Глава девять
Yes or yes?
Do you want to fight again?
Want to get a thrill?
I'd rather have sex.
With you and
my dirty thoughts...
Can we stay high or not?
Yes or yes?
КИРАН
Она стоит передо мной на коленях.
Гребаное зрелище. Самое порочное, самое правильное из всего, что я видел в своей жизни. Ее волосы разметались по плечам, губы припухли от моих поцелуев, а между ног все блестит, мокрое, готовое принять меня в любую секунду.
И я хочу в нее войти. Так хочу, что член пульсирует в такт сердцебиению, а яйца уже ноют от напряжения.
Но нет.
Не сегодня.
Сегодня она будет плакать.
— Руки за спину, — говорю я жестко.
Она моргает, не понимая. Такая невинная в этой своей растерянности, будто забыла, с кем имеет дело. Будто не знает, что Киран не прощает. Ничего. Никому.
— Я сказал, руки за спину. Сцепи пальцы в замок.
Она подчиняется. Медленно, неуверенно, но подчиняется. Грудь подается вперед, соски твердые, острые, умоляют, чтобы их коснулись. Я провожу пальцем по одному — легко, едва касаясь. Она вздрагивает, выдыхает, подается навстречу.
— Не смей двигаться, — рявкаю я, и она замирает.
Хорошо.
Я беру свой ремень. Тяжелая кожа, холодная пряжка. Складываю вдвое, провожу им по ее щеке — медленно, почти ласково. Она зажмуривается, дыхание сбивается, но молчит.
— Ты не ночевала дома, — говорю я спокойно, будто обсуждаю погоду. — Ты не брала трубку. Ты заставила меня думать, что с тобой что-то случилось.
— Киран, я же объяснила…
— Ты ничего не объяснила.
Резкий взмах — и ремень со свистом врезается ей по спине. Красная полоса вспухает на бледной коже. Она вскрикивает, дергается, но руки не расцепляет.
— Ты. Ничего. Не. Объяснила.
Каждое слово — новый удар. По спине, по пояснице, по ягодицам. Она уже не кричит — всхлипывает, кусает губы до крови, но стоит на коленях ровно, как и приказано.
Я останавливаюсь. Смотрю на свою работу.
Красные полосы проступают на коже, горячие, опухшие. Ей больно. Я знаю, что ей больно. Но между ее ног все так же мокро, и она даже не пытается это скрыть.
— Нравится? — спрашиваю я, проводя пальцем по самой яркой полосе. Она шипит, дергается, но бедра подаются вперед, ища мою руку. — Нравится, когда я делаю тебе больно, да?
— Нет, — шепчет она.
Я опускаю руку к ее промежности — влажно, горячо, пальцы входят легко, почти без сопротивления. Она стонет, закусывая губу, и на мгновение прикрывает глаза от удовольствия.
Я выдергиваю пальцы.
— Не смей кончать, — рычу я. — Ты не заслужила.
Она всхлипывает громче, но молчит. Такая послушная.
— Ты поехала к Дамиру, — продолжаю я, прохаживаясь вокруг нее. — К моему бывшему другу. Ночевала у него. Спала в его доме.
— Там была Мари, — пытается возразить она. — И Айден. Я сидела с ребенком.
— Мне плевать, кто там был. Ты была не со мной.
Я останавливаюсь перед ней, беру за волосы, тяну вверх, заставляя смотреть в глаза. Слезы текут по ее щекам, размазывают тушь, делают ее такой живой, такой настоящей.
— Ты моя, — говорю я тихо, почти ласково. — Ты принадлежишь мне. Каждая твоя гребанная клетка — моя. И когда ты уходишь, не сказав мне, ты воруешь у меня то, что принадлежит мне по праву. Понимаешь?
— Д-да.
— Плохо понимаешь.
Я отпускаю волосы, толкаю ее в грудь — она падает на спину, прямо на холодный пол. И не успевает даже вдохнуть, как я уже нависаю сверху, вжимаю ее в дерево, развожу ноги в стороны.
— Скажи, что ты моя, — требую я, проводя членом по ее мокрым складкам. Трусь о клитор, чувствую, как она дергается, как хочет, чтобы я вошел.
— Я твоя, — выдыхает она.
— Громче, — рычу я, зарываясь головой в ее волосы.
— Я ТВОЯ!
Я вхожу.
Резко. На всю длину. Без предупреждения. Она кричит — от боли, от неожиданности, от того, как туго я заполняю ее после перерыва. Но внутри все сжимается вокруг меня, приветствует, принимает, и я знаю — она тоже этого хотела. Всю гребаную ночь хотела.
— Больно? — рычу я, начиная двигаться.
Она кивает, прикусив нижнюю губу.
Я трахаю ее жестко. Глубоко. Каждый толчок вколачивает ее в пол, каждый стон срывается с ее губ и врезается мне прямо в пах. Она плачет, царапает пол ногтями, но бедра подаются навстречу, ловят каждый мой толчок.
Я переворачиваю ее. На живот. Приподнимаю таз, вхожу сзади — еще глубже, еще жестче. Она утыкается лицом в сложенные руки и скулит, как маленький зверек.
— Тебе нравится, когда я груб с тобой, — шепчу я ей на ухо, наклоняясь к самой шее. — Тебе нравится, когда я делаю тебе больно. Потому что только так ты чувствуешь, что я твой.
— Киран…
— Что Киран? Скажи это. Скажи, что тебе нравится.
— Мне… нравится… — она тяжело дышит, смотря на меня.
— Нравится что?
— Мне нравится, когда ты груб со мной.
Я почти кончаю от этих слов. Почти. Но сдерживаюсь. Еще рано. Она еще не достаточно наказана.
Я выхожу из нее. Она стонет от потери, тянется за мной, но я шлепаю по ягодице — сильно, со звоном, оставляя красный след поверх старых.
Встаю, наливаю виски в стакан, который оставил на столике. Пью прямо так, глядя на нее — растекающуюся по полу, красную, мокрую, мою.
—Иди ко мне, — приказываю я.
Она поднимается на локтях. Смотрит на меня — глаза огромные, влажные, полные слез и желания.
— Я сказал, иди ко мне.
Медленно, очень медленно она подползает. Останавливается у моих ног, смотрит снизу вверх, и в этом взгляде столько всего — и ненависть, и любовь, и желание, и страх.
— Оближи, — говорю я, проводя членом по ее губам.
Она открывает рот. Берет в рот сразу глубоко, насколько может, давится, но не останавливается. Я беру ее за волосы, контролирую темп, трахаю ее рот так же жестко, как только что трахал киску.
— Глотай, — рычу я, когда кончаю. — Все глотай.
Она глотает. Давится, кашляет, но глотает, и слезы текут по щекам, смешиваясь со слюной и спермой.
Я отпускаю волосы. Откидываюсь в кресле, смотрю на нее.
— Теперь на кровать, — говорю я устало. — На живот. Руки вдоль тела.
Она поднимается, шатаясь, идет к кровати, ложится как сказано. Я подхожу, смотрю на ее спину — вся в красных полосах от ремня, горячая, распухшая.
Ложусь рядом. Прижимаюсь к ней со спины, обнимаю, притягиваю к себе так плотно, что, кажется, мы срастемся.
— Если ты еще раз так сделаешь, — шепчу я ей в затылок, — Я привяжу тебя к кровати и не буду выпускать неделю. Ты поняла?
— Да, — шепчет она в подушку.
Не говоря ни слова, натягиваю одеяло на нас обоих. Рывком, резко, без нежности. Просто чтобы накрыть. Чтобы она не замёрзла. Или чтобы самому не видеть эти полосы. Хрен разберёшь.
Она поворачивает голову. Смотрит на меня.
Глаза огромные, влажные, красные от слёз. В них всё ещё стоит эта грёбаная влага, и зрачки расширены так, что радужки почти не видно. Смотрит, как побитая собака, которая не понимает, за что её ударили, но всё равно продолжает любить хозяина.
Тяжело выдыхаю. Переворачиваюсь на бок, к ней спиной. Но так ещё хреновее. Потому что я знаю, что она там, за моей спиной, и смотрит, и я не вижу её лица, и от этого внутри всё горит.
Разворачиваюсь обратно.
Придвигаюсь ближе. Обнимаю её со спины — прижимаю к себе, грубо, сильно, так, чтобы чувствовать каждую точку соприкосновения. Моя грудь к её спине. Мой живот к её пояснице. Мои ноги к её ногам.
Она вздрагивает, когда мои руки ложатся ей на талию. Замирает.
Я молчу.
Просто лежу, прижимая её к себе, и чувствую, как под моими пальцами пульсирует её кожа. Горячая. Живая. Моя.
Она тихонько выдыхает и расслабляется. Прижимается ко мне сама — осторожно, будто проверяя, можно ли.
Я не двигаюсь.
Просто лежу и смотрю в её затылок. На маленький завиток волос на шее. На родинку за ухом, которую я знаю наизусть.
Потом медленно, очень медленно опускаю голову и утыкаюсь носом ей в плечо. Вдыхаю. Пахнет ей. Моей девочкой. Даже после всего — пахнет так, что член снова твердеет.
— Повернись, — говорю я глухо в её плечо.
Она замирает. Потом осторожно переворачивается. Теперь мы лицом друг к другу. В темноте я почти не вижу её черты, но глаза вижу. Всегда вижу её глаза.
Я смотрю на неё. Молча. Долго.
Потом тяну руку и касаюсь её щеки. Пальцами. Провожу по скуле, по виску, убираю прядь волос с лица. Она зажмуривается на секунду, и ресницы дрожат.
Я убираю руку. Снова смотрю.
Она открывает глаза. В них всё ещё стоят слёзы, но уже другие. Не те, от боли. Другие.
— Спи, — повторяю я. Уже тише.
Она молчит. Просто смотрит.
Я придвигаюсь ещё ближе. Кладу руку ей на талию, притягиваю к себе так, что мы оказываемся вплотную. Грудь к груди. Живот к животу. Она утыкается носом мне в ключицу и тихонько выдыхает.
Я целую её в макушку.
Один раз. Коротко. Жестко. Без нежности.
Потом в висок.
Потом медленно спускаюсь ниже. К виску. К скуле. К уголку глаза, где всё ещё мокро от слёз. Слизываю солёную каплю. Она вздрагивает.
Я целую её щёку. Скулу. Челюсть. Останавливаюсь у шеи. Вдыхаю запах.
Потом отстраняюсь. Смотрю на неё. В темноте вижу только очертания, но этого достаточно.
Провожу рукой по её спине — медленно, от лопаток до поясницы. Нащупываю полосу от ремня. Горячую, припухшую. Она шипит, дёргается.
Я убираю руку.
И вдруг наклоняюсь и целую это место. Туда, куда бил. Губами. Прямо в красную полосу. Она замирает, перестаёт дышать.
Я целую следующую. И следующую. Медленно, молча, просто касаясь губами там, где минуту назад оставлял следы ремнём. Она дрожит, но молчит. Только пальцы вцепляются мне в плечи.
Я поднимаю голову. Смотрю в её глаза.
— Ты поняла, почему я это сделал? — спрашиваю тихо. Грубо.
— Да, — шепчет она.
— Почему?
— Потому что… я ушла. Не сказала.
— Потому что я с ума сходил, — перебиваю я. — Потому что я думал, что с тобой всё. Что ты где-то лежишь, а я не знаю где. Что я тебя потерял.
Она молчит. Только смотрит.
Я отворачиваюсь. Снова ложусь на спину. Смотрю в потолок.
Она молча придвигается ко мне, кладёт голову мне на грудь. Я позволяю. Даже руку закидываю, притягивая ближе.
Мы лежим молча. Я смотрю в потолок, она слушает моё сердце. Идиллия, блять.
— Если ты ещё раз так сделаешь, — говорю я в тишину, — Я тебя убью. А потом себя.
Она молчит. Только пальцы гладят мою грудь. Легко, едва касаясь.
Я закрываю глаза.
Дыхание Рины постепенно выравнивается. Чувствую, как её пальцы на моей груди расслабляются, как тело становится тяжелее, проваливаясь в сон. Моя маленькая. Спит на мне, как кошка. Доверяет.
Я смотрю в потолок ещё долго. Слушаю, как за окном шумит ветер. Как где-то далеко проезжает машина. Как стучит её сердце — быстро, ровно, живо.
Потом проваливаюсь в сон.
Я на крыше.
Та же самая. Старая. Знакомая до последнего камня. Ветер треплет волосы, небо серое, тяжёлое, давит сверху.
Я не один.
Рина стоит у края.
Смотрит на меня. Улыбается. Волосы развеваются на ветру, и она такая красивая, что у меня внутри всё сжимается.
— Иди сюда, — говорю я. — Отойди от края.
Она качает головой. Улыбается шире.
— Нет, Киран. Ты иди ко мне.
Я делаю шаг. Потом ещё один. Протягиваю руку. Почти достаю.
— Рина...
Она смотрит на мою руку. Потом на меня. В глазах что-то такое, от чего сердце останавливается.
— Ты не успеешь, — шепчет она.
И падает назад.
Просто шагает в пустоту. Легко. Будто это не смерть, а просто шаг.
Я кричу. Бросаюсь вперёд, хватаю воздух, но там уже никого нет. Только пустота. Только ветер. Только её голос, который всё ещё звучит в голове.
— Ты не успеешь.
Я смотрю вниз. Там темнота. Бесконечная чёрная темнота, которая жрёт всё.
— НЕТ!
Я просыпаюсь с криком. Сажусь рывком, сердце колотится где-то в горле, лёгкие жжёт, будто я бежал марафон. Руки дрожат, тело в холодном поту, и я не могу вдохнуть. Не могу. Воздух не идёт.
— Киран?
Её голос. Тихий, сонный, встревоженный.
Я не могу повернуться. Не могу посмотреть на неё. Потому что если я увижу, что её нет — я сдохну прямо здесь. Прямо сейчас.
— Киран, что с тобой?
Она садится рядом. Трогает мою руку. Тёплая. Живая.
Я смотрю на её пальцы на моей руке. Поднимаю взгляд выше. Рука. Плечо. Шея. Лицо.
Она здесь.
Сидит на кровати, глаза огромные, встревоженные, волосы растрёпанные, на щеке след от подушки. Смотрит на меня и не понимает.
— Ты чего? — шепчет она. — Кошмар?
Я не могу говорить. Смотрю на неё и не могу произнести ни слова.
Она здесь. Живая. Не упала. Не исчезла. Стоило мне закрыть глаза, и она шагнула в пустоту, а она здесь. Сидит и смотрит на меня.
— Киран?
Голос тихий, осторожный, будто она боится меня спугнуть. Правильно боится. Потому что я сейчас разорву кого-нибудь голыми руками, если он посмотрит не так.
Но вокруг никого нет. Только она.
Я смотрю на неё и не могу отвести взгляд. В голове всё ещё стоит её улыбка перед тем, как шагнуть в пустоту. Всё ещё звучит её голос: Ты не успеешь.
А она здесь.
Рядом.
Тёплая.
Я делаю то, чего никогда не делаю.
Я не говорю ни слова. Не объясняю. Не рычу. Не приказываю.
Я просто хватаю её. Резко. Рвано. Прижимаю к себе так сильно, что она ойкает. Зарываюсь лицом в её волосы и вдыхаю. Жадно. Глубоко. Как наркоман, который чуть не сдох без дозы.
— Киран, ты меня задушишь, — шепчет она, но не отталкивает. Обнимает в ответ.
Я не ослабляю хватку. Не могу. Если отпущу — она исчезнет. Растворится. Упадёт с этой грёбаной крыши.
— Не уходи, — говорю я в её волосы.
Голос хриплый, чужой, будто не мой. Но это мои слова. Я их говорю. Впервые.
— Не уходи от меня. Никогда.
Она замирает. Чувствую, как её руки на моей спине останавливаются. Как дыхание сбивается.
— Киран…
— Молчи, — перебиваю я. — Просто молчи.
Она замолкает.
Мы сидим так в темноте. Я прижимаю её к себе, как последнее, что у меня есть. Как единственное, что держит меня в этом мире. Как якорь. Как спасение.
Она гладит меня по спине. Медленно, осторожно, будто боится поранить. Проводит пальцами по позвоночнику, по лопаткам, по шее. Легко касается затылка.
— Я здесь, — шепчет она. — Я никуда не ушла. Я здесь.
Я выдыхаю.
Впервые за эту ночь выдыхаю по-настоящему.
— Ты здесь, — повторяю я тупо. — Здесь.
Я отстраняюсь ровно настолько, чтобы посмотреть на неё. В темноте почти не видно, но я знаю каждую чёрточку. Каждую родинку. Каждый изгиб.
Она смотрит на меня. Ждёт. Не торопит.
Я молча ложусь обратно. И тяну её за собой. Она ложится рядом, прижимается ко мне, кладёт голову на грудь. Прямо туда, где сердце всё ещё колотится как бешеное.
Рина уснула.
Я чувствую, как её дыхание выравнивается, как тело расслабляется, становится тяжёлым и тёплым. Доверяет. Спит на мне, как на гребаной подушке.
Лежу, смотрю в потолок. Считаю её вдохи. Один. Второй. Третий. Сердце постепенно успокаивается, но внутри всё ещё горит. Тот сон. Её падение. Её голос.
Я осторожно убираю её голову со своей груди. Кладу на подушку. Она что-то бормочет, поджимает губы, но не просыпается. Только тянется ко мне во сне, ищет рукой.
Я встаю.
Иду в ванную. Не включаю свет. Нащупываю дверь душа, захожу, вкручиваю вентиль до упора вправо. Холодная. Ледяная.
Встаю под воду и закрываю глаза.
Вода обжигает кожу. Холод пробирает до костей, до самого нутра. Я стою и чувствую, как тело немеет, как мышцы сводит, как член понемногу опадает.
Нужно остыть. Во всех смыслах.
Я думаю о ней.
Рина.
Мелкая. Упрямая. Которая смотрит на меня так, будто я не чудовище. Которая остаётся, даже когда я делаю ей больно. Которая гладила меня по спине и шептала, что она здесь.
Я никогда не боялся.
Ничего. Никого.
Кроме одного — потерять её.
Этот сон... Я видел, как она падает. Видел её глаза перед тем, как она шагнула в пустоту. Я ничего не мог сделать. Просто стоял и смотрел, как она исчезает.
И проснулся от собственного крика.
Она не знает. Не знает, что она со мной делает. Не знает, что без неё я просто кусок мяса с рефлексами. Не знает, что она заполняет ту чёрную дыру внутри, которую я считал вечной.
Она думает, что просто живёт со мной. Просто терпит. Просто принимает.
А на самом деле она держит меня на этой земле.
Я упираюсь лбом в холодный кафель. Вода течёт по спине, по ногам, смывает пот, но не смывает мысли.
Я ревнивый уёбок.
Знаю. Всегда знал. Если она смотрит на другого — я готов убивать. Если она улыбается кому-то — я вижу красный. Если она пропадает на ночь — я сгораю заживо.
Она моя.
Всё, что в ней есть — моё. Каждая чёртова клетка. Каждая родинка. Каждый вздох.
Я хочу запереть её в этой комнате и никуда не выпускать. Хочу, чтобы она была только для меня. Чтобы никто не видел её улыбку, никто не слышал её смех, никто не касался её волос.
Только я. Я единственный, кто имеет право.
И я знаю, что это нездорово. Что это одержимость. Что нормальные люди так не любят.
Но мне плевать.
Потому что она моя.
И я никому не отдам.
Вода течёт, холод пробирает до костей, а я стою и чувствую, как внутри снова закипает. Как член твердеет от одних только мыслей о ней.
Хочу её.
Прямо сейчас. Разбудить. Войти в неё резко, жёстко, глубоко. Смотреть, как она просыпается подо мной, как хватает ртом воздух, как сжимается вокруг меня. Хочу слышать её стоны, чувствовать её ногти на спине, кусать её губы до крови.
Хочу трахать её, пока она не забудет, как дышать. Пока не начнёт плакать и умолять. Пока не кончит раз пять, а потом ещё, пока не отключится.
Я делаю вдох. Медленный. Глубокий.
Нельзя.
Она устала. Она и так еле ходит после сегодняшнего. Вся в красных полосах, которые я сам оставил. Ей нужно спать. Восстанавливаться.
Но член стоит так, что больно. Яйца ноют от напряжения, и каждая секунда под холодной водой — пытка.
Я беру себя в руку.
Закрываю глаза и представляю её.
Как она стоит передо мной на коленях. Как смотрит снизу вверх, покусывая губу. Как открывает рот...
Я двигаю рукой быстро, грубо, без нежности. Думаю о ней. Только о ней. О её голосе. О её запахе. О том, как она кончает на мой член.
Это не занимает много времени. Слишком возбуждён. Слишком долго сдерживался.
Кончаю в стену душа, под ледяную воду. Шумно выдыхаю, упираясь лбом в кафель.
Стою так несколько секунд. Может, минут. Прихожу в себя.
Выключаю воду. Выхожу. Хватаю полотенце, тру лицо, грудь, волосы. На плечо закидываю, выхожу из ванной.
В спальне тихо. Она спит. Свернулась калачиком, обнимает подушку, волосы разметались. Маленькая.
Я смотрю на неё.
И чувствую, как внутри снова закипает.
Хочу. Безумно. До дрожи. До скрежета зубов.
Подхожу к кровати. Ложусь рядом. Придвигаюсь к ней со спины. Обнимаю, прижимаю к себе, утыкаюсь носом в затылок.
Член снова твердеет, упирается ей в ягодицы. Она вздыхает во сне, инстинктивно подаётся назад.
Утро.
Серый свет сочится сквозь шторы, падает полосами на пол, на кровать, на неё.
Рина спит. Губы припухшие, на щеке красный след от смятой простыни. Дышит ровно, глубоко. Спит.
Я смотрю на неё уже хрен знает сколько времени. Минуту. Пять. Десять. Просто лежу и смотрю. Не могу оторваться.
Маленькая. Моя.
Член упирается ей в бедро. Твердый, тяжёлый, требует своё. Она даже во сне чувствует — вздыхает, шевелится, трётся невольно.
— Ммм... — мычит она, не открывая глаз.
Я жду.
Она медленно открывает глаза. Сонные, мутные, ничего не соображают. Смотрит на меня, моргает, пытается понять, где она и что происходит.
— Утро, — хрипит она. Еле шевелит губами. — Который час?
Я молчу. Просто смотрю.
Она тянется, зевает, прикрывая рот ладошкой. Потом откидывает одеяло и делает движение, чтобы встать. Ногу свешивает с кровати.
Я перехватываю её за талию. Рывком тяну обратно. Она ойкает, падает на спину, смотрит на меня удивлённо.
— Сядь мне на лицо, — говорю я.
Она замирает.
Смотрит на меня, моргает. До неё доходит не сразу. А когда доходит — глаза становятся огромными, и сонливость слетает мгновенно.
— Что? — переспрашивает она. Голос севший, хриплый.
— Сядь мне на лицо, — повторяю я спокойно. — Я хочу попробовать тебя.
Она краснеет. Даже в утреннем свете видно, как щёки заливаются румянцем.
— Я только проснулась Киран, — шепчет она смотря на меня.
— Мне плевать.
Я смотрю на неё в упор. Она ёрзает, отводит взгляд, кусает губу. Дрожит. Не от страха. От этого её вечного смущения, от того, как она теряется, когда я хочу её вот так.
— Я не могу, — говорит она и тянется что бы встать с кровати.
— Ты можешь.
— Нет, я лучше пойду...
Она снова пытается встать.
Я не даю. Хватаю за руку, тяну на себя. Она теряет равновесие и падает прямо на меня, утыкается носом в мою грудь. Пытается отстраниться, но я держу крепко.
— Киран, отпусти, — просит она.
Вместо ответа я переворачиваю её. Рывком. Оказываюсь сверху, нависаю, вжимаю в матрас. Она смотрит снизу вверх, дыхание сбитое, зрачки расширены.
— Раздвинь ноги, — говорю я.
Она мотает головой.
Я жду. Секунду. Две. Она не слушается.
— Я сказал, раздвинь.
— Нет.
Упрямая. Маленькая упрямая сучка. Которая даже когда хочет — упирается.
Я не церемонюсь.
Одним движением развожу её колени в стороны. Сильно, резко, до лёгкой боли. Она вскрикивает, дёргается, но я уже вклинился между её бёдер, придавил своим весом, не даю свести обратно.
— Киран, пожалуйста...
Я смотрю на неё сверху. Она дрожит. Вся. Мелкая дрожь проходит по телу, по ногам, по животу. Глаза влажные, губы закушены.
Молчит. Только смотрит.
Я усмехаюсь. Медленно сползаю вниз. Целую ключицу. Грудь. Между грудью. Живот. Каждый сантиметр — губами, языком, зубами. Она выгибается, хватает ртом воздух.
Останавливаюсь там, где начинаются волосы. Смотрю на неё снизу вверх.
— Красивая, — говорю я хрипло.
Она зажмуривается. Не верит. Или не хочет верить.
Я развожу её складки пальцами. Смотрю. Влажно. Розово. Готово. Клитор уже набух, уже просит внимания.
— Посмотри на меня, — приказываю я.
Она открывает глаза. Смотрит.
Я опускаю голову и провожу языком по всей длине. Медленно. От входа до клитора. Она вздрагивает, как от удара током. Стон срывается с губ.
— Ох...
Я облизываю её снова. Теперь быстрее. Собираю языком всю влагу, чувствую её вкус на губах. У неё вкус утра. Свежий. Чистый. Её.
Она стонет громче. Пальцы вцепляются мне в волосы, тянут, прижимают ближе.
— Не останавливайся, — выдыхает она. — Пожалуйста...
Я усмехаюсь ей в клитор. Она дёргается, скулит.
Я вхожу языком внутрь.
Глубоко. Медленно. Вращаю, чувствую, как сжимаются стенки вокруг моего языка. Она кричит, выгибается, тянет меня за волосы сильнее.
— Киран... Киран...
— Что, маленькая? — выдыхаю я ей в промежность.
— Я... я сейчас...
Я отстраняюсь. Она стонет от потери. Но я возвращаюсь к клитору. Обвожу его кругами, давлю, лижу быстро-быстро, пока она не начинает трястись.
Я ввожу два пальца. Резко, глубоко. И одновременно присасываюсь к клитору. Сосу, тяну, работаю языком.
Она кончает с криком.
Выгибается дугой, бёдра трясутся, сжимается вокруг моих пальцев так сильно, что я едва могу шевелить ими. Я не останавливаюсь. Продолжаю лизать, пить её, пока последние спазмы не затихают.
Она падает на кровать безвольная. Дышит рвано, глаза закрыты, на лбу испарина.
Я поднимаюсь наверх. Нависаю. Смотрю на неё.
Она открывает глаза. Смотрит мутно, плывёт ещё.
— Доброе утро, — говорю я хрипло.
Она улыбается слабо.
— Доброе...
Я целую её в губы. Даю попробовать себя. Она вздрагивает, но не отстраняется.
— Вкусная, — говорю я в её рот.
Она краснеет.
Я прижимаюсь к ней, даю почувствовать, как стоит член. Твёрдый, горячий, упирается в бедро.
— Мне тоже нужно, — говорю я.
Она смотрит на меня. Уже понимает.
Раздвигает ноги сама.
***
В доме тихо.
Настолько тихо, что слышно, как гудит холодильник. Как тикают часы в гостиной. Как Милка переворачивается на другой бок на диване.
Рины нет.
Уехала два часа назад. На эти грёбаные похороны. Одна.
Я сижу за кухонным столом, передо мной ноутбук, разбросаны какие-то документы, цифры, отчёты — всё, что должно отвлекать. Должно, но не отвлекает.
Она сказала: Не надо.
Стояла в прихожей, уже в чёрном платье, которое я раньше не видел. Длинном, до колен. Волосы собрала как-то по-другому. Глаза красные — видно, плакала, пока я не видел. Сказала: Киран, не надо. Там будет Дамир. Ты знаешь, он не простил. Я не хочу драку на похоронах. Не надо.
И я согласился.
Киран, блять, согласился.
Сижу теперь здесь, как пёс цепной, и смотрю в экран, где строчки плывут перед глазами.
Почему я согласился?
Потому что она просила. Потому что в глазах у неё было столько боли, что я не смог добавить ещё. Потому что если бы я поехал и там началось — она бы никогда не простила.
Но внутри всё горит.
Я не знаю, что там происходит. Не знаю, кто там будет. Не знаю, кому она будет улыбаться сквозь слёзы. Не знаю, кто посмеет подойти к ней и предложить плечо.
Дамир — бывший друг. Я знаю его. Но там будут другие. Друзья Дамира. Родственники. Кто-то, кто посмотрит на неё и подумает...
Я сжимаю ручку так, что она трескается.
Выдыхаю.
Смотрю на документы.
Какая-то херня по работе. Контракты, поставки, цифры. Раньше это занимало меня целиком. Раньше я мог сидеть здесь ночами и не замечать времени.
А теперь я смотрю на одну строчку уже десять минут и не понимаю, что там написано. Милка потягивается на диване.
Вскоре я засел с документами.
Реально засел. Разложил все эти грёбаные бумаги, включил ноут на полную, врубил музыку в наушниках, чтобы не слышать тишину. Чтобы не думать. Чтобы не представлять, что там сейчас происходит.
Цифры. Контракты. Поставки. Счета.
Строчки плывут, но я заставляю себя вчитываться. Подписываю одно, второе, третье. Откладываю. Беру следующее.
Милка спит на диване. Иногда открывает глаз, смотрит на меня, потом снова закрывает.
За окном темнеет.
Потом начинает накрапывать дождь. Сначала тихо, потом сильнее, а потом уже просто стена воды. Барабанит по стеклу, по крыше, по земле за окном.
Я смотрю на часы. Восьмой. Девятый. Десятый.
Где она?
Звонить не буду. Не потому что не хочу. Потому что если позвоню, а там ещё не закончилось, или она плачет, или ей плохо — я сорвусь. Поеду. А она просила не надо.
Сижу, сжимаю ручку, смотрю в одну точку.
Входная дверь хлопает.
Я встаю так резко, что стул падает на пол. Хрен с ним. Иду в прихожую.
Она стоит в дверях.
Вся мокрая до нитки. Чёрное платье облепило тело, волосы висят сосульками, по лицу течёт вода — или дождь, или слёзы, хрен разберёшь. В руках сумочка, которую она безуспешно пыталась прикрыть от дождя.
Глаза красные. Опухшие. Пустые.
— Рина...
Она смотрит на меня. Молчит.
Я подхожу. Обнимаю. Прижимаю к себе мокрую, холодную, дрожащую. Чувствую, как она мелко трясётся, как пытается сдержать всхлип.
— Ты чего? — говорю ей в макушку. — Почему мокрая?
— Машина... — голос хриплый, севший. — Я на твоей поехала. А когда вышла... дождь. Я думала, до машины добегу, а там зонт... но он в багажнике был, а я забыла...
Я сжимаю челюсти.
Она стояла там. Под дождём. Мёрзла. А я здесь сидел с бумажками.
— Иди в душ, — говорю я жёстко. — Быстро. Согреешься.
Она кивает, но не двигается. Стоит, вцепившись в мою футболку, и дрожит.
— Рина.
— Я сейчас, — шепчет она. — Просто... дай секунду.
Я даю. Стою, держу её, чувствую, как холод от её одежды пробирается ко мне. Как она постепенно перестаёт трястись. Как дыхание выравнивается.
— Я сейчас, — повторяет она. — Правда.
Отстраняется. Идёт в ванную. Я слышу, как щёлкает замок, как льётся вода.
Возвращаюсь на кухню. Смотрю на разбросанные бумаги. На ноут, который уже погас. На стул, который так и лежит на полу.
Поднимаю стул. Сажусь. Смотрю в окно.
Дождь льёт как из ведра.
Она выходит из душа через полчаса. В моей футболке, которая ей до колен, с мокрыми волосами, замотанными в полотенце. Лицо бледное, глаза всё ещё красные, но уже не такие пустые.
— Иди есть, — говорю я.
Она смотрит на тарелку на столе. Суп. Я не умею готовить, но суп из банки разогреть могу. Хлеб нарезал. Чай заварил.
— Я не хочу, — говорит она тихо.
— Сядь и поешь.
Она смотрит на меня. Долго. Потом качает головой.
Разворачивается и идёт в спальню.
Я сжимаю кулаки. Хочется догнать. Заставить. Впихнуть в неё эту еду силой, потому что она должна есть, должна согреться, должна прийти в себя.
Но я не двигаюсь.
Потому что видел её глаза. В них было столько всего, что даже я понял — сейчас не надо. Не надо давить. Не надо приказывать. Надо просто дать ей побыть.
Сажусь обратно за стол. Смотрю на остывающий суп. На чай, который уже не парит.
Потом собираю все бумаги. Закрываю ноут. Убираю на хрен эту работу, потому что работать я сегодня больше не могу.
Иду в спальню.
Там темно. Только свет от уличного фонаря пробивается сквозь шторы, рисует бледные полосы на полу. Она лежит на кровати, на боку, поджав ноги к животу. В моей футболке. Сжалась в комок, маленькая, почти невидимая под одеялом.
Я ложусь рядом. Со спины. Обнимаю, притягиваю к себе. Она вздрагивает, но не отстраняется. Прижимается, зарывается лицом в мою грудь.
— Я здесь, — говорю я тихо.
Она молчит.
Только пальцы вцепляются в мою футболку, и плечо становится мокрым от её слёз.
Я лежу, прижимаю её к себе, чувствую, как она мелко дрожит. Думаю, от холода. Или от того, что плачет. Или от всего сразу.
— Как всё прошло? — спрашиваю я в темноту.
Она молчит.
— Рина.
— Нормально, — шепчет она в мою грудь. Голос глухой, безжизненный.
— Ты плачешь.
— Уже нет.
Врёт. Плечо мокрое, и она всё ещё вздрагивает.
Я замолкаю. Просто глажу по спине, по волосам. Чувствую, как она дышит — прерывисто, неровно, будто каждый вдох даётся с трудом.
Что-то не так.
Я не могу понять, что именно, но что-то не так. Она слишком тихая. Слишком послушная. Слишком... отсутствующая.
— Рина, — зову я.
Она не отвечает. Только дышит. Тяжело. С хрипом.
Я напрягаюсь.
— Рина, посмотри на меня.
Она не двигается.
Я разворачиваю её. Осторожно, но настойчиво. Кладу на спину, нависаю, смотрю в лицо.
В темноте плохо видно, но я вижу главное — глаза. Они открыты, но смотрят сквозь меня. В никуда. Мутные. Странные.
— Что с тобой? — спрашиваю я.
Она моргает. Медленно. Слишком медленно.
— Я... устала, — выдыхает она. Голос севший, хриплый, чужой.
Я трогаю её лоб.
Горячий. Сильно. Почти обжигает.
— Твою мать, — вырывается у меня.
Я нажимаю сильнее, тыльной стороной, щекой — везде одно и то же. Она горит. Вся. Как печка.
— Рина, у тебя температура.
Она смотрит на меня. Кажется, до неё не сразу доходит смысл слов.
— Я просто замёрзла, — шепчет она. — Сейчас пройдёт.
— Замёрзла? — рычу я. — Ты под дождём стояла хрен знает сколько, мокрая до нитки. Ты горишь!
Она смотрит на меня. В глазах появляется что-то похожее на понимание. Или на страх. Хрен разберёшь.
Я встаю. Резко. Метнулся в ванную, нашёл градусник — хрен знает, когда им в последний раз пользовались. Вернулся, сунул ей под мышку. Стою, смотрю, как она лежит, и внутри всё разрывается на части.
Секунды тянутся как часы.
Достаю.
Тридцать девять и два.
Я смотрю на цифры и чувствую, как внутри поднимается что-то тёмное, липкое, страшное. То, что я не чувствовал очень давно.
Страх.
Настоящий, животный страх, от которого холодеют руки и перехватывает горло.
— Киран? — зовёт она слабо. — Что там?
Я смотрю на неё. На её бледное лицо, на лихорадочный румянец на щеках, на глаза, которые смотрят на меня с таким доверием, будто я могу всё исправить.
— Тридцать девять, — говорю я хрипло.
— Это не так много, — шепчет она. — Бывало и выше.
Она замолкает. Только смотрит.
Я встаю. Иду на кухню. Руки дрожат. Я не помню, когда в последний раз у меня дрожали руки. Нашариваю аптечку — она у нас где-то есть, Рина держит, потому что я даже не знаю, где у нас пластыри. Нахожу. Открываю. Таблетки от температуры. Ибупрофен. Парацетамол. Хрен их разберёшь, какие лучше.
Беру и то, и другое.
Ставлю чайник. Пока греется, стою, вцепившись в столешницу, и пытаюсь дышать.
Тридцать девять.
Это много. Я знаю, что это много. У меня никогда не было температуры, я вообще не помню, когда болел в последний раз, но я знаю — это хреново. Это очень хреново.
Чайник закипает. Заливаю кружку, кидаю пакетик, ложку мёда — она любит мёд. Надеюсь, так легче будет пить эту гадость.
Возвращаюсь в спальню.
Она лежит так же. Глаза закрыты, дыхание тяжёлое, на лбу испарина. Я сажусь рядом на кровать. Беру её за руку.
— Рина, открой глаза.
Она открывает. Смотрит мутно, с трудом фокусируя взгляд.
— Надо выпить таблетку, — говорю я. — Температуру сбивать.
Я протягиваю руку с таблеткой. Она смотрит на неё, и в глазах появляется... страх? Нет, не страх. Что-то другое. Отвращение? Паника?
— Я не могу, — шепчет она.
— Что значит не могу?
— Не могу пить таблетки. Я... с детства не могу. Меня тошнит. Я давлюсь. Я не могу их глотать, Киран.
— Рина, сейчас не до капризов.
— Это не капризы! — В её голосе проскальзывает что-то похожее на истерику. — Я правда не могу! Меня вырвет, и всё будет только хуже!
Я смотрю на неё. Глаза расширены, дышит часто, пальцы вцепились в одеяло. Она не врёт. Действительно боится.
— Тогда что делать? — спрашиваю я. — Температуру надо сбивать. Аптеки закрыты, врача вызывать — пока приедет, ты сгоришь. Есть варианты?
Она молчит. Кусает губы. Дрожит.
Я смотрю на таблетку в своей руке. Потом на неё. Потом снова на таблетку.
— Выпьешь, — говорю я.
— Киран, я не...
— Выпьешь, — перебиваю я. — Я тебе помогу.
Она смотрит непонимающе. Я кладу таблетку себе в рот. Беру кружку с чаем, делаю глоток, чтобы смочить. Потом отставляю кружку и тяну её на себя.
Осторожно. Не как обычно. Не жёстко. Я беру её лицо в ладони и притягиваю к себе. Она смотрит растерянно, не понимает, что происходит.
А потом я целую её.
Не так, как обычно. Не голодно, не требовательно. Мягко. Осторожно. Я размыкаю её губы языком и передаю таблетку. Чувствую, как она замирает, как дыхание сбивается.
Я не отстраняюсь. Продолжаю целовать, гладить языком, заставляя сглотнуть. Она пытается отстраниться — я держу. Ещё немного. Ещё.
Она глотает.
Я чувствую этот момент — движение горла, судорога, и таблетка уходит.
Отстраняюсь. Смотрю на неё.
Глаза огромные, влажные, смотрят на меня так, будто я сделал что-то невероятное.
— Проглотила? — спрашиваю я хрипло.
Она кивает. Медленно.
— Ещё одну, — говорю я.
— Киран...
— Надо две. Разные. Одна от температуры, вторая противовоспалительная.
Я беру вторую таблетку. Кладу в рот. Делаю глоток чая. И снова тянусь к ней.
Она уже не сопротивляется. Сама подаётся навстречу, открывает рот, принимает поцелуй. Я чувствую, как её руки вцепляются мне в футболку, как она дрожит — то ли от температуры, то ли от всего сразу.
Проглатывает. Быстрее, чем в первый раз.
Я отстраняюсь. Провожу пальцем по её щеке. Горячая. Очень горячая.
— Умница, — говорю я.
Она смотрит на меня. Глаза блестят.
— Ты... ты первый, кто смог меня заставить, — шепчет она. — Мама в детстве мучилась. Никогда не получалось. А ты...
— Я не заставил, — перебиваю я. — Я помог.
Она молчит. Только смотрит.
Я беру кружку с чаем. Подношу к её губам.
— Пей. Надо, чтобы запила.
Она пьёт послушно. Маленькими глотками. Я держу кружку, не отпускаю, пока не выпивает половину.
Смотрю на неё.
— Хватит, — шепчет она, отворачиваясь. — Не могу больше.
Я ставлю кружку на тумбочку. Смотрю на неё.
Она лежит на спине, глаза закрыты, дыхание тяжёлое, но уже не такое рваное, как раньше. Грудь поднимается и опускается под моей футболкой. На лбу испарина, волосы прилипли к вискам.
Маленькая. Бледная. Горячая. Моя.
Я ложусь рядом.
Осторожно, чтобы не сделать ей больно, не потревожить. На бок, лицом к ней. Просто лежу и смотрю.
Она чувствует. Открывает глаза. Смотрит на меня мутно, тяжело, но в этом взгляде есть что-то тёплое.
— Киран...
— Я здесь.
Она тянется ко мне. Сама. Медленно, неуклюже, как больной котёнок. Придвигается, утыкается носом мне в грудь, зарывается лицом. Я чувствую, как её горячее дыхание прожигает футболку.
Я обнимаю.
Одной рукой — под голову, второй — на талию. Притягиваю к себе, прижимаю так плотно, как только можно, не причиняя боли. Она вздыхает. Расслабляется.
Маленький комочек.
Она вся сжимается, поджимает ноги, укладывается поудобнее на моей груди. Руки её — холодные, несмотря на температуру — зарываются мне под футболку, касаются кожи. Ищут тепло. Или просто хотят чувствовать.
Я глажу её по голове. По мокрым волосам, по затылку, по спине. Медленно, тяжело, по-своему. Не нежно — я не умею нежно. Но так, чтобы она знала — я рядом.
— Спи, — говорю я тихо. — Я здесь. Никуда не уйду.
Она что-то бормочет в ответ. Я не разбираю слов. Просто чувствую вибрацию на своей груди.
Её дыхание постепенно выравнивается. Тело расслабляется, становится тяжёлым, горячим. Она засыпает.
Я смотрю в потолок.
Одна рука на её спине, вторая гладит волосы. Чувствую, как под пальцами пульсирует жар. Как она дышит — ровно, глубоко, спокойно.
Температура должна спасть. Таблетки должны помочь. Я проверю через час. И ещё через час. Буду проверять всю ночь, если надо.
Я не лягу спать.
Не смогу.
Потому что если с ней что-то случится, пока я буду спать...
Я даже думать об этом не хочу.
Она всхлипывает во сне. Тихо, жалобно. И сразу затихает.
Я прижимаю её крепче. Целую в макушку. Один раз. Коротко.
— Я здесь, — шепчу я в её волосы. — Никуда не отпущу.
Она вздыхает. Прижимается ближе.
Маленький комочек тепла в моих руках.
И я буду держать её так всю ночь. Всю жизнь. Сколько потребуется.
Я не сплю.
Смотрю в потолок, слушаю её дыхание, считаю минуты. Каждые полчаса трогаю лоб — горячий, слишком горячий. Проверяю пульс. Смотрю, как она дышит.
Первый час таблетки не работают. Она мечется во сне, стонет, шепчет что-то неразборчивое. Я прижимаю её крепче, глажу по спине, шепчу в макушку — не знаю что. Какие-то глупые слова, которые никогда не сказал бы, если бы она слышала.
Второй час. Жар спадает.
Я чувствую, как её тело перестаёт гореть, как дыхание становится глубже, ровнее. Лоб уже не обжигает — просто тёплый. Пульс спокойный.
Она спит. По-настоящему спит. Расслабилась, разжала пальцы, которые всё это время вцепились в мою футболку. Дышит ровно, губы чуть приоткрыты.
Третий час.
Я всё ещё не сплю. Смотрю на неё.
Свет от уличного фонаря падает на её лицо. Ресницы длинные, щёки впалые, под глазами круги. Вся какая-то маленькая, хрупкая. Моя футболка сбилась, открыла плечо — ключица острая, на бледной коже родинка, которую я целовал сто раз.
Я поправляю футболку. Укрываю одеялом.
Она вздыхает во сне и прижимается ближе. Губы шевелятся — что-то шепчет.
Я наклоняюсь.
— Мам, — шепчет она. — Не уходи.
Сердце пропускает удар.
Я смотрю на неё. Во сне на глаза наворачиваются слёзы, блестят в тусклом свете. Она сжимает пальцы на моей футболке.
— Я здесь, — шепчу я. — Я не уйду.
Не знаю, слышит ли. Не знаю, ей это нужно или той маленькой девочке, которая сегодня хоронила мать.
Но она затихает. Слёзы высыхают. Дыхание выравнивается.
Четвёртый час.
Я чувствую, как глаза слипаются. Тело тяжелеет, голова гудит. Но я не сплю. Не могу.
Каждый раз, когда закрываю глаза, вижу её — мокрую, бледную, с пустыми глазами. Слышу её голос: «Я просто замёрзла». Вижу, как она стоит под дождём, а я здесь, сижу с бумажками, как последний идиот.
Я должен был поехать.
Плевать на Дамира. Плевать на драку. Плевать на всё. Я должен был быть рядом.
Но она попросила. И я не смог отказать.
— Больше никогда, — шепчу я в темноту. — Никогда больше не попросишь меня остаться.
Она не слышит. Спит.
Я глажу её по волосам. Мокрые ещё, но уже не ледяные. Пахнут её шампунем и ещё чем-то горьким — дождём, усталостью, болью.
Я целую её в макушку. Долго.
Потом аккуратно, чтобы не разбудить, вытаскиваю руку из-под её головы. Встаю. Иду на кухню.
На столе всё ещё стоит остывший суп. Хлеб засох. Чайник холодный.
Я выливаю суп. Мою тарелку. Убираю хлеб. Ставлю чайник.
Пока греется, стою у окна. Дождь кончился. Небо чистое, звёзды видны. Холодно.
Чайник закипает. Я завариваю свежий чай, кладу мёд. Беру кружку и иду обратно в спальню.
Она не проснулась. Лежит так же, свернувшись калачиком, обнимает подушку.
Я ставлю кружку на тумбочку. Сажусь на край кровати. Смотрю.
Потом ложусь рядом. Снова притягиваю её к себе. Она во сне тянется, утыкается носом в шею, вздыхает.
Я закрываю глаза.
На этот раз — на минуту. Просто на минуту.
Я просыпаюсь от прикосновений.
Мягких, лёгких, едва ощутимых. Кто-то водит пальцами по моей щеке, по скуле, по губам. Едва касается, будто боится разбудить.
Я не открываю глаза. Просто чувствую.
— Я знаю, что ты не спишь, — шепчет она. Голос хриплый, севший, но уже не тот мёртвый шёпот, что был ночью.
Я открываю глаза.
Рина лежит рядом. На боку, лицом ко мне. Бледная, круги под глазами, губы сухие, но глаза — живые. Уже не пустые. Смотрят на меня с чем-то тёплым, мягким.
— Ты как? — спрашиваю я хрипло.
— Лучше, — шепчет она. — Голова болит. И температура ещё есть, наверное. Но уже не так, как ночью.
Я тяну руку, трогаю её лоб. Горячий. Не так, как вчера, когда обжигало, но всё ещё горячий.
— Температура есть, — говорю я.
— Немного.
— Лежи. Я принесу таблетки.
Она хватает меня за руку. Сжимает пальцы.
— Не надо. Потом. Просто... побудь здесь. Ещё немного.
Я смотрю на неё. На её бледное лицо, на сухие губы, на глаза, которые смотрят на меня с такой просьбой, что я не могу отказать.
Ложусь обратно. Притягиваю её к себе. Она прижимается, утыкается носом мне в шею, вздыхает.
— Ты не спал, — говорит она.
— Спал.
— Врёшь. У тебя под глазами круги. Ты всю ночь не спал, да?
Молчу.
— Ты за мной следил, — шепчет она. — Всю ночь. Проверял температуру.
— Заткнись, — говорю я без злости.
Она улыбается. Слабо, едва заметно, но улыбается. Пальцем водит по моей ключице, рисует какие-то круги.
— Киран...
— Мм?
— Я хочу тебе рассказать.
Я молчу. Жду.
— Про похороны, — говорит она тихо. — Про маму.
Я напрягаюсь. Не хочу, чтобы она сейчас это вспоминала. Не хочу, чтобы она опять плакала.
— Не надо, — говорю я. — Потом.
— Нет, — она качает головой. — Сейчас. Я должна.
Я молчу. Глажу её по спине. Жду.
Она замолкает надолго. Я чувствую, как её дыхание сбивается, как пальцы на моей груди сжимаются.
— Там было много людей, — начинает она. — Дамир всё организовал. Всё правильно, по-людски. Мари помогала.
Голос ровный, спокойный. Слишком спокойный.
— Я стояла и смотрела на гроб. И ничего не чувствовала. Понимаешь? Совсем ничего. Думала, что буду плакать. Думала, что будет больно. А я просто стояла и смотрела. Как на чужого человека.
Она замолкает. Я чувствую, как её пальцы дрожат на моей груди.
— А потом кто-то заплакал рядом. Какая-то тётя, я её не знаю. И меня прорвало. Я стояла и рыдала, как маленькая. Дамир обнимал меня. Я думала, что никогда не остановлюсь.
Я прижимаю её крепче. Целую в макушку.
— А потом всё закончилось. Люди разошлись. Дамир с Мари поехали домой. Я осталась одна. Стояла под дождём и смотрела на свежую могилу.
Она поднимает голову. Смотрит на меня. В глазах — слёзы, но она не плачет.
— Знаешь, что самое дурацкое?
— Что?
— Я должна её ненавидеть.
Я молчу.
— Она не хотела детей, — говорит Рина. — Ни меня, ни Дамира. Папа тоже не хотел. Мы были... ошибкой. Они никогда этого не скрывали.
Голос её дрожит, но держится.
— Я помню, как пришла из школы с рисунком. Мне было... лет семь, наверное. Я нарисовала цветы. Такие дурацкие, кривые, в ярких красках. Я очень старалась. Думала, что если мама увидит, как я стараюсь, она...
Она замолкает. Сглатывает.
— Я пришла домой, показала ей. Она даже не посмотрела. Сказала: Иди поиграй, не мешай. А я... я повесила рисунок на холодильник. На магнитик. Думала, что она увидит, когда будет готовить. Что ей понравится. Что она меня похвалит.
Я чувствую, как её пальцы вцепляются в мою футболку.
— На следующий день я пришла из школы. Рисунка на холодильнике не было. Я искала везде. А потом нашла в мусорном ведре. Он был порван пополам. И сверху — кофейная гуща.
Она замолкает. Я чувствую, как по моей груди текут слёзы. Тёплые, солёные.
— Я тогда ничего не сказала. Просто... перестала рисовать. Перестала что-то показывать. Перестала пытаться.
Я сжимаю челюсти так, что зубы скрипят.
— Она никогда не говорила, что любит меня. Никогда. Ни разу. Я даже не помню, чтобы она меня обнимала. А Дамира... она его вообще не замечала. Он старше, он помнит больше. Он рассказывал, как она оставляла его одного, когда он был маленький. Как забывала забрать из садика. Как он ждал, сидел на скамейке, пока темнеет, а она не приходила.
Рина плачет. Тихо, беззвучно. Слёзы текут по моей груди, и я чувствую каждую каплю.
— А я всё равно плакала на похоронах, — шепчет она. — Я всё равно стояла и рыдала, как последняя дура. Потому что... потому что она моя мама. Даже такая. Она моя мама. И теперь её нет. И я никогда... никогда не узнаю, могла ли она меня полюбить. Если бы я была другой. Если бы старалась больше. Если бы...
— Рина.
Она замирает.
Я беру её лицо в ладони. Смотрю в глаза. Красные, опухшие, полные слёз. Маленькая девочка, которая всё ещё ждёт, чтобы её похвалили.
— Слушай меня, — говорю я жёстко. — Ты не должна была стараться больше. Ты не должна была быть другой. Это она должна была. Она — мать. Она должна была любить тебя. Просто за то, что ты есть. За то, что ты родилась. За то, что ты... такая.
Я сглатываю. Слова застревают в горле.
— Она не заслужила твоих слёз, — говорю я. — Ни одной. Ты поняла?
Рина смотрит на меня. Слёзы всё ещё текут, но в глазах появляется что-то ещё. Что-то, что я не могу назвать.
— Но я всё равно плакала, — шепчет она.
— Значит, ты лучше неё, — говорю я. — Потому что даже когда тебя не любили — ты всё равно умеешь любить.
Она замирает. Смотрит на меня широко открытыми глазами.
— Киран...
— Не надо, — перебиваю я. — Не говори ничего.
Я притягиваю её к себе. Обнимаю, прижимаю так сильно, что она вздыхает. Зарываюсь лицом в её волосы и закрываю глаза.
Она плачет. Всхлипывает тихо, дрожит, вцепившись в меня.
А я держу. И думаю о том, что никогда не позволю ей чувствовать себя ненужной. Никогда. Потому что она нужна. Мне. Здесь. Сейчас. Всегда.
— Ты не ошибка, — шепчу я в её волосы. — Слышишь? Ты не ошибка.
Я лежу, слушаю, как она затихает. Дыхание становится ровнее, слёзы высыхают. Она почти уснула.
— Тебе нужно поспать, — говорю я тихо. — Я схожу на кухню, принесу чай.
Она мычит что-то неразборчивое, уже проваливаясь в сон. Я осторожно вытаскиваю руку из-под её головы. Она вздыхает, но не просыпается. Только сжимает подушку и сворачивается калачиком.
Я встаю. Иду на кухню.
Ставлю чайник. Достаю кружку, кидаю пакетик, мёд. Жду, пока закипит. Смотрю в окно. Утро серое, холодное, но дождь кончился. Где-то вдалеке кричат птицы.
Чайник закипает. Заливаю воду. Размешиваю мёд.
И тут слышу.
Из спальни доносится голос. Рина говорит. С кем-то по телефону.
Я замираю. Слушаю.
— Да, я в порядке... Нет, правда, всё хорошо... Я просто... Дамир, я сказала, всё нормально.
Дамир.
Я сжимаю кружку так, что пальцы белеют.
— Я не отвечала, потому что... потому что заболела. Температура была. Сейчас уже лучше... Дамир, не надо кричать...
Пауза. Я слышу его голос из динамика — не разобрать слов, но интонацию да. Он орет. Он всегда орал, когда злился.
— Я не специально, — голос Рины тихий, виноватый. — Я просто... я уснула. И телефон не зарядила. Дамир, перестань. Я уже большая, чтобы отчитываться.
Пауза.
— Нет, не одна. Я... я с Кираном.
Тишина. Я слышу, как он что-то говорит. Коротко, резко. Одно слово. Или два. Рина молчит.
— Дамир, не надо, — говорит она наконец. — Всё хорошо. Правда. Я тебе уже говорила. Он... он заботится обо мне. И сейчас, когда я заболела, он...
Она замолкает. Я слышу, как он перебивает. Громко. Зло.
— Я не буду это обсуждать, — голос Рины твёрже, чем я ожидал. — Ты обещал. Ты сказал, что не будешь лезть, если я счастлива. Я счастлива.
Я замираю с кружкой в руке.
Счастлива.
Она сказала, что счастлива. Со мной.
— Дамир, пожалуйста, — продолжает она. — Я правда не хочу, чтобы ты приезжал. Я себя нормально чувствую. Температура спала. Киран... он рядом. Мне ничего не нужно.
Пауза. Длинная.
— Потому что ты начнёшь с ним ссориться, — говорит Рина. — А я не хочу этого. Я не хочу выбирать между вами. Ты мой брат. А он... он мой. И я не позволю вам...
Она не договаривает. Я слышу, как Дамир снова что-то говорит. Голос Рины становится тише, растеряннее.
— Ты серьёзно? Дамир, не надо... Я же сказала, что всё хорошо... Дамир!
Она кричит. Я бросаю кружку на стол и бегу в спальню.
Рина сидит на кровати. Бледная, взъерошенная, в моей футболке. В руке телефон. Смотрит на экран растерянно.
— Что? — спрашиваю я с порога.
Она поднимает на меня глаза. Растерянные, виноватые.
— Он бросил трубку, — говорит она. — Сказал, что выезжает. Я пыталась его остановить, но он...
Она замолкает. Кусает губы.
— Я не хотела, чтобы он приезжал. Я говорила ему, что не нужно. Что у меня всё хорошо. Но он... он переживает. Я не брала трубку всю ночь, он звонил, писал, а я... у меня была температура, я отключилась...
Она смотрит на меня виновато. Будто это она сделала что-то не так.
— Киран, я не хотела, чтобы он приезжал, — повторяет она. — Правда. Я просила его не надо. Но он сказал, что всё равно приедет. Что хочет убедиться, что я жива.
Я стою в дверях. Сжимаю кулаки.
Дамир.
Мы не виделись почти два года. С тех пор как...
Я отгоняю мысль. Не сейчас.
— Он знает, что ты со мной? — спрашиваю я.
— Да, — Рина опускает глаза. — Я ему сказала. Ещё когда переехала. Он был... не в восторге.
— Я помню.
Она смотрит на меня. В глазах страх. Не передо мной. Перед тем, что сейчас будет.
— Киран, пожалуйста, — шепчет она. — Не надо с ним ссориться. Он просто переживает. Он мой брат. Он всегда за меня переживал. Когда мама... когда её не стало, он остался у меня один. Только он.
— А теперь ты, — говорю я. — Теперь у тебя есть я.
Она смотрит на меня. В глазах — слёзы, надежда, страх.
— И я не хочу выбирать, — повторяет она.
Я подхожу к кровати. Сажусь рядом. Беру её лицо в ладони. Холодное, мокрое от слёз.
— Рина, — говорю я. — Посмотри на меня.
Она смотрит.
— Я не буду с ним драться, — говорю я. — Даже если он сам полезет. Поняла?
Она моргает. Не верит.
— Ты... правда?
— Я сказал.
— Но ты же... ты никогда не отступаешь. Если кто-то лезет, ты...
— Рина, — перебиваю я. — Я сказал. Не буду. Ради тебя.
Она выдыхает. Плечи опускаются, пальцы разжимаются.
— Ты не врёшь?
— Я не вру.
Она смотрит на меня долго. Потом кивает. Медленно, неуверенно, но кивает.
— Хорошо, — шепчет. — Хорошо.
Я вытираю пальцем слёзы с её щеки. Грубо, по-своему, но она не отстраняется.
— Но ты должна кое-что понять, — говорю я.
Она замирает.
— Если он начнёт орать на тебя — я его вышвырну. Если он посмеет поднять на тебя руку — я его убью. Если он скажет хоть слово, которое сделает тебе больно — я не отвечаю за себя. Это понятно?
Она открывает рот.
— Это понятно, Рина?
— Понятно, — шепчет она.
Я отпускаю её лицо. Сажусь рядом. Она придвигается, кладёт голову мне на плечо.
— Он не будет драться, — говорит она тихо. — Он просто переживает. Он всегда переживает. Когда мама... когда она нас бросила, он меня растил. Понимаешь? Ему было шестнадцать, а он меня в школу водил, уроки со мной делал, кормил. Он...
Голос срывается.
— Он единственный, кто меня всегда защищал. До тебя.
Я молчу. Глажу её по волосам.
— И ты, — шепчет она. — Теперь ты. И я не хочу, чтобы вы... чтобы вы...
— Не будем, — говорю я. — Успокойся.
Она кивает. Трётся носом о моё плечо.
— Он приедет, — говорит она. — Будет злой. Будет кричать. Но ты не поддавайся, ладно? Просто дай ему выпустить пар. Он успокоится. Он всегда успокаивается.
Я смотрю на неё. На её бледное лицо, на дрожащие губы, на эту дурацкую веру в то, что всё будет хорошо.
— Хорошо, — говорю я. — Дам ему выпустить пар.
Она выдыхает. Прижимается крепче.
— Спасибо, — шепчет.
Я глажу её по волосам. Молчу. Потом вспоминаю.
— Сироп, — говорю я. — От температуры. Ты не пила.
— Не хочу, он противный и горький, — она морщиться. — Не буду.
— Сладкий. Пьётся легко, — она смотрит на меня недоверчиво.
— Откуда ты знаешь, что он сладкий? — она спрашивает улыбаясь.
— Читал.
Она удивлённо поднимает бровь. Я отворачиваюсь, чтобы она не видела, что я, блять, в аптечке инструкции читал, как школьник перед экзаменом.
— Лежи, — говорю я. — Сейчас принесу.
Выхожу на кухню. Нахожу сироп в аптечке — флакон с оранжевой жидкостью, на вкус, надеюсь, апельсиновый. Читаю дозировку. Наливаю в мерный стаканчик. Беру кружку с остывшим чаем, доливаю горячего, размешиваю.
Возвращаюсь в спальню. Она лежит так же, как я оставил. Смотрит на меня.
— Сироп, — говорю я, садясь на край кровати.
— Апельсиновый? — она смотрит на стаканчик с сомнением. Нюхает.
— Да, — она делает глоток. Морщится сначала, потом пробует ещё.
— Вкусно, — удивляется она. — Правда сладкий.
Она пьёт маленькими глотками, причмокивая. Такая смешная в своей серьёзности. Выпивает до дна. Облизывает губы.
— Всё, — говорит она, отдавая пустой стаканчик.
— Молодец, — я ставлю стаканчик на тумбочку. Беру кружку с чаем, подношу к её губам.
Она пьёт послушно. Глоток, другой, третий. Отворачивается.
Губы влажные, блестят. Щёки порозовели немного — то ли от температуры, то ли от сиропа. Смотрит на меня снизу вверх, спокойная, расслабленная.
— Сладкая теперь, — говорю я.
Она улыбается.
— Сладкая?
— Сироп сладкий. Ты его выпила. Значит, ты теперь сладкая.
— Так не работает, — смеётся она слабо.
Я придвигаюсь ближе. Она смотрит на меня, уже понимает, что будет. Не отстраняется. Ждёт.
Я беру её лицо в ладони. Наклоняюсь.
Целую.
Мягко, не так, как обычно. Пробую её губы — тёплые, с привкусом апельсина и мёда. Она отвечает, приоткрывает рот, пускает язычок. Я чувствую сладость — сироп, чай, она.
Отстраняюсь. Смотрю в глаза.
— И правда сладкая, — говорю я хрипло.
Она краснеет. Даже сквозь бледность видно, как щёки заливаются румянцем.
— Киран...
Я наклоняюсь снова. Целую дольше. Глубже. Впускаю её язык, чувствую, как она тает в моих руках. Её пальцы вцепляются в мою футболку, притягивают ближе. Я обхватываю её затылок, углубляю поцелуй.
Она стонет тихо, выдыхает мне в рот. Вкус апельсина, вкус чая, вкус Рины. Самый сладкий, какой я пробовал.
Отрываюсь. Тяжело дышу.
Она смотрит затуманенными глазами. Губы припухли, влажные, красные.
— Слишком сладкая, — говорю я. — Для больной девочки.
— Мне нравится, — шепчет она.
— Тебе нравится всё, что я делаю.
Она улыбается. Не спорит.
Я прижимаю её к себе. Она утыкается носом мне в шею, вздыхает.
— Киран, — говорит она тихо. — Ты останешься? Пока он не приедет?
Киваю и молча ложусь рядом. Притягиваю её к себе. Она сворачивается калачиком на моей груди, пальцы гладят ключицу.
Рина уснула.
Я чувствую, как её дыхание становится глубже, как тело расслабляется, становится тяжёлым. Пальцы разжимаются на моей футболке. Спокойная. Тёплая. Моя.
Я лежу ещё несколько минут, слушаю, как она дышит. Потом осторожно вытаскиваю руку из-под её головы. Она вздыхает, поджимает губы, но не просыпается. Только сворачивается калачиком, обнимая подушку.
Встаю. Поправляю на ней одеяло. Иду на кухню.
Милка просыпается, когда я захожу. Поднимает голову с дивана, смотрит на меня сонными глазами.
— Чего уставилась? — говорю я. — Есть хочешь?
Она потягивается, спрыгивает на пол и трётся о мои ноги. Я открываю холодильник, достаю корм. Насыпаю в миску. Милка набрасывается, будто её неделю не кормили.
Я ставлю чайник, достаю кружку. Смотрю в окно. Улица пустая, мокрая после дождя. Где-то вдалеке слышен шум.
Чайник закипает. Я завариваю чай, делаю глоток. Горький. Без мёда — мёд остался в спальне.
Телефон вибрирует на столе. Я смотрю на экран. Раян.
Принимаю.
— Чего? — говорю в трубку.
— О, живой, — голос Раяна весёлый, как всегда. — А то я думал, ты уже труп. Третий день не появляешься.
— Дела.
— Дела, — передразнивает он. — Опять с какой-то девкой застрял? Ты хоть на работу заезжай, там эти... с документами...
— Разбирайся сам.
— Киран, я не могу, там же твои подписи нужны...
— Раян, — перебиваю я. — Я занят. Разберись сам. Или Лекса попроси.
Раян вздыхает. Я слышу, как он закатывает глаза — мы знакомы сто лет, я знаю этот звук.
Ладно, уговорил. Сам разберусь. Но ты потом отработаешь.
— Отработаю.
— И расскажешь, кто она такая. Раз уж ты пропадаешь с ней третий день.
Я молчу. Смотрю в окно.
— Киран? — зовёт Раян.
— Потом, — говорю я. — Мне пора.
— Да ладно, ты чего...
Я сбрасываю. Потому что вижу.
Машина.
Тёмный седан подъезжает к дому. Медленно, уверенно. Останавливается у ворот.
Я смотрю, как открывается дверь. Как из машины выходит Дамир.
Высокий. Широкий в плечах. В чёрном пальто, под которым угадывается костюм — с похорон, наверное. Волосы тёмные, коротко стриженные. Лицо жёсткое, усталое.
Он смотрит на дом. На окна. На дверь.
Я стою у окна на кухне и смотрю на него.
Мы не виделись почти два года. Он постарел. Или просто устал. Похороны матери, беременная жена, маленький ребёнок. А теперь ещё и сестра, которая живёт с человеком, которого он ненавидит.
Он не знает, что я слышал, как она плакала. Что я держал её всю ночь. Что я пихал в неё таблетки через поцелуй, потому что она не могла глотать.
Он не знает ничего. И знать не хочет.
Я открываю дверь.
Дамир стоит на крыльце. Рука поднята, чтобы постучать, замирает в воздухе. Смотрит на меня.
Взгляд тяжёлый. Холодный. Злой.
Он не изменился. Такой же широкий в плечах, такой же жёсткий. Но под глазами тени, на скулах желваки ходят, и в складках пальто застыла дорожная пыль. Он гнал. Всю дорогу гнал.
— Дамир.
РЕБЯТКИ, как вам глава?
Я так сильно СОСКУЧИЛАСЬ за это время 🥹Если понравилась — не забудьте поставить ЗВЁЗДОЧКУ и оставить КОММЕНТАРИЙ, я обожаю их читать! А ещё жду вас в своём телеграм-канале Кира Минаевская — можете найти его через поиск в тг или по ССЫЛКЕ в описании моего Профиля на Ватпаде.
Люблю вас 💛