Глава восемь
Убей меня за то, что я настолько сильно больна тобой.
РИНА
Боль пришла первой.
Не та, ноющая, привычная, что селится в пояснице после ночи на неудобном матрасе. Эта была острая, пульсирующая, въевшаяся в самый центр черепа, и каждый удар сердца отдавался в висках раскаленным гвоздем.
Я лежала с закрытыми глазами, пытаясь понять, в какой момент мое тело перестало быть моим.
Потому что оно явно принадлежало кому-то другому. Каждая мышца ныла так, словно меня пропустили через мясорубку и забыли собрать обратно. Кожа горела в десятке мест — там, где его пальцы впивались слишком сильно, где его зубы оставляли метки, где его щетина терлась о внутреннюю сторону бедра.
И где-то там, глубоко внутри, все еще пульсировало то самое, липкое, чужое, что он оставил во мне перед тем, как рухнуть без сил.
Я резко открыла глаза.
Серый утренний свет резанул по зрачкам, и я зажмурилась, но было поздно — картинка уже впечаталась в сетчатку.
Его рука на моем животе.
Широкая ладонь, длинные пальцы, расслабленные во сне, но все равно тяжелые, как бетонная плита. Я лежала, вжатая в матрас, прижатая спиной к его груди, упакованная в его объятия так плотно, что, казалось, между нами никогда не было ни миллиметра воздуха.
Я никогда не чувствовала себя более пойманной.
И более в безопасности.
От этого хотелось выть.
Я осторожно, миллиметр за миллиметром, попыталась сдвинуть бедра. Просто чтобы проверить, могу ли я вообще двигаться.
Ощущение влажности было слишком конкретным. Слишком обильным. Слишком — боже, сколько же там всего.
Память ударила без предупреждения.
Как он входил в меня сзади. Как держал за шею, не давая отвернуться. Как я сидела на нем верхом, чувствуя, как он заполняет меня до самого горла, до самых ребер, до самых краев.
Как он кончил в меня в последний раз.
И еще раз до этого.
И еще — когда я уже не могла кричать, только беззвучно открывала рот, ловя воздух, а он все двигался, все толкался глубже, все шептал что-то хриплое, грязное, ласковое мне в висок.
Я села.
Или попыталась сесть. Потому что его рука, даже во сне, мгновенно напряглась и прижала меня обратно.
— Рина, — его голос был низким, простуженным со сна, вибрация от его грудной клетки прошла сквозь мою спину. — Куда собралась?
— Отпусти.
Мой собственный голос прозвучал так, будто я всю ночь пила нашатырь и закусывала наждачной бумагой.
— Отпусти, — повторила я, и слово сломалось пополам, потому что в горле вдруг вырос ком.
Тишина.
Я чувствовала, как он просыпается окончательно — это было похоже на то, как хищник медленно открывает глаза в засаде. Его пальцы на моем животе дернулись, сжались, потом медленно, очень медленно разжались.
Тяжесть ушла.
Я села, хватая воздух ртом, и одеяло сползло вниз, оголяя грудь, живот, бедра.
Я смотрела на свою кожу и не узнавала рисунок.
Синяки на внутренней стороне бедра — свежие, фиолетово-синие, расположенные точно по форме его пальцев. Красные полосы на запястьях. И липкая, подсыхающая дорожка, медленно стекающая по ноге к простыне.
Я перестала дышать.
Мы не предохранялись.
Мы вообще об этом не думали.
Вчера ночью, когда он вошел в меня в первый раз, когда я впустила его без единого слова, когда наши тела нашли друг друга в темноте — мы не думали. Мы никогда не думали. Мы просто горели.
Я не могла повернуться. Потому что если я увижу его лицо — спокойное, удовлетворенное, возможно, с этой его полуулыбкой — я либо ударю его, либо разрыдаюсь.
— Посмотри на меня, — тихо сказал он.
— Зачем?
— Потому что ты сидишь спиной и у тебя дрожат плечи. И я хочу видеть твое лицо, когда ты скажешь мне, что случилось.
Я усмехнулась.
— С каких это пор то, что я чувствую, имеет для тебя значение?
Пауза. Достаточно долгая, чтобы я успела насчитать три удара пульса в висках.
— Всегда имело, — сказал он тихо.
Я закрыла глаза.
— Мы не предохранялись.
Слова упали в комнату, тяжелые, влажные, липкие — точно такие же, как то, что сейчас медленно засыхало на моем бедре.
Тишина.
— Я знаю, — сказал он наконец. Голос ровный, спокойный. Слишком спокойный.
— Ты знаешь? — я резко обернулась. Голова отозвалась вспышкой боли, перед глазами поплыли черные точки. — И тебя это не волнует? Совсем? Ты вообще подумал хоть на секунду, прежде чем кончить в меня в третий, четвертый, пятый раз?
— Я думал, — ответил он. — Я всегда думаю. Ты просто не видишь этого.
— О чем ты думал? О том, как хорошо тебе будет? О том, как я сжимаюсь вокруг тебя? О том, какая я послушная игрушка?
— Я думал о том, что не могу остановиться, — сказал он. — Я думал о том, что каждый раз, когда я в тебе, мне кажется, что я вернулся домой. Я думал о том, что если это неправильно, то я не хочу быть правым. — Он помолчал. — Я думал о тебе. Только о тебе.
Я смотрела на него.
Сидел в постели, простыня сбилась на поясе, на плече — свежий укус, уже начавший темнеть по краям. Его лицо было непроницаемым, но я видела, как дернулась мышца на скуле.
— Только обо мне, — повторила я. — Трахая меня без резинки. Кончая в меня. Даже не спросив.
— Ты бы сказала нет?
Я открыла рот.
И закрыла.
Потому что мы оба знали ответ.
— Это не имеет значения, — выдавила я. — Ты должен был спросить. Ты должен был хотя бы…
— Что? — перебил он. — Надеть презерватив в тот момент, когда ты смотрела на меня такими глазами, будто я единственный мужчина на планете, который может заставить тебя дышать? Когда ты сказала, что я твой? Когда кричала, чтобы я не останавливался?
— Это секс, Киран! Это просто секс!
— Это никогда не было просто сексом, — сказал он жестко. — И ты это знаешь. Иначе ты бы не сидела сейчас передо мной голая, с моей спермой на бедрах, и не плакала бы от того, что я не спросил разрешения относиться к тебе как к единственной женщине, которую я когда-либо хотел по-настоящему.
Я провела рукой по щеке. Пальцы стали мокрыми.
Черт.
Он потянулся ко мне, и я дернулась назад, как ошпаренная.
— Не трогай меня, — вскрикнула я, смотря на него.
— Я просто хочу…
— Я сказала — не трогай.
Он замер. Рука зависла в воздухе, потом медленно опустилась.
— Хорошо, — сказал он. — Не трону.
Я смотрела на него и чувствовала, как внутри меня поднимается что-то огромное, горячее, соленое. Не страх. Не паника. Злость.
Чистая, концентрированная, выдержанная годами злость.
— Ты просто врываешься, — сказала я. Голос дрожал, но я больше не пыталась это контролировать. — Берешь, что хочешь, и уходишь, когда надоедает. И я всегда позволяла тебе это делать. Всегда. Но сейчас — сейчас, боже, я даже не знаю, успела бы я заметить, если бы ты меня угробил этой ночью, потому что я была слишком занята, кончая на твой член.
Я смотрела на него, не отрываясь, и в его глазах наконец-то что-то щелкнуло. Не та спокойная маска, которую он носил все утро. Не этот его гребаный самоконтроль. А что-то темное, голодное, собственническое — настоящее.
— Ты закончила? — спросил он, и голос стал ниже. Гораздо ниже. Тот голос, от которого у меня всегда подкашивались колени, даже когда я ненавидела его сильнее всего на свете.
— Нет, не закончила.
— А я думаю, закончила. — Он потянулся к тумбочке, взял пачку сигарет, вытащил одну щелчком зажигалки прикурил прямо в постели. Затянулся глубоко, медленно, не сводя с меня глаз. — Потому что сейчас ты скажешь мне еще какую-нибудь херню про то, какой я мудак, а я буду сидеть и слушать, и в какой-то момент мне это надоест.
— И что тогда?
Он выпустил дым в сторону, но легкие облачка все равно доползли до меня, смешиваясь с запахом секса и его кожи.
— Тогда я напомню тебе, чья ты.
— Я ничья.
— Врешь. — Он затянулся снова, и я смотрела, как тлеет кончик сигареты, как дым обволакивает его пальцы. — Ты моя с того самого момента, как впервые посмотрела на меня так, будто я могу либо спасти тебя, либо уничтожить. И знаешь что? Я сделаю и то, и другое. Не потому что хочу тебя сломать. А потому что по-другому не умею.
— Это больно, Киран.
— Знаю. — Он стряхнул пепел прямо в пустую кружку на тумбочке. — И мне похер. Потому что больно мне тоже. Каждый раз, когда ты закрываешься. Каждый раз, когда смотришь на меня так, будто я чужой. Каждый раз, когда позволяешь мне прикасаться к тебе, но не позволяешь остаться.
— Я позволяю тебе все.
— Кроме самого главного, — прошептал он, внимательно смотря на меня.
Я молчала. Потому что знала, о чем он.
Он докурил, затушил бычок туда же, в кружку, и отбросил одеяло в сторону. Встал с кровати совершенно голый, и я смотрела на него — на широкие плечи, на татуировки, покрывающие руки, на темные дорожки волос, уходящие вниз по животу.
— Иди в душ, — сказал он. Не спросил. Не предложил. Сказал.
— Что?
— Ты хотела в душ. Иди. — Он подошел ко мне, навис сверху, и я вжалась спиной в изголовье кровати. — Но знай: когда выйдешь, я буду здесь. И мы не закончили этот разговор. Мы вообще ничего не закончили.
— Ты не можешь мне приказывать, — я повернулась к нему.
— Могу. — Он наклонился, уперся руками по обе стороны от моих бедер, и я чувствовала запах табака от его губ, смешанный с чем-то терпким, мужским, невыносимо родным. — Потому что ты позволяешь. Потому что тебе нравится, когда я приказываю. Потому что без этого ты чувствуешь себя потерянной. Так же, как я без тебя.
— Ты просто хочешь контролировать меня.
— Хочу. — Он провел пальцем по моей скуле, спустился к подбородку, сжал так, что мне пришлось смотреть прямо в эти серые глаза. — Хочу контролировать каждый твой вдох. Хочу, чтобы ты просыпалась рядом со мной. Хочу, чтобы другие мужики даже не смотрели в твою сторону. Хочу, чтобы ты знала: если кто-то к тебе прикоснется, я убью его. Не потому что я псих. А потому что ты моя.
— Это больная любовь, и я..
— Другой у меня нет. — Он почти усмехнулся. — Принимай как есть. Или уходи. Но если уйдешь, я приду за тобой. Всегда приду. Ты можешь уехать на другой конец света, сменить имя, сжечь все мосты — я найду. Потому что без тебя я тоже не дышу. Только, в отличие от тебя, я это признаю.
Я смотрела на него и чувствовала, как внутри меня борются два совершенно противоположных желания: ударить его и поцеловать. Вцепиться ногтями в это наглое лицо и прижаться так, чтобы между нами не осталось воздуха.
— А если я не хочу в душ?
— Хочешь. — Он усмехнулся, и в этой усмешке было столько уверенности, что меня передернуло. — Ты хочешь смыть с себя эту ночь. Хочешь побыть одна. Хочешь подумать, как выпутаться из всего этого. Но не выпутаешься. Потому что я не отпущу.
Я встала с кровати, чувствуя, как подгибаются колени, как ноет каждая мышца, как что-то теплое и липкое медленно стекает по внутренней стороне бедра. Он смотрел на меня. Смотрел, как я стою перед ним абсолютно голая, вся в синяках, в его отметинах, в его запахе.
— Красивая, — сказал он тихо. — Самая красивая, блять, женщина, которую я видел в своей жизни.
Я ничего не ответила.
Развернулась и пошла в ванную, чувствуя его взгляд на своей спине, на ягодицах, на каждом сантиметре обнаженной кожи.
Я открыла дверь, шагнула внутрь и обернулась.
Он смотрел на меня, голый, с этим своим безумным взглядом, и я знала — стоит мне позвать, и он войдет. Стоит сказать хоть слово, и эта ночь продолжится, пока мы оба не рухнем без сил.
Прислонилась спиной к дереву и выдохнула — долго, шумно, так, будто не дышала все это время.
Вода лилась горячая, почти обжигающая. Я стояла под душем и смотрела, как прозрачные струи становятся мутными, унося с собой в слив остатки прошлой ночи.
Его запах. Его сперму. Его прикосновения.
Но внутри все равно оставалось тепло. То самое, глубокое, пульсирующее, что он оставил мне на память.
Я прижала ладонь к низу живота.
— Не сегодня, — прошептала я. — Пожалуйста, только не сегодня.
Мое тело молчало.
Я не знала, хорошо это или плохо.
Я терла себя мочалкой с такой яростью, будто пыталась стереть не следы ночи, а саму способность чувствовать то, что я чувствовала, когда он смотрел на меня. Жесткая пена впитывала запах табака и секса, но между ног все еще пульсировало то самое, глупое, женское, благодарное — спасибо, что наполнил, спасибо, что был так глубоко, спасибо, что не отпускаешь, даже когда я прошу.
Я ненавидела свое тело за эту память.
Ненавидела, как оно вспоминало изгиб его спины под моими пальцами. Как оно сжималось внутри, стоило мне закрыть глаза и увидеть его лицо в тот момент, когда он кончал — закушенная губа, прикрытые веки, мышцы шеи, натянутые так, что, казалось, кожа сейчас лопнет. Он был прекрасен в своей одержимости мной. И это было хуже всего.
Потому что красивый мужчина, который смотрит на тебя так, будто ты — его последний глоток воздуха, прощает все грехи.
Даже грех против самой себя.
Я выключила воду и стояла в тишине, слушая, как капли падают с моего тела на кафель. За дверью было тихо. Слишком тихо.
Интересно, он правда ждет? Или уже решил, что я сломаюсь первой, и растянулся на кровати с очередной сигаретой, даже не сомневаясь в том, что я выйду и лягу рядом?
Самое паршивое — он бы не ошибся.
Я обернулась полотенцем, провела рукой по запотевшему зеркалу и уставилась на свое отражение.
На меня смотрела женщина с темными кругами под глазами, припухшими от слез или от недосыпа губами и синяком на скуле — кажется, я приложилась о спинку кровати, когда он брал меня сзади и я уже не могла держаться на руках.
Я нашла его футболку на полу в спальне — черную, мягкую, пропахшую им до такой степени, что у меня перехватило дыхание. Надела, не думая. Просто потому что своя одежда осталась в гостиной, а идти туда голой, зная, что он смотрит, было выше моих сил.
Футболка доходила до середины бедра. Прикрывала синяки, но подчеркивала все остальное.
Я выдохнула и вышла.
Он сидел в кресле у окна.
Не в кровати, как я ожидала. Не развалившись с наглой ухмылкой. Сидел, ссутулившись, локти на коленях, в руках — новая сигарета, уже наполовину скуренная. На нем были только джинсы, наспех застегнутые, и я видела каждый дюйм его кожи, каждую татуировку, каждую царапину, которую я оставила ему этой ночью.
Он не обернулся на звук моих шагов.
Смотрел в окно на серый утренний город, и в этом взгляде было что-то такое... пустое. Будто он не здесь. Будто он уже проиграл эту войну, но еще не решил, сдаваться или нет.
Я стояла в дверях спальни, чувствуя, как мокрая прядь прилипла к щеке, как полотенце сползает под тяжестью его футболки, как сердце колотится где-то в горле.
Он все еще не оборачивался.
— Иди ко мне, — сказал он, не глядя на меня. Голос ровный, уставший, но в нем звенело что-то такое, от чего мои ноги сделали шаг раньше, чем мозг успел скомандовать стой. — Нам нужно поговорить.
Я медленно пошла к нему.
Босая по холодному полу. Каждый шаг отдавался в висках, в позвоночнике, в том самом месте между ног, которое все еще помнило его до дрожи. Он сидел в кресле, расслабленно-напряженный, как хищник, который сделал вид, что уснул, но следит за каждым движением жертвы краем глаза.
Пять шагов.
Четыре.
Три.
И тут заорал телефон.
Я вздрогнула так, будто он выстрелил. Киран наконец повернул голову — медленно, очень медленно, и в его глазах мелькнуло что-то темное, раздраженное, почти звериное.
— Не бери, — сказал он.
— Я должна.
— Рина. — Он подался вперед, и кресло скрипнуло под его весом. — Не бери.
Я уже шла к кровати, туда, где в ворохе сбитых простыней надрывался мой телефон. Дисплей горел именем, которое резануло по глазам острее утреннего света.
Старший брат.
— Дамир? — Я прижала трубку к уху, чувствуя, как внутри все сжимается в тугой, холодный узел.
— Рина, — его голос был жестким, сухим, как выжженная земля. — Ты где?
— Я... — я замялась, бросила быстрый взгляд на Кирана, который теперь смотрел на меня в упор, не мигая. — Неважно. Что случилось?
— Приезжай. Сейчас. Как можно быстрее.
— Что случилось? — повторила я, и в голосе прорезалась паника, которую я не могла контролировать. — Дамир, скажи мне.
Пауза. Такая длинная, что я успела насчитать пять ударов пульса, прежде чем он ответил.
— Приедешь — скажу.
Сбросил.
Я смотрела на потухший экран и чувствовала, как пол уходит из-под ног. Дамир никогда не бросал трубку первым. Никогда не говорил загадками. Если он звал меня вот так — резко, без объяснений — значит, случилось что-то непоправимое.
— Что там?
Я подняла голову. Киран стоял рядом — я даже не заметила, как он поднялся с кресла, как подошел. Теперь он нависал надо мной, и в его глазах не осталось ни капли той пустоты, что была минуту назад. Только сталь. Только готовность.
— Мне нужно ехать, — сказала я, и голос дрогнул.
— Куда? — спросил он.
— Домой. К брату.
— Я с тобой.
— Нет. — Я выставила руку вперед, уперлась ладонью в его грудь. Горячую. Живую. Такую знакомую, что у меня защипало в носу. — Киран, нет. Ты не можешь просто...
— Я могу все, — перебил он. — И ты знаешь это. Что случилось?
— Я не знаю! — выкрикнула я, и слезы, которые я сдерживала все утро, вдруг хлынули наружу, горячие, соленые, бессильные. — Он не сказал. Просто велел приехать. Но он никогда так не делает, понимаешь? Никогда.
Киран смотрел на меня. Секунду. Две. Три.
Потом взял мое лицо в ладони — жестко, но не больно, заставил смотреть в глаза.
— Сейчас ты поедешь, — сказал он тихо, чеканя каждое слово. — Я дам тебе ключи от машины. Ты сядешь и поедешь. Но если через три часа ты не напишешь мне, что все в порядке, я приеду за тобой. И неважно, кто там будет — твой брат, твоя мать, вся твоя гребаная семья. Я приеду и заберу тебя. Поняла?
Я кивнула, потому что не могла говорить.
— Скажи это.
— Поняла, — прошептала я.
Он отпустил мое лицо, провел большим пальцем по мокрой щеке — почти нежно, почти ласково — и развернулся к тумбочке за ключами.
А я стояла и смотрела на него. На этого человека, который пять минут назад сидел в кресле с видом проигравшего войну. Который сказал, что любит меня, хотя я не спрашивала. Который кончал в меня без защиты, потому что не мог остановиться.
И который сейчас отправлял меня к семье, даже не зная, что там случилось, только потому, что я попросила.
— Киран, — позвала я, когда он уже протягивал мне ключи.
— М?
— Я не знаю, когда вернусь, я не знаю, — голос сорвался, — смогу ли я вообще вернуться.
Он замер. Секунду смотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то такое древнее, такое темное, что у меня перехватило дыхание.
— Ты вернешься, — сказал он. — Потому что я не отпустил тебя. Я только дал тебе время.
И в этом было все.
Весь он.
Весь мы.
Я сжала ключи в кулаке, развернулась и пошла собираться, чувствуя его взгляд на спине — тяжелый, горячий, собственнический.
И знала: что бы ни случилось у Дамира, где бы я ни оказалась через несколько часов, этот человек придет за мной.
Он всегда приходил.
Даже когда я не хотела, чтобы меня находили.
Я натягивала джинсы, прыгая на одной ноге, потому что ткань предательски липла к влажной коже, а руки тряслись так, что молния никак не хотела застегиваться.
— Черт, — выдохнула я, дергая язычок.
И замерла.
Потому что сзади подошёл он.
Я даже шага не слышала — просто вдруг почувствовала тепло его тела за своей спиной, его дыхание на затылке, его руки, которые легли на мои бёдра и мягко, но настойчиво развернули меня.
— Дай сюда, — сказал он низко, и его пальцы перехватили мои, накрыли, легко справились с непослушной молнией за секунду.
Я не дышала.
Он не убрал руки. Так и стоял сзади, прижимаясь грудью к моей спине, и я чувствовала, как бьётся его сердце — ровно, спокойно, в отличие от моего, которое выпрыгивало из груди.
— Киран...
Он наклонился и поцеловал меня в шею.
Прямо туда, где пульс бился под кожей, где всё ещё горел синяк от его губ, оставленный прошлой ночью. Губы были тёплыми, мягкими, почти невесомыми — и от этого контраста с тем, как он сжимал меня всего несколько часов назад, у меня по позвоночнику пробежали мурашки.
Целая армия мурашек.
Они рассыпались по рукам, по лопаткам, спустились ниже по спине, и я на секунду закрыла глаза, потому что это было слишком.
Слишком странно.
Слишком неправильно.
Слишком правильно.
Он ненавидит меня. Я знала это. Чувствовала каждой клеткой. Так же, как знала, что любит. Эти две вещи жили в нём одновременно, переплетались, дрались друг с другом, и каждая победа одной означала поражение для нас обоих.
Но сейчас, в этом поцелуе, не было ненависти.
Было что-то другое. Что-то, от чего хотелось развернуться и вцепиться в него, зарыться лицом в его грудь и не выходить из этой квартиры никогда.
Я не развернулась.
— Мне надо идти, — прошептала я.
Он поцеловал ещё раз. В то же место. Чуть дольше. Чуть сильнее.
Потом разжал руки и отошёл.
Я стояла, боясь пошевелиться, боясь, что если обернусь, то увижу в его глазах то, что не смогу оставить. Или не увижу того, что мне нужно.
Спина горела там, где только что прижималась его грудь. Шея пульсировала теплом его губ.
Я сделала шаг к двери спальни.
Потом второй.
Третий.
Не обернулась.
Вышла в коридор, сбежала по лестнице вниз, на ходу застегивая куртку. В прихожей схватила сумку, рванула входную дверь — и вылетела на крыльцо, жадно глотая холодный утренний воздух.
На подъездной дорожке стояла его машина.
Я села за руль, завела двигатель и выехала со двора, даже не посмотрев в зеркало заднего вида. Я вела машину на автомате.
Сжимала руль так, что костяшки побелели, смотрела на дорогу невидящими глазами, а в голове пульсировало только одно: Приедешь — скажу.
Что он скажет?
Что случилось?
Почему голос был таким... чужим?
Дамир никогда не говорил со мной таким тоном. Он всегда оставался спокойным. Всегда был моей скалой. А сегодня в его голосе звенело что-то, от чего у меня до сих пор холод полз по позвоночнику.
Я свернула на знакомую улицу.
Район, где мы выросли. Где каждый дом был частью моего детства, где деревья помнили, как мы лазали по ним с Дамиром, где воздух пах чем-то родным до боли.
Я остановилась у знакомых ворот.
Дом Дамира — двухэтажный, светлый, с идеально подстриженным газоном и качелями на крыльце. На качелях обычно сидел Айден, когда они с Мари ждали меня. Сегодня качели были пусты.
Я выключила двигатель и несколько секунд просто сидела, сжимая ключи в кулаке.
В груди разрасталось что-то тяжелое, липкое, холодное.
— Давай, Рина, — прошептала я себе. — Выдохни. Просто выдохни.
Я вышла из машины, и ноги сами понесли меня к калитке. Она была не заперта. Конечно, не заперта — Дамир ждал.
Я толкнула калитку, прошла по дорожке к крыльцу, и дверь распахнулась раньше, чем я успела постучать.
Дамир.
Он стоял на пороге — высокий, широкоплечий, с такими же темными волосами, как у меня, и такими же серыми глазами. Глазами, в которых сейчас плескалось что-то такое... уставшее. Измученное. Чужое.
— Рина, — выдохнул он.
И шагнул ко мне.
Обнял так, что я хрустнула. Прижал к себе, зарылся лицом в мои еще влажные волосы, и я чувствовала, как дрожат его руки. Дамир никогда не дрожал. Дамир был скалой. Дамир держал удар всегда.
А сейчас он дрожал.
— Что случилось? — спросила я в его грудь, потому что не могла поднять голову, не могла смотреть ему в глаза. — Дамир, что случилось?
— Рина, — сказал он, и это эхо от его голоса отозвалось во мне чем-то до боли знакомым. Киран говорил так же. Только что. Несколько минут назад. — Тш-ш, маленькая. Давай сначала зайдем в дом. Успокойся.
— Я не могу успокоиться, пока ты не скажешь...
— Зайдем в дом, — перебил он мягко, но жестко. — Мари с Айденом ушли на прогулку. Нас никто не потревожит. Нам нужно поговорить.
Нам нужно поговорить.
Второй раз за утро я слышала эту фразу.
И второй раз она заставила мое сердце провалиться куда-то в живот.
Дамир отстранился, взял меня за руку — его ладонь была теплой, родной, такой знакомой — и потянул в дом.
Я вошла внутрь.
В прихожей пахло духами и свежей выпечкой. Все было как всегда. Обувь Айдена валялась у порога — маленькие кроссовки, которые он вечно забывал убирать на полку. На вешалке висела куртка Дамира.
Все было обычно.
Все было нормально.
Так почему внутри меня все кричало, что мир только что перевернулся?
Дамир провел меня в гостиную, усадил на диван, сам сел напротив в кресло. Сцепил руки в замок, посмотрел на меня — и в этом взгляде было столько боли, что у меня перехватило дыхание.
— Дамир, — прошептала я. — Пожалуйста.
Он выдохнул.
Долго. Тяжело. Так, будто собирался с силами перед прыжком в пропасть.
— Рина, — сказал он тихо. — Только пообещай мне, что выслушаешь до конца. Что не сорвешься сразу. Что дашь мне договорить.
— Дамир, ты пугаешь меня.
— Я сам себя пугаю, — усмехнулся он горько. И посмотрел мне прямо в глаза. — Это о маме.
Слова повисли в воздухе тяжелыми, липкими комьями. Я смотрела на Дамира и не понимала. Совсем не понимала. Мама? При чем тут мама? Мы не общались с ней годами. Она не звонила, не писала, не интересовалась, жива ли я вообще.
— Что с ней? — спросила я, и голос прозвучал глухо, будто из ваты.
Дамир провел рукой по лицу. Резко. Коротко. Так, как делал всегда, когда не знал, с какой стороны подойти к проблеме.
— Ее нет, Рина.
Я моргнула.
— В смысле нет? Уехала куда-то?
— Нет. — Он посмотрел на меня, и в его глазах стояло что-то такое страшное, что мне захотелось закрыть лицо руками и не слышать дальше. — Совсем нет. Она умерла сегодня ночью.
Тишина.
Абсолютная, звенящая, вакуумная тишина, в которой я слышала только стук собственного сердца — слишком громкий, слишком быстрый, слишком живой.
— Что? — переспросила я. Просто чтобы переспросить. Потому что слова не складывались в предложение. Потому что мама и умерла не могли стоять рядом. Не после всего. Не после стольких лет ненависти.
— Она умерла, — повторил Дамир, и его голос дрогнул. Впервые за весь разговор. — Отец... он пришел пьяный. Они поругались. Сильно поругались. Соседи вызвали полицию еще вечером, но пока те доехали, пока разобрались... — он сжал кулаки, и я видела, как ходят желваки на его скулах. — Он ударил ее. Сильно. Она упала и ударилась головой об угол стола. Соседка сказала, что скорая приехала через двадцать минут, но было уже поздно.
Я слушала и не слышала.
Слова влетали в одно ухо и вылетали из другого, не задерживаясь, не оставляя следа. Потому что внутри меня было пусто. Абсолютно, мертвенно пусто.
— А он? — спросила я. Голос звучал будто со стороны.
— Пропал. — Дамир разжал кулаки, посмотрел на свои ладони. — Ушел, пока скорая ехала. Соседи видели, как он выбежал из дома и сел в машину. С тех пор никто не знает, где он.
Я кивнула.
Просто кивнула, потому что надо было как-то реагировать, а что говорить — я не знала.
Мама умерла.
Мать, которая никогда не хотела меня. Которая смотрела на меня с таким выражением, будто я — ошибка, которую невозможно исправить. Которая не обняла меня ни разу, сколько я себя помню.
Она умерла.
Почему же мне так больно?
— Рина, — Дамир подался вперед, взял мои руки в свои. — Ты как?
— Я не знаю, — честно ответила я. — Я... я не знаю, что чувствовать.
— Я тоже не знаю, — тихо сказал он. — До сих пор.
И тогда я посмотрела на него по-настоящему. На брата, который был мне ближе всех, даже когда мы не виделись месяцами. На человека, который вырастил меня, хотя сам был еще ребенком.
— Ты ушел в восемнадцать, — сказала я, и это не было вопросом. — Ты ушел, потому что не мог больше там находиться.
— Да.
— И я осталась одна.
Дамир дернулся, будто я ударила его. В его глазах вспыхнуло что-то болезненное, виноватое, и я поняла — он носит это в себе все эти годы.
— Рина, я...
— Я не обвиняю тебя, — перебила я быстро. — Слышишь? Я никогда тебя не обвиняла. Ты сделал то, что должен был сделать. Ты выживал. Я понимаю.
— Я должен был забрать тебя с собой, — выдохнул он. — Должен был найти способ. Ты была моей сестрой, маленькой, совсем ребенком, а я оставил тебя с ними. С этими... — он не договорил, сжал челюсть до хруста.
— Ты не оставил. Ты ушел, но ты всегда был рядом. Ты звонил. Ты приезжал, когда мог. Ты давал мне деньги, хотя у самого копейки были. — Я сжала его пальцы. — Ты спас меня, Дамир. Если бы не ты, я бы сломалась задолго до того, как...
Я осеклась.
До того, как появился Киран.
Дамир смотрел на меня долго. Очень долго.
Потом встал, пересел на диван рядом со мной и обнял — крепко, по-братски, так, как обнимал только в детстве, когда я просыпалась от кошмаров.
— Ты не ошибка, Рина, — сказал он мне в макушку. — Слышишь? Никогда не была. Они ошиблись. Они не умели любить. У них просто не было этого внутри. Но ты — ты чистая. Ты хорошая. Ты достойна всего.
Я всхлипнула.
Сама не заметила, когда по щекам потекли слезы.
— Я должна была быть там, — прошептала я. — Я должна была... может, если бы я пришла раньше, если бы я не ушла с Кираном, если бы я вообще не появилась на свет...
— Тихо, — перебил Дамир жестко. — Не смей. Слышишь? Не смей себя винить. Ты не виновата. Ни в том, что они не хотели детей. Ни в том, что он пьяный урод. Ни в том, что она умерла. Ты не виновата.
— Но если бы меня не было...
— Если бы тебя не было, я бы сошел с ума, — сказал он просто. — Ты была единственным светом в том аду. Ты. Маленькая, с косичками, которая улыбалась мне каждое утро, даже когда есть было нечего. Ты держала меня на плаву, Рина. Ты, а не они.
Я разрыдалась в голос.
Уткнулась лицом в его плечо и выла, как маленькая, как та девочка, которой когда-то была, которая пряталась под кровать, когда родители начинали орать друг на друга.
Дамир гладил меня по голове и молчал.
Просто держал.
Просто был рядом.
Как всегда.
Когда я немного успокоилась, он отстранился, заглянул в лицо, вытер слезы большими пальцами.
— Мне сказали, что тело уже забрали, — сказал он тихо. — Похороны после завтра. Я все организую. Тебе не нужно ничего делать, только прийти.
— Я приду, — кивнула я.
— Ты не обязана, если не хочешь.
— Я хочу. — Я посмотрела на него. — Она была плохой матерью. Ужасной. Но она была моей матерью. Я имею право попрощаться.
Дамир кивнул.
— Я позвоню, когда все будет готово. А пока... ты как? Останешься? Мари с Айденом скоро вернутся, она будет рада тебя увидеть. Да и тебе, наверное, не стоит сейчас...
— Быть одной, — закончила я за него. И вдруг поняла, что да. Не стоит. Потому что если я останусь одна, мысли сожрут меня заживо. — Можно я побуду здесь? Немного.
— Сколько захочешь, — ответил Дамир. — Ты всегда здесь можешь быть. Это твой дом тоже.
Я улыбнулась сквозь слезы.
— Спасибо.
— Иди умойся, — сказал он, кивая в сторону ванной. — А я пока чайник поставлю. Мари испекла пирог вчера, будешь?
— Буду.
Я встала с дивана, чувствуя, как дрожат ноги. Слезы высохли на щеках, оставив соленую корку, которая стягивала кожу. В груди все еще было пусто и холодно, но хотя бы перестало разрываться на части.
— Я быстро, — сказала я Дамиру и направилась в ванную.
Маленькая комната на первом этаже, которую Мари обставила с идеальным вкусом — светлый кафель, мягкие полотенца, вазочка с сушеными цветами на стиральной машине. Я включила воду, посмотрела на себя в зеркало и ужаснулась.
Глаза опухшие, красные. Под глазами — тени, которых не скроет никакой тональник. Губы искусаны в кровь. И этот синяк на скуле, который я привезла от Кирана — напоминание о прошлой ночи, которое сейчас выглядело дико неуместным.
Я отвернулась от зеркала и сунула руки под струю воды.
Холодная. Я специально сделала холодную, чтобы привести себя в чувство. Вода обжигала ледяными иглами, смывала чужие прикосновения, чужие запахи, чужую жизнь.
И тут в кармане завибрировало.
Я вытащила телефон, уже зная, кто это.
Киран.
Экран горел его именем, и я смотрела на буквы, чувствуя, как внутри поднимается что-то тяжелое. Он звонил. Конечно, он звонил. Прошло уже больше часа с моего последнего сообщения, и его терпение — если оно вообще существовало — лопнуло.
Я хотела ответить.
Правда хотела.
Услышать его голос, низкий, хрипловатый, который всегда действовал на меня как наркотик. Сказать ему, что случилось. Услышать, как он выругается сквозь зубы и скажет: Я выезжаю.
Но я не могла.
Не сейчас.
Потому что если я услышу его голос, я сломаюсь окончательно. Разрыдаюсь в трубку, и он приедет, и будет рядом, и это будет правильно и неправильно одновременно. А мне нужно было побыть одной. Нужно было переварить это без него. Без его тяжелого взгляда. Без его рук. Без него.
Я нажала на боковую кнопку.
Экран погас.
Телефон замолчал.
Я смотрела на свое отражение в зеркале — женщина с мокрыми руками и выключенным телефоном, которая только что сделала выбор. Не знаю, правильный ли. Но выбор.
Я выключила воду, вытерла руки о полотенце, убрала телефон в карман и вышла из ванной.
Из кухни доносились голоса. Дамир с кем-то разговаривал — мягко, тепло, по-домашнему. Я пошла на звук и замерла в дверях.
Мари.
Она стояла посреди кухни, стягивая с себя длинное пальто — рыжие волосы рассыпались по плечам, щеки раскраснелись от холода, живот уже заметно округлился под вязаным платьем. А рядом с ней топотал маленький ураган по имени Айден.
— Мама, смотри! — орал он, размахивая перед ее носом какой-то палкой. — Я нашел! На улице! Это меч!
— Я вижу, милый, — Мари улыбалась, пытаясь одновременно снять с него шапку и не дать попасть этой палкой по люстре. — Очень похоже на меч. Прямо как у рыцаря.
— Я рыцарь! — Айден сделал суровое лицо, которое у трехлетних детей выглядит невероятно смешно. — Буду всех защищать!
И тут он меня заметил.
Палка выпала из рук, глаза распахнулись до невозможных размеров, и через секунду он уже несся ко мне со всех ног, перебирая короткими ножками с такой скоростью, что я испугалась, как бы он не упал.
— Тётя Рина!
Он врезался в мои ноги, обхватил их руками и прижался щекой к коленям. Я смотрела вниз на эту темную макушку, на эти маленькие ручки, сжимающие мои джинсы, и чувствовала, как внутри тает что-то, что, казалось, навсегда замерзло.
— Привет, малыш, — я присела на корточки, обняла его, вдохнула запах детского шампуня и улицы. — Скучал по мне?
— Очень-очень! — Айден отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть мне в лицо, и тут же нахмурился. — Тётя Рина, у тебя глазки красные. Ты плакала?
Я замерла.
Дети. Они всегда видят то, что взрослые старательно прячут.
— Немножко, — сказала я честно. — Но уже все хорошо.
— Хочешь, я дам тебе своего мишку? — Айден уже тянулся к своему рюкзачку, где, видимо, лежал тот самый мишка. — Он утешает. Когда я падаю, он меня утешает.
У меня защипало в носу.
— Спасибо, родной. — Я прижала его к себе еще раз, пряча лицо в его плече. — Ты мой спаситель.
— Я рыцарь, — напомнил Айден серьезно.
— Самый лучший рыцарь.
— Айден, дай тете Рине подышать, — раздался мягкий голос над нами. Я подняла голову и встретилась взглядом с Мари.
Она стояла рядом, положив руку на живот, и смотрела на меня с такой теплотой, с такой заботой, что мне захотелось снова разреветься.
Потому что эта рыжая девочка смотрела на моего брата так, будто он — центр вселенной. Потому что она носила под сердцем его ребенка и светилась изнутри. Потому что она стала той сестрой, которой у меня никогда не было.
— Рина, — сказала Мари тихо, и в ее глазах уже стояло понимание. Дамир явно успел ей рассказать. — Я так рада, что ты здесь.
Я встала, все еще держа Айдена за руку.
— Я тоже.
Она шагнула ко мне и обняла — осторожно, стараясь не придавить животом, но крепко, по-настоящему. От нее пахло корицей и чем-то сладким. Домом.
— Дамир сказал, — прошептала она мне в ухо. — Если тебе что-то нужно — только скажи. Все что угодно.
Я кивнула, потому что говорить не могла.
Айден дергал меня за руку, требуя внимания, и я отпустила Мари, чтобы снова посмотреть на него.
— Тётя Рина, пойдем мои игрушки смотреть! У меня новый динозавр! Он рычит!
— Рычит? — переспросила я, позволяя увести себя в гостиную. — Настоящий динозавр?
— Настоящий! — Айден тащил меня за собой, уже забыв про красные глаза и про то, что я плакала. — Он зеленый и большой. Ну, не очень большой. Но рычит громко!
Я обернулась на кухню, где Дамир обнимал Мари, прижимаясь губами к ее виску. Она что-то шептала ему, гладила по груди, и в этом жесте было столько нежности, что у меня перехватило дыхание.
У них было все правильно.
У них был дом.
А у меня? У меня был Киран, который ненавидел меня и любил одновременно. У меня были синяки на теле и пустота в груди. У меня была мать, которую я потеряла, хотя никогда по-настоящему не имела.
— Тётя Рина, ты идешь? — Айден уже стоял в дверях гостиной и нетерпеливо топал ногой.
— Иду, мой рыцарь, — улыбнулась я и пошла за ним.
Потому что здесь и сейчас это было единственное, что имело смысл.
Сидеть на полу в гостиной брата, смотреть на пластикового динозавра и слушать, как трехлетний ребенок серьезно объясняет, почему этот динозавр победит всех остальных. Чувствовать, как внутри понемногу отпускает. Как боль становится тупой, приглушенной, почти терпимой.
И не думать о телефоне в кармане, который молчал.
Который я сама заставила молчать.
Я сидела на полу в гостиной, прислонившись спиной к дивану, и смотрела, как Айден самозабвенно сражается пластиковым динозавром с невидимым врагом. Он что-то бормотал под нос, рычал, размахивал игрушкой, и в этом было столько жизни, столько чистого, незамутненного счастья, что я невольно улыбалась.
— Айден, — раздался мягкий голос Мари из коридора, — время спать, малыш.
— Но я не хочу! — тут же взвыл Айден, пряча динозавра за спину, будто это могло его спасти. — Я с тетей Риной играю!
— Поиграешь завтра, — Мари вошла в гостиную. Рыжие волосы рассыпались по плечам, щеки все еще хранили румянец после прогулки, живот мягко округлялся под вязаным платьем. — А сейчас — чистить зубы и в кроватку.
— Ма-а-ам...
Один взгляд — и трехлетний бунтарь сдулся, как воздушный шарик. Он вздохнул так трагично, будто его отправляли не в теплую кроватку, а на каторгу, подошел ко мне и ткнулся носом в плечо.
— Тётя Рина, ты завтра придешь?
Я посмотрела на Мари. Та чуть заметно кивнула.
— Приду, — сказала я, обнимая его. — Обязательно приду. И мы еще поиграем.
— Честно?
— Честно.
Он чмокнул меня в щеку влажными детскими губами и потопал к маме, которая ждала его с терпением, доступным только матерям.
Я смотрела, как они уходят — маленькая рыжая женщина с большим животом и маленький человечек, который держал ее за руку и что-то оживленно рассказывал. В груди кольнуло. Тепло и больно одновременно.
За окном уже давно стемнело. Зимний вечер опустился на город быстро, незаметно, и теперь за стеклом висела плотная чернота, в которой редкими огоньками мигали фонари. Я даже не заметила, как время пролетело.
Я сидела в тишине, слушая, как в доме затихают звуки. Где-то наверху скрипнула половица — Мари укладывала Айдена. Из кухни доносилось тихое звяканье посуды — Дамир возился там, что-то готовил, хотя было уже поздно.
Телефон в кармане молчал.
Я не проверяла его с того самого момента в ванной. Не хотела. Боялась. Или просто устала — я уже не разбирала.
— Уснул? — спросила я, когда Мари бесшумно спустилась в гостиную.
— Как убитый, — улыбнулась она, подходя ко мне. — Даже динозавра из рук не вытащила, так и спит с ним в обнимку.
— Милота.
— Ага. — Она села рядом на пол, осторожно, поддерживая живот. — Ты как?
Я пожала плечами.
— Нормально. Устала просто.
Мари кивнула, не задавая лишних вопросов. Она вообще умела молчать — так, что молчание становилось теплым, уютным, будто плед, в который можно завернуться.
— Рина! Мари! — раздалось с кухни. — Идите есть, пока не остыло!
Мы переглянулись и пошли на зов.
Я вошла в кухню и замерла на пороге.
Стол ломился от еды. Горячее, салаты, нарезанный хлеб, какой-то пирог в центре, чайник уже заварен и дымится паром. А у плиты стоял Дамир — в фартуке, представляете? В фартуке! — и раскладывал по тарелкам пасту, от которой шел такой аромат, что у меня свело желудок.
— Вы как раз вовремя, — сказал он, оборачиваясь. — Садитесь.
Я села за стол, чувствуя, что у меня челюсть отвисла.
— Дамир, — выдавила я. — Ты... готовишь?
— А что такого? — он поставил передо мной тарелку. Паста выглядела так, будто ее готовил шеф-повар ресторана. — Я умею готовить.
— С каких пор?
Мари фыркнула в кулак, устраиваясь напротив.
— С тех пор, как Мари забеременела, — ответил Дамир, усаживаясь рядом с ней. — Прочитал кучу статей о правильном питании для беременных и решил, что сам буду готовить. Чтобы быть уверенным, что она ест все свежее и полезное. Она носит моего ребенка. Мою дочь. Я за нее сейчас все готов делать. Готовка — это мелочь.
— Он мне даже обувь помогает надевать, — вставила Мари, принимаясь за пасту. — Хотя я уже большая девочка.
— Милая, — предупреждающе сказал Дамир, но в глазах у него плясали смешинки.
— Что? Я горжусь тобой! — она улыбнулась ему, и в этой улыбке было столько света, что я на секунду зажмурилась. — Мой муж — идеальный.
— Я не идеальный, — буркнул Дамир, но было видно, что ему приятно. — Просто люблю тебя.
Я смотрела на них и чувствовала, как внутри разливается тепло. У них было так правильно. Так чисто. Так спокойно.
— Ешь, — сказал Дамир, кивая на мою тарелку. — Ты бледная, как стена. И под глазами круги. Ты вообще спала сегодня?
Я вспомнила прошлую ночь и отвела взгляд.
— Не очень.
— Вот поэтому ешь давай. — Он пододвинул ко мне хлеб. — А после ужина спать. Мы тебе постелили в комнате для гостей. Останешься на ночь?
Я замерла с вилкой в руке и посмотрела в окно. За стеклом было черно, хоть глаз выколи. Улица пуста, фонари горят тускло, и даже не видно, где кончается двор и начинается дорога.
Поздно.
Очень поздно.
— Уже за полночь почти, — сказал Дамир, будто прочитав мои мысли. — Куда ты поедешь в такое время? Оставайся.
Я посмотрела на него, потом на Мари. Она улыбалась, поглаживая живот, и в ее глазах было столько тепла, что я не выдержала.
— Можно, — сказала я тихо. — Если не помешаю.
— Рина, — Мари посмотрела на меня с легкой укоризной. — Ты никогда не помешаешь. Это твой дом тоже.
— Не наш, — поправила я. — Ваш.
— Наш — значит твой тоже, — отрезал Дамир. — Ты моя сестра. Часть меня. Часть моей семьи. Поэтому ешь давай и не спорь.
Я улыбнулась.
Я ела пасту, пила чай, слушала, как Дамир и Мари перешучиваются, спорят о том, какое имя дать дочке, смеются над чем-то, известным только им двоим. За окном было темно и холодно, а здесь, на кухне, горел теплый свет, пахло едой и уютом, и внутри меня понемногу отпускало.
Горе никуда не делось. Оно сидело в груди тяжелым камнем. Но здесь, за этим столом, с этими людьми, оно не давило так сильно.
— Рина, — позвал Дамир, когда я допивала вторую чашку чая.
— М?
— Я рад, что ты здесь, — сказал он просто. — Правда.
Я кивнула, боясь заговорить.
Мари зевнула, прикрывая рот ладошкой.
— Пойдемте спать, — сказала она, поднимаясь. — Завтра длинный день.
Дамир тут же вскочил, подхватил ее под руку.
— Осторожно.
— Дамир, я не стеклянная, — закатила она глаза, но позволила себя обнять.
— Для меня стеклянная, — ответил он серьезно. — Самая хрупкая и драгоценная.
Я отвернулась, давая им минуту. В горле стоял ком — странный, сладкий, щемящий.
— Рина, — позвала Мари. — Пойдем, я покажу тебе комнату.
Я встала, забрала свою сумку и пошла за ней.
Комната для гостей была маленькой, но уютной — светлые стены, большое окно с видом на сад, мягкая кровать с горой подушек. Мари зажгла ночник, поправила одеяло.
— Если что-то понадобится — мы рядом, — сказала она. — Спи спокойно.
— Спасибо, Мари.
Она улыбнулась, вышла и прикрыла дверь.
Я осталась одна.
Стояла посреди комнаты, слушая тишину чужого дома, который вдруг стал почти родным. Стянула джинсы, надела свою футболку, забралась под одеяло.
Телефон лежал на тумбочке экраном вниз.
Я не включала его.
Не проверяла.
Просто закрыла глаза и провалилась в темноту — глубокую, без снов, без мыслей, без него.
Впервые за долгое время.
Солнце било в окно, когда я открыла глаза.
Я моргнула, пытаясь понять, где я, и несколько секунд просто смотрела в незнакомый потолок. Потом память вернулась — тяжелым комом в грудь.
Мама.
Дамир.
Вчерашний день.
Я села на кровати, провела рукой по лицу. За окном было светло, слишком светло для зимы — видимо, я проспала дольше, чем планировала. Телефон на тумбочке молчал, экран был темен.
Я не включала его вчера. Не проверяла.
Странное чувство — свободы и тревоги одновременно.
Я натянула джинсы, наскоро пригладила волосы и вышла в коридор. Из кухни доносились голоса, детский смех и запах свежих блинчиков.
— Тётя Рина! — заорал Айден, как только я появилась в дверях. Он сидел на своем высоком стульчике, весь перемазанный вареньем, и счастливо размахивал ложкой. — Ты проснулась! А я уже завтракаю!
— Вижу, — улыбнулась я, подходя к столу. — Ты прямо весь в делах с утра.
— Я ем, чтобы быть сильным! — серьезно заявил Айден.
Дамир стоял у плиты, переворачивая блинчики, и вид у него был такой домашний, такой уютный в этом фартуке, что я невольно улыбнулась. Мари сидела за столом с чашкой чая, положив руку на живот, и смотрела на сына с бесконечной нежностью.
— Садись завтракать, — сказал Дамир, кивая на свободный стул. — Блины свежие.
Я села, и он поставил передо мной тарелку с горой румяных блинчиков.
— Ты чего так много? — удивилась я.
— Ешь давай. Вчера почти ничего не ела.
Я хмыкнула, но спорить не стала. Блины были вкусными — тонкими, нежными, с маслом и вареньем. Я ела и слушала, как Айден рассказывает Мари о своих подвигах в стране динозавров, как Дамир ворчит, что надо бы добавить еще муки в тесто, как Мари смеется и говорит, что тесто идеальное.
Обычное утро обычной семьи.
Я чувствовала себя частью этого. Чужой, но своей одновременно.
После завтрака Айден потащил меня в гостиную — показывать новых динозавров, которых ему купили на прошлой неделе. Я сидела на полу, слушала его серьезные объяснения, кто кого ест и почему тираннозавр всех сильнее, и в груди понемногу отпускало.
— А этот, — Айден протянул мне зеленого пластикового монстра с шипами на спине, — это твой. Он будет моим другом. Ты его защищай, ладно?
— Ладно, — серьезно кивнула я, беря динозавра. — Буду защищать.
— От драконов! — уточнил Айден.
— От драконов, — согласилась я.
Мы играли еще час. Я ползала по ковру, изображала, что мой динозавр рычит, помогала строить крепость из подушек и даже чуть не уснула под диваном, куда Айден меня зачем-то засунул в качестве секретного убежища.
Когда он наконец устал и притих, разглядывая книжку с картинками, я выбралась из-под дивана и встретилась взглядом с Мари, которая стояла в дверях и улыбалась.
— Ты молодец, — сказала она тихо. — Он тебя обожает.
— Я его обожаю, — ответила я, отряхивая коленки. — Он лучший.
— Останешься на обед? — спросила Мари. — Дамир хотел суп сварить.
Я посмотрела в окно. Солнце уже поднялось высоко, было около полудня. Пора.
— Мне нужно ехать, — сказала я. — Дела.
Мари понимающе кивнула. Она не спрашивала, какие дела. Не лезла. Просто приняла.
— Тогда пойдем, я провожу.
Мы вышли в прихожую. Айден увязался за нами, вцепившись в мою ногу.
— Тётя Рина, не уезжай! — захныкал он.
— Малыш, мне правда нужно, — я присела на корточки, обняла его. — Но я скоро приеду. Обещаю.
Он чмокнул меня в щеку липкими от варенья губами и нехотя отпустил.
Из кухни вышел Дамир, вытирая руки о полотенце.
— Уезжаешь?
— Ага. Пора.
Он подошел, обнял меня крепко, по-братски. В его объятиях было надежно и спокойно.
— Держись, — сказал он тихо. — Я позвоню насчет похорон. Как все будет готово.
— Хорошо.
— И если что — сразу звони. Днем и ночью. Я приеду.
Я кивнула, пряча лицо у него на плече, чтобы не разреветься.
— Спасибо, Дамир.
Он отстранился, заглянул мне в глаза.
— Ты справишься, — сказал он. — Ты сильная.
Я улыбнулась сквозь слезы.
— Постараюсь.
— Мари, — позвал Дамир, оборачиваясь. — Ты идешь?
— Да, сейчас, — она уже натягивала пальто, помогая Айдену застегнуть куртку. — Мы на прогулку, пока солнце. Погода хорошая.
Айден радостно запрыгал.
— На улицу! На улицу!
Я смотрела на них — на рыжую Мари с большим животом, на маленького Айдена в смешной шапке с помпоном, на Дамира, который помогал жене завязать шарф — и чувствовала, как внутри разливается тепло.
— Пока, тётя Рина! — заорал Айден, махая рукой. — Приезжай скорее!
— Пока, рыцарь! — я помахала в ответ.
Мари улыбнулась мне напоследок, и они вышли на крыльцо. Я слышала их голоса, удаляющиеся по дорожке, счастливый смех Айдена, спокойный голос Дамира.
Дверь закрылась.
Я осталась одна в прихожей.
Накинула куртку, взяла сумку, вышла на крыльцо. Утренний воздух обжег щеки холодом, но солнце светило ярко, и снег искрился на газоне.
Я дошла до машины, села за руль.
И только тогда достала телефон.
Включила экран.
И замерла.
Сорок семь пропущенных.
Сотни сообщений.
Я смотрела на цифры и чувствовала, как внутри все сжимается. Он не спал. Он сходил с ума. Он звонил всю ночь и все утро.
Я завела двигатель.
Экран погас.
Я выехала со двора, даже не посмотрев, что там в сообщениях.
Я вела машину и смотрела на дорогу невидящими глазами.
Сорок семь пропущенных.
Я не открывала сообщения. Не могла. Потому что знала: там будет всё — от ты где до какого хрена. От злости до отчаяния. От его обычной жесткости до чего-то такого, от чего у меня внутри всё переворачивается.
Я не готова была это читать.
Не сейчас.
Дорога заняла минут двадцать. Я парковалась у знакомого дома — нашего дома — и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. Глушила двигатель и несколько секунд просто сидела, глядя на фасад.
Все окна темные.
Его машины нет на подъездной дорожке.
Я выдохнула. С облегчением или с разочарованием — сама не разобрала.
Вошла в дом. Тишина встретила меня гулом пустоты — та особенная тишина, которая бывает, когда огромное пространство принадлежит только тебе. Я разулась, повесила куртку, прошла на кухню.
Пусто. Как обычно. Киран не готовил, я готовила редко, поэтому холодильник служил больше для хранения питья и засохшего сыра, который пора было выкинуть еще месяц назад.
Я вздохнула и начала рыться в шкафах. Макароны были. Соус томатный в банке — был. Фарш в морозилке — нашёлся.
Будет паста.
Я включила плиту, поставила воду, и привычные движения немного успокоили. Лук шинковался, фарш размораживался в микроволновке, соус булькал на сковородке. За окном темнело, на кухне горел теплый свет, и в этом было что-то почти нормальное.
Почти.
Я поела одна. Сидела за большим столом, за которым мы обычно ели молча или ссорились, и смотрела в одну точку. Паста была вкусной, но я почти не чувствовала вкуса.
Потом убрала посуду, вытерла стол и пошла наверх.
В спальню.
Я училась на ландшафтного дизайнера.
Три курса позади, еще один впереди. Иногда мне казалось, что это единственное, что держит меня в здравом уме. Линии, проекции, объемы — здесь всё было понятно. Здесь я контролировала результат.
Я села за стол, включила ноутбук и разложила чертежи.
Работы было много. Задания накопились за последние дни, которые я провела в каком-то тумане. Я чертила, считала, рисовала эскизы, погружаясь в процесс с головой. Линии ложились на бумагу ровно, цифры сходились, проекты обретали форму.
Время летело незаметно.
Когда я оторвалась от чертежей, за окном уже была глубокая ночь. Точнее, вечер — но зимой это одно и то же. Я посмотрела на часы. Половина десятого.
Сделала последний штрих, отложила карандаш и откинулась на спинку кресла.
Глаза слипались.
Тело ломило от напряжения, от недосыпа, от всего, что случилось за последние сутки. Я зевнула, потянулась и поняла, что просто не доеду до спальни, если не лягу прямо сейчас.
Я уронила голову на сложенные руки, прямо на стол, рядом с недопитым чаем.
И провалилась в сон.
Тяжелый, глубокий, без сновидений.
Последняя мысль перед тем, как сознание отключилось — о том, что я даже не проверила телефон.
Но сил уже не было.
Я проснулась от ощущения.
Того самого, звериного, которое включается в глубине позвоночника, когда ты не одна.
Резко открыла глаза.
Темнота.
Кабинет тонул в черноте, только слабый свет уличных фонарей пробивался сквозь неплотно задернутые шторы, рисуя бледные полосы на полу.
И в этой темноте — силуэт.
В кресле у окна.
Человек сидел неподвижно, и только слабый огонек в его руке выдавал присутствие — тлеющий кончик сигареты, которую он не курил, просто держал, позволяя дыму тонкой струйкой подниматься к потолку.
Сердце пропустило удар.
Потом еще один.
— Киран? — мой голос прозвучал хрипло, простуженно со сна.
Тишина.
Он не шевелился. Сидел в кресле напротив кровати — развалившись, но в этой позе чувствовалось такое напряжение, будто он готовился прыгнуть. В темноте я видела только очертания: жесткая линия челюсти, сжатые губы, темные провалы глаз, которые смотрели прямо на меня. Смотрели так, будто видели насквозь.
Я села, натягивая одеяло выше. Шея затекла, голова гудела, но адреналин уже разгонял кровь быстрее.
— Киран, — повторила я. — Ты чего не спишь?
Он молчал. Долго. Потом затянулся сигаретой — глубоко, жадно — и выпустил дым в сторону. В тусклом свете от окна блеснул стакан с виски на столике. Наполовину пустой. Или уже третий.
— А ты? — спросил он наконец. Голос низкий, ровный, но в этой ровности звенело что-то такое, от чего у меня внутри похолодело. — Ты спала?
— Я… уснула за заданиями.
Он поднялся. Медленно. Очень медленно. Как хищник, который решил, что ждать больше не имеет смысла. Подошел к кровати, остановился в ногах, смотрел сверху вниз, и даже в темноте я чувствовала его взгляд — тяжелый, горячий, обжигающий.
— Ты не ночевала дома, — сказал он. Не спросил. Утвердил.
— Я была у Дамира.
— Я знаю. — Усмешка вышла горькой, злой. — Твой брат соизволил ответить на мой звонок. Сказал, что ты у них. Что спишь. Что все в порядке.
— Так и есть.
— Тогда объясни мне, Рина. — Он наклонился, уперся руками в матрас по обе стороны от моих ног. — Объясни, почему я узнаю, где ты, от твоего брата? Почему ты не ответила ни на один мой звонок? Почему не прочитала сообщения?
Я молчала.
— Я звонил тебе сорок семь раз, — продолжил он, и голос его дрогнул. — Сорок семь гребаных раз, Рина. Я писал тебе. Я думал, что ты разбилась. Что с тобой что-то случилось. Что ты лежишь где-то в кювете, а я даже не знаю, где искать.
— Я была в безопасности.
— Откуда мне было знать? — рявкнул он, и в этом рыке было столько боли, что меня передернуло. — Откуда мне, блять, было знать? Ты уехала утром. Сказала, что позвонишь. И просто исчезла. На целые сутки.
— Я не обязана отчитываться перед тобой каждую минуту.
— Не обязана?
Он рванул вперед — резко, зло. Схватил меня за лодыжки и дернул на себя, так что я сползла по кровати, оказалась прямо перед ним. Он навис сверху, вжал меня в матрас, и я чувствовала жар его тела, запах виски и табака, видела, как ходят желваки на скулах.
— Ты моя женщина, — прорычал он мне в лицо. — Ты спишь в моей постели. Ты носишь мою футболку. Ты кончаешь только на мой член. И ты смеешь говорить, что не обязана?
— Киран…
— Что Киран? — перебил он, сжимая мои бедра так, что пальцы впились в кожу. — Ты хоть представляешь, что я передумал за эти часы? Думал, что ты с кем-то. Что какой-то мудак лапает тебя там, где имею право быть только я. Что ты позволяешь другому трахать себя и смеешься надо мной.
— Ты больной, — закричала я.
— Да. — Он усмехнулся — дико, безумно. — Больной. И знаешь что? Мне плевать. Потому что без тебя я еще более безумен.
Я смотрела в его глаза — темные, с безуминкой, от которой у меня всегда подкашивались колени. И между ног уже тянуло, уже ныло, потому что этот его гнев заводил меня так, как не заводило ничего.
— Я ни с кем не была, — выдохнула я. — Я была у брата. Я спала одна.
— Докажи, — тяжело сказал он.
— Что? — я посмотрела на него. — Что доказать?
— Докажи, что скучала по мне.
Он наклонился и впился в мой рот поцелуем.
Это было больно. Жестко. Его губы вминались в мои так, будто он хотел стереть грань между нами, вплавить меня в себя. Он кусал, тянул, врывался языком глубоко, почти в глотку, и я задыхалась, но не могла оторваться. Пальцы вцепились в его плечи, ноги сами обхватили его талию, прижимая ближе.
Я чувствовала его член — твердый, горячий, упирающийся мне между ног даже через одежду. Джинсы, белье — все казалось лишним.
Он оторвался от моего рта, дал глотнуть воздуха и тут же припал к шее. Втянул кожу, прикусил сильно, до боли, и я вскрикнула, выгнулась, вцепилась в его волосы.
— Больно, — выдохнула я.
— А мне было не больно? — прорычал он в шею, зализывая укус. — Мне было пиздец как больно, Рина. Думать, что я тебя потерял.
Его руки уже стягивали с меня футболку, уже сжимали грудь, теребили соски, пока я кусала губы, чтобы не застонать слишком громко.
— Ты хоть знаешь, что я с тобой сделаю за это? — прошептал он, спускаясь поцелуями ниже. К животу. К тому месту, где трусики уже промокли насквозь.
— Накажешь? — выдохнула я.
— Умная девочка, — прорычал он, целуя мою шею.
Он дернул мои трусики вниз, рывком, нетерпеливо. Провел пальцем по влажным складкам, и я дернулась, застонала в голос.
— Мокрая, — хрипло усмехнулся он. — Скучала по мне, да? Соскучилась по моему члену?
— Да, — выдохнула я, не в силах врать.
— Плохо скучала. Раз не позвонила, — ухмыльнулся он.
Он наклонился, вдохнул запах между моих ног, и я замерла в предвкушении. Но вместо того, чтобы коснуться языком, он выпрямился.
Посмотрел на меня сверху вниз — дикий, злой, безумно красивый.
— Ты думаешь, я дам тебе кончить просто так? — спросил он тихо. — После того, как ты заставила меня сходить с ума?
— Киран я...
— Встань.
Я моргнула, не понимая.
— Встань с кровати, — повторил он. Голос низкий, вибрирующий, опасный. — Сейчас.
Я поднялась. Ноги дрожали, между ног пульсировало от возбуждения, но я встала перед ним — голая, мокрая, полностью его.
Он отошел на шаг, сел в кресло — то самое, в котором сидел, когда ждал меня. Развалился, расстегнул джинсы, достал член. Провел по нему рукой раз, другой, глядя на меня в упор.
— Подойди, — приказал он.
Я шагнула. Остановилась в шаге от него.
— Ближе.
Я шагнула еще. Теперь его колени касались моих ног, а член был прямо перед моими глазами.
— Ты не ответила на мои звонки, — сказал он тихо. — Ты пропала. Ты заставила меня думать, что я тебя потерял.
— Прости…
— Мало просто сказать прости.
Он взял себя в руку, провел пальцами по головке — влажно, горячо. Я облизнулась рефлекторно, и он шумно выдохнул.
— Ты будешь умолять меня, — сказал он. — Будешь сосать так, как никогда в жизни не сосала. Будешь делать это, пока я не скажу хватит. И только потом, может быть, я решу, заслужила ли ты мой член.
Я смотрела на него — на этого безумного, собственнического, невыносимого мужчину. На его член, который пульсировал.
— А если нет? — выдохнула я.
— Тогда останешься без моего члена до утра. — Он усмехнулся, но в глазах не было веселья. — Выбор за тобой, Рина. Встать на колени и получить то, чего ты хочешь. Или лечь спать голодной.
Я сглотнула.
Возбуждение пульсировало между ног так сильно, что казалось, еще немного — и я кончу просто от воздуха. От его голоса. От его запаха.
Я медленно опустилась на колени.
— Умница, — выдохнул он, кладя руку мне на затылок. — А теперь покажи мне, как сильно ты скучала.
Я наклонилась вперед и открыла рот.
РЕБЯТКИ, как вам глава?
Я так сильно СОСКУЧИЛАСЬ за это время 🥹Если понравилась — не забудьте поставить ЗВЁЗДОЧКУ и оставить КОММЕНТАРИЙ, я обожаю их читать! А ещё жду вас в своём телеграм-канале Кира Минаевская — можете найти его через поиск в тг или по ССЫЛКЕ в описании моего Профиля на Ватпаде.
Люблю вас 💛