Глава двадцать четыре
Rewrite the stars — Zac Efron
Swim — Chase Atlantic
РИНА
Я смотрела на Дамира и видела, как его лицо меняется. Как расслабленные линии становятся острыми, как глаза темнеют, как скулы напрягаются. Он медленно поднялся с дивана — так медленно, будто боялся, что если сделает резкое движение, то что-то сломается.
— Ты беременна, — повторил он. Голос был ровным, но я знала этот тон. Это был тон перед бурей.
— Дамир...
— Не перебивай меня, — сказал он, и я замолчала. Милка спрыгнула с моих коленей, будто чувствовала, что сейчас лучше убраться подальше. — Ты беременна. И ты не сказала мне. Ты не сказала мне, Рина. Своему брату. Человеку, который вырастил тебя. Который заменил тебе отца.
— Я хотела...
— Что ты хотела? — он повысил голос. — Что ты хотела, Рина? Ты хотела скрывать это от меня? Ты хотела врать мне в глаза? Ты хотела уехать на чёртов Санторини, чтобы не смотреть на меня?
— Я боялась...
— Боялась? — он засмеялся — невесело, горько. — Чего ты боялась? Меня? Ты боялась, что я ударю тебя? Что я скажу, что ты не готова?
— Дамир, пожалуйста...
— Нет, — он покачал головой. — Ты будешь меня слушать сейчас. Потому что я молчал. Я молчал, когда ты встречалась с Кираном. Я молчал, когда ты переезжала в этот дом. Но сейчас я не буду молчать. Потому что ты — моя сестра. Моя единственная сестра. И я имею право знать, что происходит в твоей жизни.
— Я знаю...
— Ты не знаешь, — он перебил меня. — Ты не знаешь, каково это — быть старшим братом. Каждую ночь я думаю о тебе. Каждое утро я просыпаюсь с мыслью: всё ли с ней в порядке? Не случилось ли чего? Нужна ли ей помощь? А ты... ты просто берёшь и уезжаешь. Без объяснений. Без звонков. Без ничего.
— Дамир, я...
— Киран знает? — спросил он.
Я замолчала. Это был худший момент, чтобы молчать, но я не могла вымолвить ни слова. Его глаза стали ещё темнее.
— Киран знает, — сказал он. Это не был вопрос. Это была констатация факта. — Ты сказала ему. И не сказала своему брату.
— Он — отец, — тихо сказала я. — Он имеет право знать.
— А я не имею права? — его голос дрогнул. — Я — твой брат. Я заменил тебе отца. Я кормил тебя, когда мать уходила в запой. Я водил тебя в школу. Я покупал тебе одежду. Я плакал по ночам, когда ты болела. И ты говоришь мне, что он имеет право знать, а я — нет?
— Дамир, я не это имела в виду...
— А что ты имела в виду? — он смотрел на меня в упор. — Что ты вообще имела в виду, когда решила, что можешь скрывать от меня беременность?
Я встала с дивана. Ноги дрожали, но я заставила себя стоять прямо. Смотреть ему в глаза. Не отводить взгляд.
— Я боялась, что ты скажешь, что мы не готовы, — сказала я. — Что рано. Что я ещё учусь. Что Киран не справится.
— И поэтому ты решила врать? — он усмехнулся. — Гениально. Просто гениально.
— Я знаю, что это было глупо...
— Глупо? — он повысил голос. — Рина, это не глупо. Это подло. Ты лишила меня права быть рядом с тобой в этот момент. Ты лишила меня права радоваться за тебя. Ты лишила меня права быть твоим братом.
— Ты всегда будешь моим братом...
— Нет, — он покачал головой. — Не всегда. Потому что брат — это тот, кому доверяют. А ты мне не доверяешь.
— Дамир, это не правда...
— Не правда? — он сделал шаг ко мне. — Тогда почему я узнаю о беременности своей сестры от трёхлетнего ребёнка? Почему я узнаю об этом последним? Почему Мари знала? Почему Киран знал? Почему все знали, кроме меня?
— Мари я попросила не говорить...
— Прекрасно, — он засмеялся — горько, разбито. — Просто прекрасно. Ты попросила мою жену скрывать от меня правду. Мою жену, Рина. Женщину, которая спит со мной в одной постели. Которая родила мне детей. Ты попросила её врать мне.
— Я не просила её врать, я попросила её...
— Что? — он перебил. — Что ты попросила? Подождать? Не говорить, пока ты не будешь готова? А когда бы ты была готова? Когда ребёнок пошёл бы в школу? Когда ты вышла бы на пенсию?
— Дамир, хватит, — я чувствовала, как слёзы текут по щекам. — Ты сейчас говоришь такие вещи...
— Какие вещи? — он не останавливался. — Правдивые вещи? Рина, ты вела себя как ребёнок. Ты испугалась и сбежала. Ты не дала мне шанса быть рядом. Ты не дала мне шанса помочь.
— Я не хотела тебя обидеть...
— А я обижен, — он сказал. — Очень обижен. И мне больно. Потому что я люблю тебя. Потому что ты — моя сестра. Потому что я хотел быть первым, кто узнает. Кто обнимет тебя. Кто скажет, что всё будет хорошо.
— Прости, — прошептала я, и слёзы текли по щекам, капали на пижамную кофту, на руки, которые я сжала в кулаки, чтобы не разрыдаться в голос.
Дамир смотрел на меня — и в его глазах всё ещё горел гнев, но я видела, как сквозь него пробивается что-то другое. Боль. Обида. Любовь, которую он не умел показывать иначе, кроме как через злость.
— Ты...
Он не договорил.
Сверху раздались шаги — быстрые, тяжёлые. Я не слышала, как Киран выходил из душа, как одевался, как подходил к лестнице. Я слышала только его шаги — и они приближались с такой скоростью, будто он бежал.
— Рина? — его голос раздался сверху, и я подняла голову.
Он стоял на верхней ступеньке, с мокрыми волосами, в свежей футболке и джинсах. Его глаза нашли меня сразу — заплаканную, дрожащую, с красным носом и опухшими веками.
— Что случилось? — он спустился по лестнице за секунду, перепрыгивая через ступеньки. — Ты плачешь?
— Всё в порядке, — я сказала, но голос дрожал.
— Не в порядке, — он подошёл ко мне, обнял, прижал к груди. Его руки были сильными, тёплыми, такими родными, что я разрыдалась в полную силу. — Тише, тише. Я здесь.
— Она беременна, — сказал Дамир. Его голос был жёстким, но в нём уже не было той ярости, что минуту назад. — Ты знал?
— Знал, — Киран не отрывал взгляда от меня. Он гладил меня по спине, по волосам, по щекам — успокаивал, как ребёнка.
— И ты не сказал мне? — Дамир сделал шаг к ним.
— Это не мне было решать, — Киран поднял голову, посмотрел на Дамира. — Это её тайна. Не моя.
— Вы оба... — Дамир сжал кулаки. — Вы оба скрывали от меня?
— Дамир, — Киран говорил спокойно, но я чувствовала, как напряжены его мышцы. — Она боялась. Она боялась твоей реакции. И, судя по тому, что я вижу, она боялась не зря.
— Ты не имеешь права меня учить, — Дамир повысил голос. — Ты вообще кто? Парень моей сестры? С которым она встречается несколько месяцев?
— Дамир, прекрати, — я попыталась высвободиться из объятий Кирана, но он держал крепко.
— Нет, Рина, — Киран не отпустил. — Пусть говорит. Пусть выскажет всё, что думает.
— Я думаю, что вы оба — дети, — сказал Дамир. — Дети, которые играют во взрослую жизнь. Вы не готовы к ребёнку. Вы не готовы к семье. Вы не готовы ни к чему.
— Дамир! — я выкрикнула его имя, чувствуя, как внутри всё обрывается.
— Ты прав, — сказал Киран. И я замерла. — Мы не готовы. Мы не готовы к ребёнку. Мы не готовы к семье. Мы не готовы ни к чему.
— Киран... — я посмотрела на него.
— Но это не значит, что мы не научимся, — продолжил он. — Это не значит, что мы не станем готовыми. Это не значит, что мы не справимся.
— Откуда ты знаешь? — Дамир усмехнулся. — Откуда ты вообще знаешь, что сможешь быть отцом?
— Я не знаю, — Киран сказал. — Но я знаю, что люблю её. И что я буду стараться. Каждый день. Каждую минуту. Каждую секунду.
Дамир замолчал. Смотрел на Кирана долгим взглядом — изучал его лицо, его глаза, его руки, которые всё ещё обнимали меня.
А потом усмехнулся — невесело, с вызовом.
— Любишь? — он сделал шаг вперёд. — Ты даже не знаешь, что такое любовь, мальчик.
— Не называй меня мальчиком, — голос Кирана стал ниже, в нём зазвенел металл.
— А кто ты? — Дамир не отступал. — Ты — парень, который сделал ребёнка моей сестре и даже не женился на ней.
— Дамир, прекрати! — я попыталась высвободиться из объятий, но Киран держал меня крепко — не больно, но надёжно.
— Нет, Рина, — Киран не отпустил. — Пусть говорит. Пусть выскажет всё, что думает.
— Я думаю, что ты — трус, — сказал Дамир. — Ты боишься ответственности. Ты боишься обязательств. Ты боишься стать мужчиной.
— Ты меня не знаешь, — Киран сказал спокойно, но я чувствовала, как его тело напряглось, как мышцы стали твёрдыми, как камень.
— Я знаю достаточно, — Дамир сжал кулаки. — Я знаю, что ты из семьи, где отец избивал мать. Я знаю, что ты вырос тираном как он. Я знаю, что ты понятия не имеешь, как быть мужчиной.
— Дамир! — я выкрикнула его имя. — Это уже слишком!
— Нет, Рина, — Киран сжал мои плечи. — Он прав. Я не знаю, как быть мужчиной. Я не знаю, как быть отцом. Я не знаю, как быть мужем.
— Видишь? — Дамир усмехнулся. — Он сам это признаёт.
— Но я учусь, — Киран продолжил, не обращая внимания на его слова. — Я учусь каждый день. Я учусь, глядя на неё. Я учусь, глядя на тебя. Я учусь, потому что хочу стать лучше. Для неё. Для ребёнка.
— Учиться поздно, — сказал Дамир. — Ты должен был быть готовым до того, как сделать ей ребёнка.
— Никто не готов к такому, — сказал Киран. — Никто. Ты сам не был готов, когда Мари родила Айдена.
— Это другое, — Дамир покачал головой.
— Чем? — Киран не отступал. — Тем, что ты был старше? Тем, что у тебя была квартира? Тем, что у тебя был бизнес? Ты думаешь, это делает человека готовым?
— Это помогает, — сказал Дамир.
— Это не главное, — Киран сказал. — Главное — это любить. Главное — быть рядом. Главное — не уходить, когда страшно. Я не ушёл. Я здесь. С ней.
— Пока да, — Дамир усмехнулся. — А что будет, когда ребёнок родится? Когда ты не будешь спать ночами? Когда она будет плакать от усталости? Когда ты поймёшь, что это не игра?
— Ты думаешь, я не знаю? — голос Кирана стал тише, но твёрже. — Ты думаешь, я не думал об этом? Я думал. Каждую ночь. Каждую минуту. Я боюсь. Я боюсь, что не справлюсь. Я боюсь, что буду плохим отцом. Я боюсь, что сделаю им больно.
— Тогда зачем ты это делаешь? — спросил Дамир.
— Потому что я люблю её, — Киран сказал. — Потому что я не могу без неё. Потому что она — моя жизнь. И если я не буду хотя бы пытаться, я потеряю её. А я не могу её потерять.
Дамир замолчал. Смотрел на Кирана — и в его глазах постепенно угасал гнев, уступая место чему-то другому. Не принятию. Не пониманию. Но чему-то, что было близко к этому.
— Вы оба — идиоты, — сказала я, наконец высвобождаясь из объятий Кирана. — Оба. Слышите? Идиоты.
— Рина... — начал Киран.
— Нет, — я подняла руку. — Теперь я буду говорить. Ты, — я повернулась к Дамиру, — не имеешь права говорить ему, что он трус. Ты не знаешь, через что он прошёл. Ты не знаешь, как он боялся сказать мне, что любит меня. Ты не знаешь, как он дрожал, когда узнал о ребёнке. Ты не знаешь ничего.
— Рина... — Дамир сделал шаг ко мне.
— А ты, — я повернулась к Кирану, — не имеешь права провоцировать его. Он — мой брат. Он заменил мне отца. Он имеет право злиться. Он имеет право обижаться. Он имеет право кричать.
— Я не провоцировал...
— Провоцировал, — перебила я. — Ты сказал: Пусть говорит. Ты знал, что он скажет. Ты хотел, чтобы он сказал. Потому что ты сам хочешь, чтобы кто-то сказал тебе правду в лицо.
Киран замолчал. Его лицо было напряжённым, скулы сжаты, глаза горели. Он смотрел на меня — и я видела, как в его глазах борются гордость и стыд, гнев и любовь.
— Ты права, — сказал он наконец. — Я хотел. Потому что я устал бояться. Потому что я устал сомневаться. Потому что я хочу, чтобы кто-то сказал мне: Ты справишься. Даже если это будет сказано через крик.
— Ты справишься, — сказал Дамир тихо.
Все замерли. Дамир смотрел на Кирана, и в его глазах не было больше злости — только усталость и что-то похожее на уважение.
— Ты справишься, — повторил он. — Потому что моя сестра не выбрала бы слабака. Потому что она не дура. Потому что она видит то, чего не вижу я.
— Дамир... — я прошептала.
— Я всё ещё злюсь, — сказал он. — Я всё ещё обижен. Но я вижу, что ты стараешься. И это много значит.
Тишина повисла в комнате — тяжёлая, как одеяло, которым накрываешься в холодную ночь. Я стояла между ними, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, как дыхание сбивается, как слёзы застыли на ресницах, не решаясь упасть.
Киран смотрел на Дамира. Дамир смотрел на Кирана. Я смотрела на них обоих и молилась, чтобы этот кошмар закончился.
Звонок в дверь прозвучал неожиданно — резко, громко, вырывая нас из напряжённого молчания. Я вздрогнула. Киран напрягся. Дамир закрыл глаза, будто собирался с мыслями.
— Это Мари, — сказал он, и в его голосе послышалась усталость. — Я открою.
— Нет, — я покачала головой. — Я открою. Вы оба оставайтесь здесь. И не убивайте друг друга, пока меня нет.
— Рина... — начал Киран.
— Я сказала, — я подняла руку. — Сидите. Молча. Я сейчас.
Я пошла в прихожую. Ноги дрожали, каждый шаг давался с трудом — будто я шла не по мягкому ковру, а по раскалённым углям. Открыла дверь.
Мари стояла на пороге — в светлом пальто, с пакетом в руках, из которого пахло чем-то домашним, яблочным, коричным. Её волосы были собраны в небрежный пучок, лицо — без макияжа, но такое тёплое, такое родное, что у меня снова защипало в глазах.
— Привет, — она улыбнулась, но улыбка тут же сошла с её лица, когда она увидела мои глаза — красные, опухшие, заплаканные. — Рина? Что случилось? Почему ты плачешь?
— Всё в порядке, — я сказала, но голос дрожал.
— Не в порядке, — она шагнула в прихожую, поставила пакет на пол и взяла меня за руки. Её ладони были тёплыми, сухими, уверенными. — Что произошло? Где Дамир?
— В гостиной, — я сказала. — С Кираном. Они...
— Они ругаются? — Мари вздохнула, и в её взгляде появилось что-то усталое, почти обречённое. — Из-за беременности?
— Откуда ты знаешь? — я удивилась.
— Айден сказал Дамиру вчера за завтраком, — она покачала головой. — Я сразу поняла, что он приедет сюда. И что будет скандал.
— Мари, прости...
— Не извиняйся, — она сжала мои руки. — Это не твоя вина. Это я должна была быть осторожнее. Думала, Айден не слышит, а он... он как губка.
— Ты не виновата, — я сказала. — Я попросила тебя молчать.
— И я молчала, — она кивнула. — Но дети... они всегда всё слышат. Даже когда кажется, что они играют в свои машинки и никого не замечают.
Из гостиной донёсся голос Дамира — приглушённый, но напряжённый. Мари посмотрела в ту сторону, и её лицо стало серьёзным.
— Пойдём, — сказала она. — Разберёмся.
Мы вошли в гостиную. Киран стоял у окна, скрестив руки на груди. Дамир — посреди комнаты, сжав кулаки. Воздух между ними был плотным, как перед грозой. Мари сразу направилась к мужу. Не сказала ни слова — просто подошла, взяла его за плечи и повернула к себе. Её руки легли на его грудь, пальцы разжали сжатые кулаки, погладили костяшки.
— Дамир, — сказала она тихо. — Посмотри на меня.
Он посмотрел. В его глазах всё ещё горел гнев, но я видела, как он тает под её взглядом — как снег под весенним солнцем.
— Ты кричал? — спросила она.
— Немного, — сказал он.
— На беременную женщину? — её голос стал строже.
— Я не кричал на неё, — он покачал головой. — Я кричал на него.
— Это не лучше, — Мари обняла его, прижалась щекой к его груди. — Ты напугал Рину. Ты напугал меня. Ты напугал даже Милку.
Дамир посмотрел в сторону дивана. Милка сидела на подлокотнике, нахохлившись, и смотрела на него с таким выражением, будто он был самым большим разочарованием в её кошачьей жизни.
— Прости, — сказал он тихо.
— Не мне, — Мари отстранилась, посмотрела на него. — Им.
Дамир перевёл взгляд на меня, потом на Кирана. Его лицо было напряжённым, но гнев уже ушёл — осталась только усталость и стыд.
— Рина... — начал он.
— Потом, — я подняла руку.
Мари подошла ко мне. Её глаза были влажными, и я поняла — она переживала не меньше нашего. Она чувствовала себя виноватой — за то, что не уберегла Айдена, за то, что не сказала Дамиру, за то, что всё вышло так, как вышло.
— Рина, — она взяла меня за руки. — Прости меня, пожалуйста.
— За что? — я не поняла.
— За то, что Айден сказал Дамиру, — она покачала головой. — Я знала, что он слышит. Я знала, что дети в этом возрасте запоминают всё. Но я думала, он не поймёт. Я думала, он забудет. Я ошибалась.
— Мари, это не твоя вина...
— Моя, — она перебила меня. — Потому что я должна была быть осторожнее. Потому что я знала, что ты хочешь сама рассказать Дамиру. Потому что я обещала тебе молчать.
— Ты молчала, — я сказала.
— Не достаточно хорошо, — она покачала головой. — Если бы я ушла на кухню. Если бы закрыла дверь. Если бы говорила тише. Ничего бы не случилось.
— Мари, прекрати, — я сжала её руки. — Ты не виновата. Айден — ребёнок. Он сказал то, что услышал. Он даже не понял, что сказал. Для него это были просто слова. Он не знал, что они разрушат всё.
— Разрушат? — она посмотрела на меня с тревогой.
— Мы уже всё починили, — я улыбнулась сквозь слёзы. — Почти.
Мари обняла меня. Крепко, по-женски, так, как обнимают только те, кто понимает — иногда слова не нужны. Иногда нужно просто присутствие. Просто тепло. Просто знать, что ты не одна.
— Я так виновата, — прошептала она мне в плечо.
— Не виновата, — я гладила её по спине. — И я тебя люблю.
— И я тебя люблю, — она сказала. — И я так рада, что ты беременна. И так зла на себя, что не уберегла тайну.
— Всё хорошо, — я отстранилась, посмотрела на неё. — Правда. Дамир знает. Мы поговорили. Немного покричали. Потом обнялись.
— Правда? — она не верила.
— Спроси у него, — я кивнула в сторону брата.
Дамир стоял у дивана, гладил Милку, которая наконец разрешила себя потрогать. Он выглядел уставшим — под глазами залегли тени, плечи опущены. Но в его лице уже не было той жёсткости, что час назад.
— Дамир! — позвала Мари. — Это правда?
— Что? — он поднял голову.
— Что вы поговорили и обнялись?
— Правда, — он кивнул. — И она назвала меня идиотом.
— Я назвала идиотом вас обоих, — поправила я.
— Это правда, — подтвердил Киран.
Мари посмотрела на Кирана. Он стоял у окна, и в его глазах уже не было напряжения — только усталость и облегчение.
— Ты в порядке? — спросила она.
— Я в порядке, — он кивнул. — Дамир прав. Я не готов. Но я учусь.
— Он сказал это? — Мари посмотрела на мужа.
— Он сказал, — Дамир кивнул. — И я сказал, что он справится.
— Потому что это правда, — Мари подошла к Кирану, взяла его за руку. — Ты справишься. Вы оба справитесь. А мы будем рядом.
— Спасибо, — Киран сказал.
Мари улыбнулась — той улыбкой, которая была у неё для всех: тёплая, мягкая, успокаивающая. Я смотрела на неё и думала о том, как мне повезло, что Дамир выбрал именно её.
— Ну что, — она хлопнула в ладоши, будто ставила точку в затянувшейся ссоре. — Давайте есть? Я привезла пирог. И суп. И котлеты.
— Боже, — я прижала руки к груди. — Ты привезла целый обед?
— Не обед, — она поправила. — Ужин. Потому что вы, судя по всему, не ели весь день.
— Мы спали весь день, — призналась я.
— Вот именно, — Мари кивнула, направляясь на кухню. — А беременным нужно есть. Регулярно. И много.
— Она теперь эксперт по беременности, — усмехнулся Дамир, следуя за женой.
— Я мать двоих детей, — Мари обернулась на ходу. — Я не эксперт. Я — практик.
Киран взял меня за руку, и мы пошли за ними. На кухне Мари уже хозяйничала — открывала пакеты, доставала контейнеры, ставила их на стол.
— Ты даже посуду привезла? — удивилась я, увидев знакомые тарелки.
— Не хотела, чтобы вы мыли свою, — она пожала плечами. — У вас и так дел полно.
— Каких дел? — я села за стол.
— Ну... — Мари замялась. — Ты беременна. Киран работает.
Киран сел рядом со мной. Мари разливала суп по тарелкам — аромат поднялся над столом, тёплый, домашний, пахнущий курицей и зеленью. Суп был горячим, наваристым, таким, какой я любила в детстве. Я ела и чувствовала, как тепло разливается по телу — не только от бульона, но и от того, что мы сидим все вместе. За одним столом. Как семья.
— Вкусно, — сказал Киран, отправляя в рот ложку за ложкой. — Мари, ты волшебница.
— Это мамин рецепт, — Мари улыбнулась. — Я только разогрела.
— Не скромничай, — Дамир усмехнулся.
Я смотрела на них — на то, как Дамир кладёт руку на спинку Мариного стула, как она поправляет ему воротник, как они переглядываются — и понимала, что это и есть семья. Не кровь. Не обязательства. А вот это — умение быть рядом, даже когда тяжело.
— Мы привезли вам сувениры, — сказала я, отодвигая пустую тарелку.
— Сувениры? — Мари оживилась. — С Санторини?
— А откуда же ещё, — я встала, вышла в прихожую, где на комоде лежал пакет. Вернулась с ним, поставила на стол. — Держите.
Дамир заглянул в пакет первым. Достал тарелку — с рыбацкой лодкой, синим морем и белыми чайками.
— Это мне? — он удивился, повертел тарелку в руках.
— Тебе, — я кивнула. — Ты любишь море.
— Я боюсь глубины, — напомнил он.
— А тарелка не утонет, — усмехнулась Мари, доставая свою — с синим куполом и белым домиком. На краю тарелки сидела маленькая серая кошка и смотрела на море. — О, какая прелесть! Это тот самый котёнок?
— Милкивей, — я улыбнулась. — Мы назвали его в честь шоколадки. Он маленький, серый и сладкий.
— Ты нашла котёнка на острове, — Мари покачала головой. — Это так на тебя похоже.
— Я не искала, — я сказала. — Он сам нашёл нас. Бежал от больших котов, весь дрожал. Мы не могли пройти мимо.
— Поэтому я тебя и люблю, — Дамир посмотрел на меня. — Ты всегда была такой — не могла пройти мимо.
— Помню, как ты принесла домой того хромого голубя, — Мари усмехнулась. — Дамир рассказывал. Вы лечили его две недели, а потом он улетел.
— И вернулся через месяц с голубкой, — Дамир добавил. — Жил на нашем балконе ещё год.
— Дом, где любят животных, — дом, где будет счастье, — сказала Мари. — Ваш ребёнок вырастет в любви.
Я положила руку на живот. Семь недель. Маленькая жизнь. Такая же беззащитная, как тот серый котёнок на пляже.
— Ещё магниты есть, — я высыпала их на стол. — Для холодильника.
Магниты разлетелись по столешнице — с закатом, с осликом, с синими куполами, с кошкой на крыше. Мари рассматривала каждый, будто это было сокровище.
— Ты потратила на нас целое состояние, — сказала Мари.
— Нет, — я покачала головой. — Это всё дёшево. Но красиво.
Мы допили чай. Мари собралась мыть посуду, но я остановила её.
— Оставь, — я сказала. — Я сама потом.
— Ты уверена? — она посмотрела на меня.
— Уверена, — я кивнула. — Вы и так много сделали.
— Мы ничего не сделали, — сказал Дамир. — Только покричали.
— Иногда это тоже важно, — сказал Киран. — Выпустить пар.
— Ты прав, — Дамир кивнул. — Извини ещё раз.
— Все хорошо — Киран пожал ему руку.
Дамир посмотрел на часы — было уже поздно, за окном давно стемнело.
— Нам пора, — сказал он. — Дети у Ричарда, но я не хочу, чтобы они оставались там слишком долго.
— Они спят, — напомнила Мари.
— Всё равно, — Дамир встал. — Мы обещали забрать их сегодня.
— Тогда езжайте, — я тоже встала.
Мы вышли в прихожую. Дамир надел куртку, Мари застегнула пальто. Я смотрела на них и чувствовала, как внутри всё затихает — тревога, страх, напряжение. Осталась только усталость. И облегчение.
— Спасибо, что приехали, — сказала я. — И за пирог. И за суп.
— Не за что, — Мари обняла меня. — Мы семья. Мы всегда будем рядом.
Дамир подошёл, обнял — крепко, по-братски, так, как обнимал в детстве, когда я боялась грозы.
— Ты как? — спросил он тихо.
— Все в порядке, — я сказала.
— Это хорошо, — он сказал. — Я люблю, когда ты улыбаешься.
— Дамир, — я посмотрела на него. — Ты сегодня говоришь комплименты чаще, чем за весь год.
— Это ты на меня так действуешь, — он усмехнулся. — Беременная сестра — это... это меняет человека.
— Ты уже изменился, — я сказала. — Когда Ари родилась.
— Не говори никому, — он подмигнул. — У меня репутация.
— Никому не скажу, — я пообещала.
Он поцеловал меня в лоб, отпустил. Киран пожал Дамиру руку, поцеловал Мари в щёку.
— Береги её, — сказала Мари. — И себя. И ребёнка.
— Обязательно, — Киран кивнул.
— Позвоните, когда доберётесь, — сказала я.
— Позвоним, — Дамир открыл дверь.
Они ушли. Шаги затихли в лестничном пролёте. Хлопнула входная дверь внизу. И наступила тишина — та, которая бывает только когда остаёшься вдвоём. Слышно было, как тикают часы на кухне и Милка мурлычет на диване. Тишина опустилась на квартиру — мягкая, тёплая, как одеяло, которым укрываешься в зимний вечер. Я стояла в прихожей и смотрела на закрытую дверь, за которой только что исчезли Дамир и Мари. Внутри всё затихло — тревога, страх, напряжение. Осталась только усталость. Тяжёлая, но какая-то правильная.
— Рина, — позвал Киран с кухни. — Иди сюда.
Я вернулась. Он стоял у раковины, в которой громоздились тарелки, чашки, контейнеры — всё, что Мари привезла с собой. Я посмотрела на эту гору и вздохнула.
— Я так устала, — сказала я, растирая плечи. — Но давай я помою.
— Ты серьёзно? — Киран повернулся ко мне, приподняв бровь.
— А что такого? — я пожала плечами. — Я беременна, а не инвалид.
— Ты беременна, — повторил он, подходя ко мне. Взял меня за плечи, развернул к выходу из кухни. — А это значит, что ты идёшь отдыхать. А посуду мою я.
— Киран...
— Никаких Киран, — он перебил меня, но в голосе не было жёсткости — только забота. — Ты сегодня плакала. Ты сегодня переживала. Ты сегодня съела суп, пирог и, кажется, ещё и мою котлету.
— Я не ела твою котлету, — возмутилась я.
— Ела, — он усмехнулся. — Я видел.
— Это ребёнок захотел, — я положила руку на живот. — Я здесь ни при чём.
— Конечно, — он покачал головой. — Иди. Я помыть посуду и поеду.
— Поедешь? — я насторожилась. — Куда?
— В клуб, — он сказал. — Нужно отвезти документы от Алексиса. Поставка алкоголя, помнишь?
Я вспомнила. Мы летали на Санторини не только из-за моей беременности — у Кирана был бизнес, ночной клуб, и Алексис был его партнёром по поставкам. Греческое вино, оливки, специи — всё для новой линейки коктейлей, которую Киран хотел запустить к концу месяца.
— Прямо сейчас? — я посмотрела на часы. — Уже поздно.
— Чем раньше отвезу, тем раньше всё запустится, — он поцеловал меня в лоб. — А ты иди спать.
— Киран, — я взяла его за руку. — Ты тоже устал.
— Я мужчина, — он сказал. — Я справлюсь.
— Это сексизм, — я нахмурилась.
— Это забота, — поправил он. — Иди. Серьёзно.
Я вздохнула. Спорить с ним было бесполезно — я знала этот тон. Тон, который означал, что он принял решение и не отступит.
— Хорошо, — я сказала. — Но если ты не вернёшься до рассвета, я позвоню Дамиру и попрошу его приехать с тобой поговорить.
— Ты жестока, — он усмехнулся.
— Я беременна, — я сказала. — У меня есть право быть жестокой.
Он засмеялся — тихо, счастливо, и этот смех отдался во мне чем-то тёплым, успокаивающим. Поцеловал меня в губы — нежно, так, что у меня подкосились колени.
— Иди, — сказал он, отстраняясь. — Я скоро.
— Ладно, — я кивнула.
Я вышла из кухни, прошла в гостиную. Милка сидела на диване — нахохлившись, сонная, но всё ещё красивая. Я наклонилась, почесала её за ухом.
— Идёшь со мной? — спросила я.
Она посмотрела на меня карими глазами, потянулась — передними лапами вперёд, задними назад, выгнув спину. Потом спрыгнула с дивана и побежала.
Но бежала она так смешно, что я невольно улыбнулась. Её лапы разъезжались по паркету — она не удержалась на повороте, проехала животом, врезалась в ножку кресла, отскочила и снова побежала. Хвост трубой, усы торчком, уши прижаты — она была похожа на маленький танк, который потерял управление.
— Милка, ты летаешь или бегаешь? — крикнула я.
Она не ответила — только мяукнула на бегу и скрылась на лестнице, ведущей на второй этаж. Я пошла за ней, держась за перила, — ступенька за ступенькой, медленно, потому что усталость навалилась тяжёлым одеялом. Когда я поднялась наверх, Милка уже сидела на кровати. Она запрыгнула туда с одного прыжка — грациозно, как заправская гимнастка, и теперь смотрела на меня сверху вниз, будто говорила: Ну, чего ты там копаешься?
— Ты наглая, — сказала я.
Она моргнула.
Я разделась, натянула пижаму — мягкую, хлопковую. Забралась в кровать. Простыни были прохладными, но такими родными, что я чуть не застонала от удовольствия. Милка тут же перебралась ко мне на ноги, свернулась калачиком и замурлыкала. Её мурлыканье было громким, раскатистым — как маленький трактор, который решил устроить концерт прямо на моих коленях.
— Ты спишь? — спросила я её.
Она не ответила — только закрыла глаза и засопела.
Я смотрела в потолок. Слушала, как внизу звенит посуда — Киран мыл тарелки, напевая что-то себе под нос. Я не слышала слов, только мелодию — что-то тихое, грустное, но красивое.
А потом я подумала о Санторини.
О том, как мы летели туда, не зная, что нас ждёт. О том, как я боялась сказать ему правду. О том, как он молчал на пляже, глядя на чёрное море. О том, как мы нашли Милкивея — маленького серого котёнка, который дрожал на песке.
О том, как Алексис и Елена согласились помочь.
О том, как мы сидели в их гостиной, пили кофе и обсуждали поставки. Киран и Алексис обсуждали контракты, цены, сроки. А я смотрела на Елену, которая кормила Милкивея, и думала о том, как буду кормить своего ребёнка.
— Ты не спишь? — голос Кирана раздался снизу.
— Нет, — крикнула я. — А ты?
Я слышала, как он выключил воду, вытер руки. Шаги на лестнице — тяжёлые, уверенные. Он поднялся наверх, зашёл в спальню. Смотрел на меня, на Милку, на кровать.
— Я поехал, — сказал он.
— Документы взял? — спросила я.
— Взял, — он похлопал себя по карману.
— Вернёшься?
— Всегда, — он наклонился, поцеловал меня в лоб. — Спи.
— Киран, — я поймала его руку. — Я люблю тебя.
Он улыбнулся — той улыбкой, от которой у меня замирало сердце.
— Я тоже, — сказал он. — Очень.
Он вышел. Я слышала, как он спустился по лестнице, как хлопнула входная дверь, как завелась машина. А потом — тишина.
Только Милка мурлыкала на моих ногах.
Я закрыла глаза.
Я уснула почти мгновенно — как только голова коснулась подушки, как только Милка устроилась на моих ногах своим тёплым комком. Сны были странными, обрывочными — море, белые домики, серый котёнок, который бежал за мной по чёрному песку.
А потом — резкий толчок. Я открыла глаза.
Сердце колотилось где-то в горле. Дыхание сбилось. В комнате было темно — только уличный фонарь светил сквозь неплотно задёрнутые шторы, отбрасывая на стену причудливые тени.
Что-то было не так.
Я не знала, что именно. Вроде бы ничего не случилось. Тишина. Милка спит в ногах. Дом не горит. Но внутри — тревога. Глубокая, тягучая, как чёрная вода.
Я провела рукой по лицу. Лоб был влажным. Тошнота подкатила к горлу — слабо, едва заметно, но достаточно, чтобы я сглотнула и замерла.
— Только не это, — прошептала я в темноту.
Тошнота отступила так же внезапно, как и появилась. Осталась только тревога. И холод. И ощущение, что я должна встать. Должна пойти куда-то. Должна что-то сделать.
Я потянулась к телефону на тумбочке. Экран загорелся — 00:34.
Я уснула полчаса назад.
Киран ещё не приехал. Не писал. Не звонил. Я набрала его номер — гудки, долгие, бесконечные. Сбросила. Набрала снова. Ничего.
— Чёрт, — я села на кровати.
Милка недовольно мявкнула, перебралась на подушку и снова свернулась калачиком. Я смотрела на неё и чувствовала, как тревога растёт, как она заполняет грудь, как становится трудно дышать.
Может, он просто за рулём. Не может ответить.
Может, документы забыл? Или встреча с кем-то?
Но внутри было неспокойно. То самое чувство, которое никогда не обманывало. Которое шептало: Вставай. Иди. Проверь.
Я встала. Ноги были ватными, но я заставила себя идти — вниз по лестнице, держась за перила. Ступенька за ступенькой. Дом был тёмным, только на кухне горел ночник — тусклый, жёлтый, который мы оставляли для Милки.
Я прошла в прихожую. Взглянула на дверь — закрыта, заперта.
Значит, он не вернулся.
Я повернулась, чтобы идти на кухню — и зацепилась ногой за что-то острое. Боль пришла не сразу. Сначала я почувствовала, как нога скользит по чему-то мокрому. Потом — резь. Острая, как лезвие. А потом я посмотрела вниз и увидела кровь. Она была тёмной в тусклом свете ночника, почти чёрной. Она растекалась по полу, капала с моей ноги, оставляла тёмные следы на светлом кафеле.
— Ой, — сказала я.
И села.
Прямо на пол. Прямо в лужу собственной крови. Нога горела — будто кто-то вонзил в неё раскалённый прут. Я поджала колено к груди, посмотрела на стопу. Порез. Глубокий, длинный, от середины ступни до пятки. Кровь текла быстро — слишком быстро — заливая пальцы, щиколотку, капая на пол. Я не знала, обо что порезалась. Наверное, осколок. Мы разбили тарелку на прошлой неделе, я думала, что всё убрала — но, видимо, нет.
Слёзы пришли сами.
Не от страха даже — от боли. От того, что было так больно, что я не могла думать ни о чём другом. От того, что Киран не отвечал. От того, что я была одна в тёмном доме с порезанной ногой и кровью на полу.
— Чёрт, — прошептала я. — Чёрт, чёрт, чёрт.
Я зажимала рану рукой, но кровь всё равно текла — между пальцев, по запястью, капая на пижамные штаны. Плакала — тихо, чтобы не разбудить соседей. Плакала от боли. От обиды. От страха за ребёнка. За себя. За Кирана, который не мог ответить, потому что...
Потому что что?
Где ты? — думала я, глядя в потолок. — Где ты, чёрт возьми, когда ты нужен?
Милка спустилась по лестнице — медленно, осторожно, будто чувствовала, что что-то не так. Она подошла ко мне, понюхала лужу крови, отпрянула. Потом снова подошла, ткнулась носом в мою руку.
— Не сейчас, Милка, — я гладила её дрожащей рукой. — Не сейчас.
Кровь всё текла.
Я понимала, что нужно встать. Нужно дойти до ванной. Нужно промыть рану. Нужно перевязать. Но нога болела так, что каждое движение отдавалось в позвоночнике, в затылке, в зубах.
Я сидела на холодном полу, в луже собственной крови, и плакала.
А потом я услышала шаги на лестнице.
Сердце подскочило к горлу — сначала от надежды, потом от ужаса. Шаги были тяжёлыми, быстрыми — кто-то поднимался по ступеням. Но я знала эти шаги. Я знала их лучше, чем свои собственные.
— Киран? — мой голос сорвался, превратившись в хрип.
— Рина? — его голос был напряжённым, встревоженным. — Ты не спишь? Я звонил...
Он не договорил.
Он поднялся на последнюю ступеньку, повернул в коридор — и замер. Я видела, как его лицо меняется в тусклом свете ночника. Как расслабленные линии становятся острыми. Как глаза расширяются. Как кровь отливает от щёк.
— Что... — он смотрел на лужу крови на полу. На мою ногу, которую я сжимала дрожащими руками. На красные отпечатки пальцев на белой пижаме. — Рина!
Он бросился ко мне — рванул так, будто от этого зависела его жизнь. Упал на колени рядом, прямо в лужу крови, не замечая ничего. Его руки дрожали, когда он брал мою ногу, когда смотрел на порез, длинный и глубокий, из которого всё ещё сочилась кровь.
— Что случилось? — его голос был чужим — низким, хриплым, срывающимся. — Как ты? Больно? Много крови? Чёрт, Рина, что ты здесь делаешь?
— Я... — я всхлипнула, чувствуя, как слёзы текут по щекам. — Я думала... я думала, что с тобой что-то случилось.
— Со мной? — он не понимал. — Рина, ты истекаешь кровью, а ты думала...
— Ты не отвечал, — я почти кричала. — Я звонила, ты не отвечал, я думала... я думала, что ты разбился, что ты...
Он замер. Смотрел на меня — заплаканную, дрожащую, с красными от крови руками. И я видела, как его лицо меняется — как страх уступает место пониманию.
— Рина, я был в клубе, — он говорил медленно, будто боялся, что я не пойму. — Я отнёс документы. Поговорил с менеджером. У меня был плохой сигнал. Я не слышал звонков.
— Я думала, ты не вернёшься, — прошептала я. — Я думала, что ты...
— Я здесь, — он взял моё лицо в ладони. — Смотри на меня. Я здесь. Я в порядке. Со мной всё хорошо.
— Ты уверен? — я смотрела на него сквозь слёзы.
— Уверен, — он кивнул. — Я вернулся. Я дома. А теперь — скажи мне, что произошло.
— Я спустилась вниз, — я вытирала слёзы тыльной стороной ладони, оставляя на лице красные разводы. — Я хотела... не знаю... подождать тебя. И я... я наступила на что-то. Наверное, осколок. Мы разбили тарелку на прошлой неделе, я думала, что всё убрала.
— Чёрт, — Киран смотрел на мою ногу. — Чёрт, Рина. Это глубоко.
— Мне больно, — я сказала, и голос мой снова дрогнул. — Очень больно.
— Я сейчас, — он встал, потянул меня на руки. — Я отнесу тебя в ванную.
— Я слишком тяжёлая, — я покачала головой.
— Ты беременна, — он поднял меня как пушинку. — Ты — самая лёгкая ноша в моей жизни.
Он нёс меня по коридору — мимо лужи крови, которая уже начала подсыхать на полу. Милка шла следом, странно подволакивая лапу. Я посмотрела — у неё на передней лапе тоже была кровь. Она наступила в лужу и теперь трясла ею, пытаясь стряхнуть липкую жидкость.
— Милка, — я чуть не засмеялась сквозь слёзы. — Ты вся в крови.
— Она в крови, я в крови, ты в крови, — Киран занёс меня в ванную, посадил на край. — Вся семья в крови.
— Это не смешно, — я сказала.
— Я и не смеюсь, — он включил свет, и я увидела его лицо — бледное, напряжённое, с капельками пота на лбу.
Он опустился на колени, взял мою ногу в руки. Осторожно, будто боялся сделать больно, осмотрел порез.
— Нужно промыть, — сказал он.
— Я знаю, — я кивнула, сжимая зубы.
Киран наклонился ближе, включая свет над раковиной — яркий, беспощадный, который осветил каждый сантиметр моей ноги. Я зажмурилась на секунду, а когда открыла глаза, увидела, как его лицо меняется.
Он побледнел ещё сильнее.
— Что? — спросила я, чувствуя, как внутри всё сжимается от нехорошего предчувствия. — Что такое?
— Рина... — он не смотрел на меня. Он смотрел на мою ногу. На порез. На что-то внутри раны, чего я не видела из-за крови. — Там... там осколок.
— Что? — я попыталась наклониться, посмотреть, но боль тут же прострелила от ступни до затылка, и я откинулась назад, вцепившись в край раковины.
— Осколок, — повторил он. — Кусок стекла. Он... он внутри.
— Как внутри? — голос мой стал тонким, почти детским. — Киран, что значит — внутри?
Он поднял голову, посмотрел на меня. Его глаза были тёмными, встревоженными, но в них горела решимость — та, которую я видела, когда он принимал трудные решения.
— Кусок стекла застрял в ране, — он сказал. — Наполовину снаружи, наполовину... внутри.
— О боже, — я закрыла лицо руками. — О боже, о боже, о боже.
— Рина, посмотри на меня, — он взял меня за запястья, осторожно отвёл руки от лица. — Посмотри на меня.
Я посмотрела. В его глазах не было паники — только спокойствие и забота. Он держал мои руки в своих, и я чувствовала, как его пальцы сжимают мои — крепко, уверенно.
— Нужно достать, — сказал он. — Промыть. Обработать. Иначе нельзя.
— Достать? — я сглотнула. — Ты хочешь... ты хочешь вытащить его?
— Я должен, — он кивнул. — Нельзя оставлять. Может начаться заражение.
— Но мне больно, — я прошептала. — Очень больно, Киран.
— Я знаю, — он погладил мою щёку тыльной стороной ладони. — Я знаю, маленькая. Но нужно потерпеть. Всего секунду.
— Я не могу, — я покачала головой, чувствуя, как слёзы снова текут по щекам. — Я не могу, пожалуйста...
— Можешь, — он сказал. — Ты сильная. Ты выносила меня со всеми моими страхами. Ты вынесла правду о беременности. Ты пережила ссору с Дамиром. Ты справишься и с этим.
— Это другое, — я всхлипнула. — Это больно.
— Я знаю, — он кивнул. — Но я буду рядом. Я держу тебя. Я не отпущу.
Я смотрела на него — на его серьёзное лицо, на его тёмные глаза, на его губы, которые сейчас были сжаты в тонкую линию. Он боялся не меньше моего. Я видела это по тому, как дрожали его руки, когда он держал меня. Но он не показывал страха. Он был сильным ради меня.
— Ты обещаешь, что быстро? — спросила я.
— Обещаю, — он кивнул. — Одним движением.
— И ты не сделаешь больнее?
— Постараюсь, — он сказал. — Но больно будет. Я не вру.
— Не ври, — я выдохнула. — Просто... делай.
Киран снова опустился на колени. Взял пинцет из аптечки — я даже не заметила, когда он успел его достать. Обработал спиртом, держал на весу.
— Держись за меня, — сказал он. — Как хочешь. За плечи. За волосы. За что угодно.
Я вцепилась в его плечи — пальцы впились в ткань футболки так сильно, что, наверное, оставили синяки. Нога пульсировала, кровь всё ещё сочилась, но я старалась не смотреть.
— Я готова, — сказала я, хотя не была готова.
— Считаю до трёх, — сказал он. — Раз...
Я зажмурилась.
— Два...
Вцепилась в него сильнее.
— Три.
Я почувствовала, как что-то холодное коснулось раны. Потом — резкая, острая боль, от которой мир потемнел на секунду. Я закричала — громко, не сдерживаясь, впиваясь ногтями в его плечи. Нога дёрнулась сама собой, но он держал её крепко — другой рукой, свободной, прижимая к полу.
— Есть, — сказал он. — Я достал.
Я открыла глаза. Он сидел на коленях в луже крови, держа в пинцете маленький прозрачный осколок — острый, как лезвие. На нём была моя кровь, и он блестел в ярком свете ванной.
— Вот, — сказал Киран и бросил осколок в раковину. — Всё. Вытащил.
Я дрожала. Всё тело трясло — мелко, часто, как в лихорадке. Нога горела, из раны с новой силой потекла кровь, но это была уже другая боль — чистая, без примеси инородного тела.
— Ты молодец, — Киран промывал рану перекисью, и я шипела, но уже не кричала. — Ты справилась.
— Это ты справился, — я выдохнула. — Я только кричала.
— Ты имела право, — он усмехнулся — напряжённо, но с облегчением. — Я бы на твоём месте кричал громче.
— Неправда, — я покачала головой. — Ты бы молчал. Ты всегда молчишь.
— Наверное, — он накладывал повязку — аккуратно, туго, чтобы остановить кровь. — Но внутри я бы кричал.
— Я знаю, — я провела пальцами по его волосам. — Я всегда знаю.
Он закончил. Поцеловал моё колено — нежно, почти благоговейно. Потом поднял голову, посмотрел на меня.
— Как ты? — спросил он.
— Уже лучше, — я сказала. — Боль уходит.
— Не вставай, — он встал с колен, протянул руки. — Я отнесу тебя в спальню.
— А пол? — я спросила. — Там кровь.
— Потом вымою, — он поднял меня на руки. — Сначала ты.
— А Милка? — я посмотрела на кошку, которая сидела в дверях и вылизывала лапу, испачканную в крови.
— Милку я тоже вымою, — он сказал. — Потом.
Он нёс меня по коридору — мимо лужи крови, которая уже почти застыла, мимо разбитой тишины, мимо мурлыканья Милки, которая плелась следом. В спальне было темно и тихо — только уличный фонарь светил сквозь шторы.
Он положил меня на кровать. Подложил под ногу подушку — как в больнице. Укрыл одеялом. Поцеловал в лоб.
— Лежи, — сказал он. — Не вставай.
— Я и не собиралась, — я сказала. — Теперь точно.
Он улыбнулся — слабо, устало, но я видела, как напряжение уходит из его плеч.
— Я сейчас, — он вышел из спальни.
Я слышала, как он возится внизу — моет пол, вытирает кровь, бормочет что-то себе под нос. Милка сидела на пороге спальни и смотрела на меня карими глазами, будто спрашивала: Ну что, набегалась?
— Иди ко мне, — позвала я.
Она подошла. Осторожно запрыгнула на кровать — здоровыми лапами, стараясь не наступать мятой. Свернулась калачиком на моей груди, замурлыкала.
— Ты тоже молодец, — я гладила её рыжую шёрстку. — Тоже испугалась.
Через десять минут Киран вернулся. Его рука легла на мой живот — осторожно, привычно.
— Ты не спишь? — спросил он.
— Нет, — я сказала. — Думаю.
— О чём?
— О том, как я тебя люблю, — я сказала. — О том, как испугалась, когда не могла дозвониться.
— Я тоже испугался, — он сказал. — Когда увидел кровь. Когда увидел осколок. Когда ты закричала.
— Прости, — я взяла его за руку. — Я не хотела тебя пугать.
— Не извиняйся, — он сжал мои пальцы. — Я рад, что ты позвала меня. Что я был дома. Что я успел.
Он отпустил мою руку, встал с кровати. Я смотрела, как он идёт в ванную — босиком, в джинсах, которые испачкались в моей крови. Через минуту вернулся с аптечкой и рулоном пластыря.
— Давай посмотрим, что там, — он сел на край кровати, осторожно взял мою ногу.
Повязка, которую он наложил в ванной, пропиталась кровью — но не сильно, рана уже почти остановилась. Он аккуратно снял бинты, осмотрел порез.
— Хорошо, — сказал он. — Крови меньше. Заживает.
— Правда? — я попыталась посмотреть, но из-за подушки ничего не было видно.
— Правда, — он отрезал кусок пластыря. — Я заклею, чтобы грязь не попала.
Он наклеил пластырь — аккуратно, ровно, поверх пореза. Его пальцы были тёплыми и уверенными, несмотря на то, что ещё полчаса назад дрожали.
— Готово, — он погладил мою щиколотку. — Теперь точно всё.
— Спасибо, — я сказала.
— Не за что, — он покачал головой. — Это я должен был за тобой следить.
— Ты не нянька, — я сказала. — Я взрослый человек.
— Взрослый человек, который наступил на осколок посреди ночи, потому что волновался за меня, — он усмехнулся. — Очень взрослый.
— Не язви, — я шлёпнула его по руке.
— Не буду, — он встал. — Милка, иди сюда.
Милка сидела в ногах кровати и вылизывала лапу — ту самую, которую испачкала в крови. Она подняла голову, посмотрела на Кирана настороженно.
— Иди сюда, кому говорят, — он протянул руку. — Давай вытрем твою лапу.
Милка не двинулась. Она смотрела на него своими зелёными глазами, будто решала, стоит ли доверять.
— Милка, — я позвала мягко. — Иди к нам.
Она фыркнула, но послушалась. Осторожно перебралась по одеялу, подошла к Кирану. Он взял её на руки — она не сопротивлялась, только замерла, глядя на него с подозрением.
— Сиди смирно, — сказал он, доставая влажные салфетки.
Он вытирал её лапу — осторожно, чтобы не сделать больно. Милка сначала напряглась, но потом расслабилась и даже замурлыкала.
— Ты поняла, что это не больно? — спросил он.
Она лизнула его палец в ответ.
— Вот и хорошо, — он вытер вторую лапу, потом третью, потом четвёртую. — Чистая. Свободна.
Милка спрыгнула с его рук, потрясла каждой лапой по очереди и гордо удалилась на своё место в кресле.
— Теперь я, — Киран стянул футболку через голову.
Я смотрела на него — на его плечи, на его руки, на его грудь, на шрам на ребре, который остался после аварии много лет назад. Он был красивым. Даже уставшим, даже бледным, даже с запёкшейся кровью на джинсах.
Он усмехнулся, стянул джинсы, бросил их на пол вместе с футболкой. Остался в боксерах — чёрных, обтягивающих. Подошёл к кровати, лёг рядом.
— Иди сюда, — я раскрыла объятия.
Он придвинулся, прижался ко мне. Его тело было тёплым, пахло мылом и чем-то ещё — клубом, наверное, и бумагами, которые он возил. Я гладила его по спине, чувствуя, как постепенно расслабляются мышцы. Мы лежали обнявшись, и я чувствовала, как сон накрывает меня — медленно, неумолимо, как тёплая волна. Киран дышал ровно, его рука лежала на моём животе, и казалось, что он уже заснул. Но его пальцы иногда гладили меня — нежно, машинально, будто он проверял, что я ещё здесь.
— Спи, — прошептал он.
— Уже, — ответила я, проваливаясь в темноту.
Сны были спокойными — никаких белых домиков, никакого моря, никаких котят. Только тишина. Только тепло. Только его руки, которые обнимали меня даже во сне. А потом — утро. Или уже день. Солнце светило в окно так ярко, что даже сквозь шторы казалось, будто в комнате зажгли лампу. Я открыла глаза и увидела, что Кирана рядом нет.
Сердце пропустило удар — и тут же забилось снова, потому что я услышала шум воды в душе. Он был здесь. Он не ушёл. Всё в порядке. Я потянулась, чувствуя, как ноет заклеенная пластырем нога, как тянет низ живота — ничего страшного, просто беременность, просто утро, которое началось позже, чем обычно. Телефон на тумбочке показывал час дня.
Час дня. Мы проспали почти до обеда.
— Проснулась? — Киран стоял в дверях ванной, мокрый, с полотенцем на плече. Его волосы были влажными, и капли воды стекали по шее, по груди, исчезая под резинкой боксеров.
— Да, — я провела рукой по лицу, сгоняя остатки сна. — Который час?
— Час дня, — он усмехнулся. — Ты проспала двенадцать часов.
— Мы проспали, — поправила я. — Ты тоже спал.
— Это правда, — он подошёл, поцеловал меня в лоб. — Как нога?
Я посмотрела на заклеенную стопу. Пластырь держался крепко, крови не было видно. Я пошевелила пальцами — больно, но терпимо.
— Нормально, — сказала я. — Немного болит, но не сильно.
— Смотри, чтобы не разошлось, — он наклонился, осмотрел пластырь. — Держится. Я заклею ещё одним после завтрака.
— Ты будешь завтрак готовить? — я удивилась.
— А что такого? — он приподнял бровь. — Я умею готовить.
— Яйца умеешь? — спросила я.
— Яйца умею, — он кивнул. — И тосты. И кофе.
— А сок? — я улыбнулась.
— Сок умею наливать из пакета, — он сказал. — Это в моих силах.
— Тогда готовь, — я откинулась на подушку. — Я пока полежу.
— Ещё немного и ты превратишься в кошку, — сказал он, надевая футболку. — Будешь только есть, спать и мурлыкать.
— Уже, — я показала на Милку, которая спала в кресле, свернувшись калачиком. — Видишь? Я учусь у профессионала.
— Тогда я пошёл на кухню, — он направился к двери. — А ты вставай, умывайся. Завтрак через десять минут.
— Слушаюсь, — я приложила руку к виску.
Он усмехнулся и вышел. Я осталась в постели, смотрела в потолок и чувствовала, как утро — нет, уже день — наполняет комнату светом и теплом. Всё было хорошо. Нога болела, но не сильно. Ребёнок внутри шевелился — я ещё не чувствовала, но знала, что он там, что он растёт, что он живёт своей маленькой жизнью. Я встала. Осторожно, чтобы не наступать на больную ногу. Подошла к зеркалу, посмотрела на себя — сонная, растрёпанная, в пижаме, которая задралась на животе. Я положила руку на него и улыбнулась.
— Доброе утро, маленький, — прошептала я. — Добрый день.
Через десять минут я спустилась вниз. Киран стоял у плиты и жарил яйца — белок уже схватился, желток ещё блестел жидким золотом. На столе стояли тосты, масло, апельсиновый сок и кофе.
— Ты похож на повара, — сказала я, садясь за стол.
— Я похож на мужчину, который заботится о своей беременной девушке, — он переложил яйца на тарелку. — Ешь.
— Спасибо, — я взяла вилку.
Мы завтракали молча — но это было хорошее молчание, тёплое, домашнее. Я ела яйца, мазала масло на тосты, пила сок. Киран пил кофе и смотрел на меня.
— Я сегодня на работу, — сказал он, ставя чашку на стол.
— В клуб? — я подняла голову.
— Да, — он кивнул. — Нужно проверить поставки. Поговорить с менеджером. Посмотреть, как идут дела.
— А когда вернёшься?
— К вечеру, — он сказал. — Может, к шести. Может, к семи.
— Погуляем? — спросила я.
— Обязательно, — он взял меня за руку. — Я обещал.
— Ты обещал много чего, — я усмехнулась.
— И всё сделаю, — он сказал. — Просто дай мне время.
— Даю, — я кивнула. — У меня его много.
Он встал, убрал посуду в раковину. Помыл тарелки, вытер руки полотенцем. Потом подошёл ко мне, наклонился, поцеловал в губы — нежно, но так, что у меня подкосились колени.
— Ты надолго? — спросила я.
— На несколько часов, — он сказал. — Потом я твой.
— Весь? — я улыбнулась.
— Весь, — он кивнул.
Он оделся — джинсы, футболка, кожаная куртка, которую я любила больше всего. Взял ключи, телефон, бумажник. Постоял в дверях, глядя на меня.
— Не скучай, — сказал он.
— Не буду, — я сказала. — У меня есть Милка.
Милка, услышав своё имя, подняла голову, посмотрела на нас сонными глазами и снова уткнулась носом в лапы.
— У тебя есть Милка, — повторил он. — И пирог. И чай. И нога, которую ты не будешь нагружать.
— Постараюсь, — я сказала.
Он вздохнул, покачал головой. Потом улыбнулся — той улыбкой, от которой у меня замирало сердце.
— Люблю тебя, — сказал он.
— Я тоже, — я ответила.
Он ушёл. Хлопнула дверь. Я осталась на кухне одна — с Милкой, с пирогом, с чаем, с мыслями, которые кружились в голове, как осенние листья. Я сидела на кухне, смотрела на пустую чашку из-под кофе и слушала тишину. Милка спала в кресле, свернувшись калачиком, и её бок медленно поднимался и опускался в такт дыханию.
Дом был спокойным. Слишком спокойным.
— Не сиди без дела, — сказала я себе вслух. — У тебя уйма времени до вечера.
Я встала, убрала чашки в посудомоечную машину, протёрла стол. Потом прошла в гостиную и принялась собирать разбросанные пледы и подушки. Взяла кружку, отнесла на кухню. Потом вернулась, сложила пледы в корзину для белья. Милка приоткрыла один глаз, посмотрела на меня с лёгким недовольством — мол, зачем ты шумишь, я сплю.
— Извини, что живу в твоём доме, — сказала я.
Она закрыла глаз и снова засопела.
Я подошла к окну. За стеклом был Белград. Где-то там Киран ехал в свой клуб, где-то там Дамир работал в офисе, где-то там Мари играла с детьми.
А я стояла у окна и думала о Милкивее.
Маленький серый котёнок с пластырем на ухе. Он сейчас на Санторини, у Елены и Алексиса. Наверное, уже привык к новому дому. Наверное, уже подружился с их старой кошкой. Наверное, уже не боится по ночам.
Наверное, скучает по нам.
— Мы скоро приедем, — прошептала я в окно. — Ещё немного. Потерпи.
Милка мяукнула во сне, будто услышала. Я подошла к ней, погладила её спинку.
— Ты будешь против, если у тебя появится брат? — спросила я.
Она не ответила. Только замурлыкала громче.
Я вернулась на кухню, заварила себе чай. Села за стол, обхватила кружку руками. Внутри было тепло — не только от чая, но и от мыслей о том, что у нас скоро будет своя маленькая семья. Я, Киран, ребёнок и два кота. Милка и Милкивей.
Звучало как начало хорошей сказки.
Телефон зазвонил — резко, громко, вырывая меня из задумчивости. Я посмотрела на экран. Милли.
— Привет, — я ответила.
— Рина! Ты спишь ещё? — её голос был бодрым, звонким — таким, каким он бывает только у людей, которые уже успели сделать тысячу дел, пока я только проснулась.
— Нет, — я сказала. — Уже встала.
— В час дня? — усмехнулась она.
— Мы поздно легли, — я сказала, не вдаваясь в подробности про порезанную ногу и осколок. Не хотела её пугать.
— Понятно, — протянула она многозначительно. — Ладно, не буду спрашивать. Я звоню по делу.
— По какому?
— Хочу гулять, — сказала Милли. — Сегодня. Сейчас. Погода шикарная. А я сижу дома и скучаю.
— А работа? — спросила я.
— Выходной, — она сказала. — Давай, собирайся. Я заеду через полчаса.
— Милли, у меня нога...
— Что с ногой? — её голос стал встревоженным.
Я вздохнула. Придётся рассказать. Хотя бы часть правды.
— Порезалась вчера, — я сказала. — Не сильно. Просто идти больно.
— О боже, — Милли ахнула. — Как? Что случилось?
— Наступила на осколок, — я сказала. — Долгая история. Но всё уже нормально. Киран перевязал.
— Твой Киран — молодец, — сказала Милли. — А гулять мы поедем, а не пойдём. Я на машине. Посидим в кафе, куда-нибудь, где не надо много ходить.
— Милли...
— Никаких Милли, — перебила она. — Ты мне нужна. Я соскучилась. И хочу всё узнать про Санторини, про котёнка, про то, как ты сказала Кирану про беременность. В общем, собирайся. Через полчаса буду.
— Ты бесишь, — я сказала улыбаясь.
— Знаю, — она усмехнулась.
Она отключилась. Я положила телефон на стол и посмотрела на Милку.
— Ты слышала? — спросила я. — Милли едет.
Милка подняла голову, лениво моргнула и снова уткнулась носом в лапы.
— Вот такие мы равнодушные, — сказала я.
РЕБЯТКИ, как вам глава?
Я так сильно СОСКУЧИЛАСЬ за это время 🥹Если понравилась — не забудьте поставить ЗВЁЗДОЧКУ и оставить КОММЕНТАРИЙ, я обожаю их читать! А ещё жду вас в своём телеграм-канале Кира Минаевская — можете найти его через поиск в тг или по ССЫЛКЕ в описании моего Профиля на Ватпаде.
Люблю вас 💛