— Я могу помочь, — я сказала.
— Ты можешь упасть в обморок, — он сказал. — Иди. К двери. Я сейчас.
Я не стала спорить. Пошла к дому, медленно, держась за стену, будто боялась, что земля уйдёт из-под ног.
— Дома, — сказала я.
Я подошла к нашей двери, достала ключи из кармана рюкзака.
— Давай я, — Киран взял ключи, открыл дверь.
Мы зашли.
Темнота. Тишина. Дом был пустым — не в прямом смысле, конечно. Мебель стояла на своих местах, занавески висели на окнах, на кухне тикали часы. Но Милки не было. Я почувствовала это сразу — отсутствие её тёплого маленького тела, которое обычно встречало нас у порога, тёрлось о ноги, требовало еды и внимания.
— Милки нет, — сказала я, и голос мой дрогнул.
— Ты отдала её Милли, — напомнил Киран, включая свет в прихожей. — Помнишь? Ты сказала, что Милли покормит её, пока нас нет.
— Я помню, — я сняла кроссовки, поставила их на полку. — Но я привыкла, что она встречает нас. Что она трётся о ноги. Что она мяукает, когда мы заходим.
— Она вернётся завтра, — Киран поставил чемоданы в коридоре. — Милли привезёт её утром.
— Я знаю, — я вздохнула. — Просто... дом пустой без неё.
— Не пустой, — он подошёл ко мне, обнял. — Ты здесь. Я здесь. Ребёнок здесь.
— Ребёнок здесь, — я положила руку на живот. — Маленький. И он уже устал от перелётов.
— Он устал от того, что его мама съела две булочки и не поделилась, — усмехнулся Киран. — Иди в душ, — он сказал. — Я разберу чемоданы.
— Не хочу в душ, — я сказала. — Хочу лечь и не вставать.
— Ты пахнешь самолётом, — он сказал. — И булочками.
— Это приятный запах, — я сказала.
— Иди в душ, — повторил он. — Пожалуйста.
Я вздохнула. Он смотрел на меня с такой нежностью, с такой заботой, что я не могла отказать.
— Хорошо, — я сказала. — Но быстро. Я хочу спать.
— Быстро, — он кивнул.
Я пошла в ванную. Разделась. Включила воду — тёплую, почти горячую, такую, от которой мышцы расслабляются, а мысли становятся медленными и тягучими. Я стояла под душем, чувствуя, как вода стекает по лицу, по плечам, по животу — по тому месту, где росла наша маленькая жизнь. Я не знала, буду ли хорошей матерью. Я боялась. Боялась, что повторю ошибки своей матери. Что не смогу любить так, чтобы не сделать больно. Что ребёнок вырастет и возненавидит меня за то, что я не умела быть тёплой, нежной, настоящей. Но потом я вспомнила Милкивея — маленького серого котёнка, которого мы нашли на пляже. Я взяла его на руки, когда он дрожал от страха. Я согрела его. Я дала ему имя. Я нашла ему дом, пока мы не сможем забрать его к себе.
И я подумала — может быть, я смогу. Может быть, я научусь. Может быть, любовь — это не то, чему учат. Может быть, это то, что просыпается внутри, когда ты смотришь на что-то маленькое, беззащитное и понимаешь — я не могу пройти мимо. Я не могу оставить. Я не могу не любить. Я выключила воду. Вытерлась. Надела пижаму — мягкую, хлопковую. Пошла в спальню.
Он уже разобрал чемоданы — вещи лежали на стуле, сувениры — на комоде. Плюшевый Милкивей сидел на подушке, глядя на меня жёлтыми глазами.
— Ты купила его для ребёнка, — сказал Киран, заметив мой взгляд. — Но, кажется, он тебе самой нужен.
— Не говори глупости, — я взяла игрушку, прижала к груди. — Я просто... проверяю, мягкий ли он.
— И как? — он усмехнулся.
— Достаточно мягкий, — я сказала, положила котёнка на тумбочку, легла на кровать.
Матрас был таким мягким, таким родным, что я чуть не застонала от удовольствия. Подушка пахла домом — лавандой и чем-то ещё, неуловимым, что я не могла определить, но что успокаивало лучше любых таблеток.
— Хорошо? — спросил Киран, ложась рядом.
— Очень, — я прижалась к нему. — Спасибо, что привёз меня домой.
— Ты приехала сама, — он сказал. — Я просто был рядом.
— Этого достаточно, — я сказала. — Ты всегда рядом.
— Ты пахнешь мной, — он сказал, вдыхая запах моих волос. — Моим шампунем.
— Я взяла твой шампунь, — призналась я. — Твой пахнет лучше.
— Ты невыносима, — он сказал.
— Я знаю, — я улыбнулась, закрывая глаза.— Спокойной ночи, Киран, — прошептала я.
— Спокойной ночи, Рина, — он обнял меня крепче.
Я закрыла глаза. Чувствовала, как его сердце бьётся — ровно, спокойно, уверенно. Чувствовала, как его рука лежит на моём животе — нежно, бережно, будто он уже охранял нашу маленькую жизнь. Я думала о Милкивее — о том, как он там, у Елены и Алексиса, спит ли, не боится ли, не ищет ли меня. Я думала о Милке — о том, как она вернётся завтра и будет требовать еду, не понимая, почему мы пропали на несколько дней. Я думала о Дамире — о том, как я скажу ему о беременности, что он ответит, как посмотрит на меня.
Но сейчас я не хотела думать. Сейчас я хотела спать.
И я уснула.
Я спала глубоко, без снов, без мыслей, без страхов. Просто темнота — тёплая, мягкая, уютная, как одеяло, в которое я укуталась с головой. Киран лежал рядом, его рука обнимала мою талию, дыхание было ровным и спокойным. Я чувствовала его тепло даже сквозь сон — оно проникало в меня, согревало изнутри, обещало, что всё будет хорошо. Телефон зазвонил внезапно — резко, громко, вырывая меня из темноты. Я открыла глаза. Солнце уже светило в окно — золотистое, утреннее, такое тёплое, что я зажмурилась. Киран не проснулся — только нахмурился во сне и прижал меня крепче.
Я осторожно высвободилась из его объятий, потянулась к тумбочке, где лежал телефон. Экран горел — Милли.
— Алло? — я ответила шёпотом, стараясь не разбудить Кирана.
— Рина! Ты уже встала? — голос Милли был бодрым, звонким, таким утренним, что я чуть не застонала от зависти. — Я у ваших дверей! С Милкой!
— Сейчас, — я сказала, зевая. — Дай минуту.
Я положила телефон, села на кровати. Голова была тяжёлой, но тело уже просыпалось, требуя движения. Я посмотрела на Кирана — он спал, раскинувшись на подушке, и его лицо было таким безмятежным, что у меня сердце замерло. Раньше он всегда спал напряжённо — брови сдвинуты, кулаки сжаты, будто даже во сне он ждал удара. А теперь... теперь он был спокойным. Расслабленным. Домашним.
— Я сейчас, — прошептала я, наклоняясь и целуя его в щёку.
Он не проснулся — только вздохнул во сне и перевернулся на другой бок.
Я встала, накинула халат — мягкий, махровый. Прошла в прихожую босиком — пол был прохладным, но приятным. Открыла дверь. Милли стояла на пороге с огромной клеткой в руках. Внутри, на мягкой подстилке, спала Милка — наша кошка, которая даже не подозревала, что её жизнь скоро изменится.
— Привет, — Милли улыбнулась. — Ты выглядишь... сонной.
— Я и есть сонная, — я зевнула, пропуская её в квартиру. — Заходи. Только тихо. Киран спит.
— Я быстро, — она кивнула, заходя с клеткой.
Милка проснулась от движения — открыла карые глаза, посмотрела на меня сонным взглядом, а потом вдруг ожила. Она замяукала — громко, требовательно, царапая дверцу клетки.
— Тише, — я сказала, открывая клетку. — Тише, моя хорошая.
Милка выпрыгнула из клетки прямо мне на руки — ловко, как кошка, которая скучала по своему человеку. Она ткнулась носом в мою шею, заурчала — громко, раскатисто, будто маленький трактор.
— Я скучала, — я прошептала, гладя её по рыжей спинке. — Ты даже не представляешь, как я скучала.
Милка мурлыкала, тёрлась о мою щёку, царапала мягкими лапами халат. Я прижимала её к себе и чувствовала, как тепло разливается по груди — то самое тепло, которое бывает только дома, только с теми, кто ждёт тебя, даже когда ты уезжаешь.
— Она тоже скучала, — сказала Милли, наблюдая за нами. — Первую ночь не спала — ходила по комнате, искала вас.
— Правда? — я посмотрела на неё.
— Правда, — Милли кивнула. — А на вторую ночь забралась ко мне в кровать и уснула на подушке. Как маленькая.
— Она и есть маленькая, — я поцеловала Милку в макушку.
Милка замурлыкала громче, будто соглашалась.
— Проходи на кухню, — я сказала Милли, не выпуская кошку из рук. — Я сделаю чай.
— Чай — это хорошо, — Милли пошла впереди.
Я посадила Милку на диван в гостиной — она сразу свернулась калачиком на подушке, закрыла глаза, но продолжала мурлыкать. На кухне я включила чайник, достала две чашки — белую с золотым ободком для Милли, синюю с трещиной на ручке для себя. Киран всё время говорил, что надо выбросить эту чашку, но я не могла — она была моей любимой.
— Как отдохнули? — спросила Милли, садясь за стол.
— Хорошо, — я сказала, насыпая заварку в чайник. — Очень хорошо.
— Только хорошо? — Милли подняла бровь. — А по тебе видно, что не просто хорошо. Ты светишься.
— Это загар, — я сказала, но мы обе знали, что это неправда.
Чайник закипел. Я залила воду в чайник с заваркой, подождала минуту, разлила чай по чашкам. Поставила на стол печенье — то самое, которое купила перед отъездом, но так и не открыла.
— Рассказывай, — Милли взяла чашку в обе руки, согревая ладони. — Я вижу, что ты хочешь что-то сказать.
Я села напротив неё. Милка уже спала в гостиной, и в квартире было тихо — только тикали часы на стене да урчал холодильник.
— Я сказала Кирану, — начала я.
— Что сказала? — Милли не поняла.
— О беременности, — я выдохнула. — Я сказала ему на Санторини.
Милли замерла. Чашка застыла у её губ, глаза расширились, и она смотрела на меня так, будто я только что сказала, что переезжаю на Марс.
— Ты... — она поставила чашку на стол, будто боялась, что та выпадет из рук. — Ты сказала ему?
— Да, — я кивнула.
— И как он? — её голос был напряжённым. — Как он отреагировал?
— Сначала никак, — я сказала. — Он просто смотрел на меня. Долго. Молча. Я думала, что он уйдёт.
— И он не злился? — Милли наклонилась ко мне. — На то, что ты врала?
— Злился, — я сказала. — Но больше злился на себя. Говорил, что боится стать плохим отцом. Что повторит ошибки своего отца.
— А ты?
— А я сказала, что он не повторит, — я сказала. — Потому что он не его отец. Потому что он — Киран. И он уже делает всё иначе.
— Рина, — Милли взяла меня за руку. — Это... это огромный шаг.
— Я знаю, — я кивнула.
— И он принял? — она смотрела на меня. — Он правда принял?
— Принял, — я сказала. — Мы вместе решили, что оставим ребёнка. Что будем растить его. Что будем учиться.
— Учиться чему?
— Всему, — я сказала. — Быть родителями. Быть парой. Быть счастливыми.
Милли молчала. Я видела, как она переваривает новость — как её лицо меняется, как страх уступает место удивлению, а удивление — радости.
— Ты в порядке? — спросила я.
— Я в шоке, — она выдохнула. — Но в хорошем шоке. Я просто... не ожидала, что ты скажешь ему так скоро.
— Я тоже не ожидала, — я сказала. — Но на Санторини... там всё по-другому. Море. Закаты. Звёзды. Там легче говорить правду.
— И он не обиделся? — спросила Милли. — На то, что ты врала?
— Обиделся, — я сказала. — Но он понял. Он сказал, что сам бы на моём месте сделал то же самое.
— Это правда? — Милли не верила.
— Правда, — я кивнула. — Он сказал, что его страх — не моя вина. Что он сам должен с ним разобраться.
— И он разобрался?
— Не до конца, — я сказала. — Но мы работаем над этим. Вместе.
Милли отпила чай, поставила чашку. Посмотрела на меня долгим взглядом — тем самым, которым смотрела только она, когда хотела понять, всё ли со мной хорошо.
— Я рада за тебя, Рина, — она сжала мою руку. — Правда. Ты заслужила счастье.
— Спасибо, — я сказала. — И спасибо, что присмотрела за Милкой.
— Ой, да что ты, — она махнула рукой. — Она сама за собой присматривала. Я только кормила и гладила.
— И спала с ней, — добавила я.
— И спала, — она усмехнулась.
Мы пили чай. Молча. Но это было хорошее молчание — тёплое, уютное, такое, какое бывает только между теми, кто знает друг друга сто лет. Милли смотрела в окно на солнечный Белград, я смотрела на Милли и думала о том, как мне повезло, что у меня есть она.
— Ой, — я вспомнила. — Я же привезла тебе сувениры!
— Сувениры? — Милли оживилась. — Какие?
Я встала, пошла в спальню, стараясь идти тихо, чтобы не разбудить Кирана. Он всё ещё спал — раскинувшись на подушке, с открытым ртом, такой смешной и такой родной, что у меня сердце замерло. Я взяла пакет с сувенирами из чемодана, который Киран поставил у стены, и вернулась на кухню.
— Держи, — я положила пакет на стол перед Милли.
Она заглянула внутрь, достала тарелку — с синим куполом и белым домиком, такую же, как у нас.
— О, какая красивая! — она повертела её в руках. — Это мне?
— Тебе, — я кивнула. — И ещё кое-что.
Она достала магнит — с серым котёнком, похожим на Милкивея.
— Это что за кот? — она удивилась. — Я думала, на Санторини только голубые купола.
— Обычно да, — я сказала. — Но мы нашли одного особенного.
— Рассказывай, — Милли положила магнит на стол и посмотрела на меня.
— Мы нашли котёнка, — я сказала. — На пляже. Маленького, серого, с раной на ухе. За ним гнались большие коты.
— Боже, — Милли прижала руки к груди. — И что вы сделали?
— Спасли, — я сказала. — Забрали в отель, покормили, обработали рану. А потом отдали на передержку нашим знакомым — грекам, которые живут на Санторини.
— Вы не могли его забрать? — спросила Милли.
— Нужны документы, — я сказала. — Прививки, чип, ветеринарный паспорт. Это не делается за день.
— И что теперь?
— А теперь Киран будет оформлять документы, — я сказала. — А через месяц-два мы заберём его домой.
— Домой? — Милли подняла бровь. — У вас уже есть Милка.
— Милка будет рада, — я сказала. — Ей нужен друг.
— Милке никто не нужен, — усмехнулась Милли. — Она королева, а не подружка для серых котят.
— Привыкнет, — я сказала. — Кошки — они умеют любить.
Милли достала из пакета открытку — с закатом, розовым, оранжевым, фиолетовым.
— Я хочу его увидеть, — сказала Милли. — Когда вы привезёте.
— Привезём, — я сказала. — Обязательно. Ты будешь его крёстной.
— Крёстной кота? — Милли рассмеялась.
— Крёстной кота и ребёнка, — я сказала, положив руку на живот.
Милли замерла. Посмотрела на мой живот, потом на моё лицо, потом снова на живот.
— Ты серьёзно? — спросила она.
— Абсолютно, — я кивнула. — Ты — моя лучшая подруга. Ты будешь крёстной матерью моего ребёнка.
— Рина... — она не могла говорить.
— Не плачь, — я сказала. — А то я тоже начну.
— Слишком поздно, — Милли вытерла слёзы тыльной стороной ладони. — Я уже плачу.
Мы сидели на кухне — две женщины, две чашки чая, одна старая кошка на диване в гостиной. Солнце светило в окно, и пылинки танцевали в воздухе, как маленькие золотые звёзды. Мы допили чай. Милли встала, собрала сувениры в пакет.
— Мне пора, — сказала она. — У меня встреча через час.
— Спасибо, что привезла Милку, — я сказала.
— Спасибо, что покормила меня чаем и сувенирами, — она обняла меня. — И за крёстную. Я не забуду.
— Я тоже, — я сказала.
Мы пошли в прихожую. Милли надела обувь, взяла пакет, открыла дверь.
— Береги себя, — сказала она. — И ребёнка.
Она ушла. Я закрыла дверь, прислонилась к ней спиной. Милка спала на диване, и в квартире было тихо — только часы тикали да Киран посапывал в спальне. Я пошла к нему. Легла рядом, обняла, прижалась к его спине. Он не проснулся — только вздохнул во сне и накрыл мою руку своей.
Я лежала рядом с Кираном, прижималась к его тёплой спине и чувствовала, как медленно проваливаюсь обратно в сон. Милка уже устроилась в ногах — я чувствовала её маленькое тёплое тело через одеяло, слышала её ровное мурлыканье. В квартире было тихо, солнечно, спокойно.
Телефон завибрировал на тумбочке.
Я протянула руку, не открывая глаз, нащупала холодный корпус, поднесла к лицу. Экран горел — сообщение от Дамира.
«Вы доехали?»
Я улыбнулась. Он всегда такой — беспокоится, даже когда знает, что всё в порядке. Старший брат, который никогда не переставал быть старшим братом, даже когда я выросла, даже когда уехала от него в другую страну.
«Да, — написала я. — Уже дома. Устали очень, но всё хорошо.»
Ответ пришёл через несколько секунд.
«Хорошо. Я заеду вечером. Надо поговорить.»
Я замерла. «Надо поговорить» — эти слова всегда заставляли моё сердце биться быстрее. Дамир не говорил так просто так. Я хотела спросить — о чём? Но передумала. Увижу вечером. Узнаю.
«Хорошо, — ответила я. — Ждём.»
Я положила телефон на тумбочку, повернулась на другой бок и обняла Кирана. Прижалась щекой к его лопаткам, вдохнула запах его кожи — тёплый, родной, пахнущий сном и домом. Он завозился во сне, перевернулся ко мне лицом, и его рука сама нашла мою талию — привычно, будто он делал это каждую ночь, каждую минуту, каждую секунду своей жизни.
Я провалилась в сон — глубокий, тёплый, без сновидений. Чувствовала только, как Киран дышит рядом, как Милка иногда перебирает лапами в ногах, как солнце медленно ползёт по стене, меняя угол, становясь сначала золотым, потом оранжевым, потом почти красным.
А потом — сон начал отступать.
Что-то тёплое касалось моей шеи. Нежно. Медленно. Едва ощутимо, как перышко. Потом — ниже, к ключице. Потом — ещё ниже, туда, где билось сердце. Я не открывала глаза. Я хотела наслаждаться — чувствовать, как его губы скользят по моей коже, как дыхание щекочет, как руки гладят — по плечу, по руке, по животу. Медленно. Ласково. Так, будто он изучал меня заново.
— Просыпайся, — прошептал он мне в шею, и его голос был низким, хриплым — тем самым, от которого у меня подкашивались колени даже во сне.
— Не хочу, — пробормотала я, не открывая глаз.
— Уже вечер, — он поцеловал мочку уха, и я вздрогнула. — Ты проспала весь день.
— И что? — я потянулась, чувствуя, как тело отзывается на каждое его прикосновение. — Мне нужно было выспаться.
— Выспалась? — он отстранился, и я наконец открыла глаза.
Он нависал надо мной, опираясь на локти, и его лицо было в нескольких сантиметрах от моего. Тёмные волосы упали на лоб, глаза блестели, губы были чуть приоткрыты — влажные, розовые, такие красивые, что у меня перехватило дыхание.
— Почти, — я сказала, проводя пальцами по его щеке, по скуле, по губам. — Но теперь я хочу кое-что другое.
— И что же? — он улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у меня сердце замирало.
Я не ответила. Вместо этого я притянула его к себе и поцеловала.
Поцелуй был медленным сначала — нежным, почти невесомым, будто мы пробовали друг друга на вкус после долгой разлуки. Его губы пахли мятой и чем-то ещё — сном, наверное, тем особым утренним запахом, который бывает только у любимого человека.
— Я скучал, — прошептал он между поцелуями.
— Я была рядом, — я провела руками по его спине, чувствуя, как напрягаются мышцы под футболкой.
— Ты спала, — он поцеловал уголок моих губ. — А я смотрел на тебя, потому что ты красивая, — он сказал. — Когда спишь. Когда ешь. Когда злишься. Всегда.
Я зарылась пальцами в его волосы, притянула ближе, углубляя поцелуй. Он застонал — тихо, едва слышно, и этот звук прошёл по моему телу электрическим током. Его руки скользнули под мою пижамную кофту — прохладные пальцы коснулись живота, поднялись выше, к рёбрам, к груди. Я выгнулась навстречу, чувствуя, как внутри разгорается огонь — медленно, но верно, охватывая всё тело.
— Киран, — выдохнула я.
— М? — он целовал мою шею — жадно, голодно, оставляя влажные дорожки.
— Я тоже скучала.
Он отстранился, посмотрел на меня. Его глаза были тёмными, расширенными, в них горело что-то первобытное — желание, которое он сдерживал, но которое уже рвалось наружу.
— Рина, — его голос сел. — Ты уверена?
— В чём? — я провела пальцами по его груди, чувствуя, как сердце колотится под рёбрами.
— Что мы можем... — он запнулся, и я поняла, о чём он.
— Ребёнок? — я покачала головой. — Врач сказал, что можно.
— Я буду осторожным, — он поцеловал меня в лоб. — Я обещаю.
— Я знаю, — я улыбнулась. — Я тебе верю.
Он поцеловал меня снова — глубже, настойчивее, и его руки уже стягивали с меня пижамную кофту, когда я почувствовала, как его дыхание сбивается, как его тело прижимается к моему, твёрдое, горячее, нетерпеливое.
— Ты так пахнешь, — прошептал он мне в губы.
— Чем?
— Мной, — он сказал. — Домом. Летом.
Я засмеялась — тихо, счастливо, и он засмеялся в ответ, целуя меня в щёку, в нос, в подбородок. Его руки гладили мои бёдра, поднимались выше, и я чувствовала, как его возбуждение давит на меня через ткань его боксеров.
— Киран, — я расстегнула пуговицу на его джинсах. — Я хочу тебя.
— Ты меня добьёшь, — он выдохнул, помогая мне стянуть их.
Он застонал — громко, откровенно, и я почувствовала, как его тело напряглось, как он прижался ко мне, как его губы впились в мои, жёстко, требовательно, будто он не мог больше ждать ни секунды.
— Я люблю тебя, — сказал он.
— Я тоже, — я сжимала его в своих руках, чувствуя, как он твёрдый, как пульсирует под моими пальцами.
— Рина... — он уже не мог говорить.
— Я здесь, — я сказала.
Он вошёл в меня медленно — осторожно, будто боялся сделать больно. Я выдохнула, чувствуя, как он заполняет меня, как моё тело раскрывается навстречу, как мир сужается до нас двоих — до его дыхания, до его рук, до его глаз, которые смотрели на меня с такой нежностью, что у меня сердце разрывалось.
— Хорошо? — спросил он.
— Очень, — я провела пальцами по его спине. — Не останавливайся.
Он не останавливался. Двигался медленно, ритмично, и каждый толчок отдавался во мне волной удовольствия — тёплой, тягучей, поднимающейся от живота к груди, к горлу, к глазам, которые начинали слезиться от переполнявших чувств. Я обхватила его ногами за талию, притягивая ближе, глубже, и он застонал — тихо, сдавленно, уткнувшись лицом в мою шею. Он ускорился, и я чувствовала, как внутри меня всё сжимается, как приближается что-то огромное, всепоглощающее, как мир начинает вращаться быстрее.
— Киран, — я почти кричала.
— Я здесь, — он сжал мою руку.
Я уже была на грани — чувствовала, как тело напрягается, как внутри закипает что-то горячее, как пальцы впиваются в его плечи, когда...
Звонок в дверь.
Я замерла. Киран замер. Мы смотрели друг на друга, не дыша, надеясь, что это ошибка, что кто-то перепутал квартиру, что звонок прозвенит и замолкнет.
— Это Дамир, — я прошептала, чувствуя, как возбуждение сменяется паникой.
— Сейчас? — Киран закатил глаза. — Серьёзно? Он не мог прийти через час?
— Он сказал вечером, — я сказала. — Наверное, подумал, что мы уже проснулись.
— Мы проснулись, — Киран уткнулся лицом в подушку. — Но мы были заняты.
— Киран, — я погладила его по голове. — Вставай.
— Не хочу, — он простонал. — Я хочу тебя. Я хочу закончить то, что начал.
— Закончим позже, — я сказала, хотя сама хотела продолжать. — А сейчас — одевайся.
— Блять, — Киран выругался, но не двинулся с места. Его тело всё ещё было прижато ко мне, горячее, напряжённое, нетерпеливое. — Пусть подождёт.
— Киран, — я прошептала, чувствуя, как его дыхание касается моих губ. — Там Дамир. Он ждёт.
— Подождёт, — он поцеловал меня в уголок губ. — Я не могу остановиться.
— Киран...
— Ты чувствуешь, как я тебя хочу? — он двинулся — медленно, глубоко, и слова застряли у меня в горле. — Я не могу. Не сейчас. Не когда ты такая...
Он не договорил. Вместо этого он поцеловал меня — жадно, голодно, впиваясь в мои губы так, будто от этого зависела его жизнь. Я застонала ему в рот, чувствуя, как тело отзывается на каждое его движение, как внутри разгорается огонь, который мы прервали несколько секунд назад.
— Киран, там Дамир, — попыталась сказать я между поцелуями. — Он... он будет волноваться.
— Он взрослый мужчина, — Киран целовал мою шею, спускаясь ниже, к ключицам. — Он подождёт.
— Но Мари... — я выдохнула.
— Мари поймёт, — он поднял голову, посмотрел на меня. Его глаза были тёмными, расширенными, в них горело желание — такое сильное, что у меня перехватило дыхание. — Они пришли без предупреждения. Это их проблема.
— Ты невыносим, — я провела пальцами по его спине, чувствуя, как мышцы напрягаются под кожей.
— Я знаю, — он улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у меня подкашивались колени. — Но ты меня любишь.
— Люблю, — я сказала, притягивая его ближе. — Даже когда ты делаешь меня сообщницей в собственном доме.
Он засмеялся — тихо, хрипло, и этот смех отдался во мне вибрацией, которая спустилась ниже живота.
— Ты — моя сообщница, — он поцеловал меня в лоб. — Навсегда.
Он двигался медленно, ритмично, и каждый толчок отдавался во мне волной удовольствия — тёплой, тягучей, такой сильной, что я впивалась ногтями в его плечи, чтобы не закричать.
— Тише, — прошептал он мне в губы. — Нас услышат.
— Ты начал, — я выдохнула. — Тебе и заканчивать.
Он усмехнулся, ускоряясь. Я чувствовала, как его дыхание сбивается, как сердце колотится где-то в груди, как его руки гладят мои бёдра, поднимаются выше, сжимают, тянут ближе.
— Я люблю тебя, — сказал он, и в его голосе было что-то такое, от чего у меня защипало в глазах.
— Я тоже, — я провела пальцами по его щеке, по губам. — Очень.
Он поцеловал меня — нежно, почти благоговейно, и в этом поцелуе было всё — обещание, страх, надежда, любовь. Я чувствовала, как внутри меня всё сжимается, как приближается то самое, огромное, всепоглощающее.
— Киран, — я прошептала.
— Я здесь, — он сжал мою руку. — Я с тобой.
Звонок в дверь прозвучал снова — настойчивее, громче.
— Они не уйдут, — я сказала, чувствуя, как пульсирует тело, как каждый нерв напряжён до предела.
— Пусть звонят, — Киран не остановился. — Я не отдам тебя им. Не сейчас.
— Киран...
— Рина, — он посмотрел на меня, и в его глазах было что-то первобытное. — Позволь мне закончить. Пожалуйста.
Я не могла отказать. Не могла сказать нет, когда он смотрел на меня так. Не могла остановиться, когда внутри всё горело.
— Да, — я выдохнула.
Он ускорился. Я чувствовала, как его тело напрягается, как дыхание становится прерывистым, как он шепчет моё имя — снова и снова, как молитву.
— Рина.
Я сжалась вокруг него — и мир взорвался. Волна удовольствия накрыла меня с головой, и я застонала, впиваясь пальцами в его плечи, чувствуя, как он кончает следом, как его тело сотрясает дрожь, как он утыкается лицом в мою шею и тяжело дышит. Мы лежали, тяжело дыша, сплетённые в объятиях. Тело всё ещё дрожало — мелко, часто, как после долгого бега. Киран уткнулся лицом в мою шею, и я чувствовала, как его пульс постепенно замедляется, как дыхание становится ровнее, глубже.
— Чёрт, — прошептал он.
— Чёрт, — согласилась я, гладя его по волосам.
— Ты в порядке? — он поднял голову, посмотрел на меня. В его глазах всё ещё горело что-то — не только удовлетворение, но и беспокойство. — Я не сделал тебе больно?
— Нет, — я покачала головой. — Всё было идеально.
— Даже с учётом того, что в дверь звонили три раза?
— Особенно с учётом этого, — я усмехнулась.
Он засмеялся — тихо, счастливо, и поцеловал меня в кончик носа. Звонок прозвучал снова — теперь уже раздражённо, требовательно.
— Боже, — я села на кровати, чувствуя, как прохладный воздух касается разгорячённой кожи.
— Иди, — Киран лениво потянулся, закидывая руки за голову. — А я пока в душ.
— Ты не можешь пойти в душ, — я натянула пижамную кофту. — Дамир увидит, что ты мокрый, и подумает...
— Что мы занимались сексом? — закончил за меня Киран. — Рина, мы взрослые люди. У нас есть ребёнок. Вряд ли Дамир думает, что мы спим в разных кроватях.
— Всё равно, — я встала, натягивая штаны. — Иди на кухню. Или в гостиную. Сделай вид, что ты читаешь книгу.
— У нас нет книг в гостиной, — напомнил он.
— Тогда сделай вид, что ты смотришь в окно, — я сказала, поправляя волосы. — Или гладишь Милку.
— Милка спит, — он кивнул в сторону кошки, которая свернулась калачиком в кресле и даже не думала просыпаться.
— Разбуди её, — я сказала. — Иди уже. А я — открывать.
Я вышла из спальни, прикрыла за собой дверь. Прошла в прихожую — и замерла.
Дверь была открыта.
Не заперта. Не прикрыта. Открыта — широко, нараспашку, и на пороге никого не было.
— Что за... — прошептала я, чувствуя, как сердце ухнуло вниз.
Я выглянула в коридор. Пусто. Только эхо шагов где-то внизу и запах чужого парфюма — знакомого.
— Дамир? — позвала я, выходя на лестничную площадку.
— Я здесь, — раздался его голос снизу. — Спускайся.
Я посмотрела вниз. Дамир сидел на диване в гостиной — на первом этаже, куда мы спускались по лестнице из прихожей. Он гладил Милку, которая, оказывается, уже не спала в кресле, а мурлыкала у него на коленях.
— Как ты... — я начала спускаться по лестнице, чувствуя, как ноги дрожат — то ли от недавнего секса, то ли от неожиданности. — Как ты зашёл?
— Дверь была открыта, — Дамир поднял на меня глаза. — Видимо, вы забыли закрыть.
Я замерла на середине лестницы. Дверь была открыта. Всё это время. Пока мы с Кираном... пока мы... дверь стояла открытой. Нараспашку.
— Дамир... — я спустилась вниз, чувствуя, как горят щёки. — Прости, я... мы не слышали звонка.
— Я понял, — он сказал, и в его голосе не было ничего — ни намёка, ни подкола, ни осуждения. Только усталость, наверное. Или терпение.
— Мы спали, — быстро добавила я. — Только проснулись. Я не...
— Рина, — он перебил меня. — Садись.
Я села на диван рядом с ним. Милка перебралась ко мне на колени — сразу, будто ждала этого момента, будто скучала по мне за те несколько минут, что я была наверху.
— Прости, — повторила я, гладя Милку по спинке. — Я не хотела, чтобы ты ждал.
— Я привык ждать, — Дамир пожал плечами. — Ты моя сестра. Я всю жизнь тебя жду.
Я посмотрела на него. Он сидел, откинувшись на спинку дивана, и смотрел куда-то в окно — на улицу, где уже зажигались фонари. В профиль он был похож на отца — та же линия челюсти, тот же разрез глаз, та же серьёзность, которая никогда не покидала его лица.
— Ты хотел поговорить, — сказала я, нарушая тишину. — О чём?
Дамир повернулся ко мне. Его глаза были тёмными, усталыми — наверное, не спал ночью, наверное, переживал о чём-то, наверное, думал о том, что скажет.
— Айден сказал мне кое-что вчера, — начал он медленно, будто взвешивал каждое слово.
— Айден? — я удивилась. Младший сын Дамира и Мари, которому было всего три года. — Что он мог сказать?
Дамир усмехнулся — невесело, как-то устало.
— Ты знаешь детей, — он покачал головой. — Они говорят то, что слышат. И не всегда понимают, что это значит.
— Дамир, — я почувствовала, как сердце начинает биться быстрее. — Что именно он сказал?
Дамир посмотрел на меня долгим взглядом. Тем самым, которым смотрел в детстве, когда я падала с велосипеда и плакала, а он проверял, не сломала ли я что-нибудь.
— Он сказал, — Дамир сделал паузу, — Что у него будет сестрёнка.
— Сестрёнка? — я не поняла сначала. — Но у вас же есть Ари. Она же его сестра. Он наверное про...
— Не про Ари, — перебил меня Дамир. — Я сначала тоже так подумал. Решил, что он говорит о новорожденной сестре. Но потом... потом я спросил его: Какая сестрёнка, Айден? У тебя уже есть Ари. А он посмотрел на меня своими большими глазами и сказал... — Дамир снова замолчал, и я видела, как напряжены его скулы. — Он сказал: У тёти Рины. В животике.
Мир остановился.
Я слышала, как тикают часы на стене. Как Милка мурлычет у меня на коленях. Как где-то наверху шумит вода — Киран всё-таки пошёл в душ.
Айден сказал.
Трёхлетний ребёнок, который не умеет врать, который говорит только то, что слышит, — он сказал Дамиру правду.
— Рина, — Дамир вырвал меня из воспоминаний. — Я жду ответа.
Я открыла глаза. Он смотрел на меня — серьёзно, требовательно, как старший брат, который устал ждать правды.
— Айден слышал, — сказала я тихо. — Я разговаривала с Мари на кухне. Я думала, он не поймёт.
— Но он понял, — сказал Дамир. — И запомнил. И сказал мне.
— Дамир...
— Ты беременна? — спросил он прямо.
Тишина.
Милка замерла у меня на коленях, будто тоже ждала ответа.
Я смотрела на брата — на его серьёзное лицо, на его тёмные глаза, в которых не было ничего, кроме беспокойства и любви. И поняла — больше нельзя врать. Не ему. Не сейчас.
— Да, — сказала я. — Я беременна.
РЕБЯТКИ, как вам глава?
Я так сильно СОСКУЧИЛАСЬ за это время 🥹Если понравилась — не забудьте поставить ЗВЁЗДОЧКУ и оставить КОММЕНТАРИЙ, я обожаю их читать! А ещё жду вас в своём телеграм-канале Кира Минаевская — можете найти его через поиск в тг или по ССЫЛКЕ в описании моего Профиля на Ватпаде.
Люблю вас 💛