Ранимая одержимость

monolith — twin tribes
nothing can’t hurt me — roar
Pray to God — Calvin Harris

КИРАН

Раньше.
Девять. Казалось, весь мир сжался до размеров этой проклятой крыши, горячего олова под босыми ногами и его ухмылки. Марку было пятнадцать. Он был не просто старше. Он был больше, сильнее, ядовитее. И он был моим братом.

Родительский дом — большой, пафосный, с садом, который вился вниз, к реке — стоял внизу, как игрушечный. Они уехали. Надолго. Оставили нас одних. Ошибка, которую они потом будут оплакивать каждый день своей сытой, благополучной жизни.

Мы ругались. Вернее, он изрыгал свои колкости, а я пытался парировать, но голос предательски срывался на фальцет. Он высмеивал всё: мою неуклюжесть, мои оценки, моих друзей, которых у меня почти не было. Но сегодня он перешёл черту. Затронул то, о чём знал только он. Слабое, больное, позорное место. Он копался в нём тупым ножом, получая удовольствие от каждого моего вздрагивания, от каждой побелевшей до синевы губы.

— Маленький жалкий псин, — говорил он, медленно приближаясь. Солнце било мне в глаза, а он был лишь чёрным, давящим силуэтом. — Ты думаешь, они тебя любят? Они тебя терпят. Из вежливости. Как терпят врождённый дефект.

Я отступал. Пятки наткнулись на парапет — низкий, декоративный. Высота была приличной. Два этажа. Внизу розы. Красиво. Смертельно.

— Заткнись, — прошипел я. В ушах гудело. Всё тело дрожало мелкой, неконтролируемой дрожью унижения и страха, знакомой с детства.

— Ой, зарычал! — он рассмеялся, и этот звук был хуже любого крика. Он протянул руку, не чтобы ударить, а чтобы потыкать пальцем в грудь, оттолкнуть, поиграть. — И что ты сделаешь? Побежишь жаловаться? Они тебе не поверят. Они никогда тебе не верят. Ты для них — проблема. А я — будущее.

Его палец врезался мне в ключицу, больно, унизительно. И что-то во мне лопнуло. Не гнев. Не ярость. Это было что-то тихое и окончательное. Ледяная пустота, заполнившая всё, даже страх. Я не думал. Тело среагировало само — резкий, отчаянный толчок двумя руками, вложивший в себя всё: годы насмешек, украденных игрушек, сломанных моделек, спущенных в унитаз тетрадей, ночных кошмаров, ощущения себя грязным и ни на что не годным.

Я не хотел его смерти. Я хотел, чтобы он отстал. Чтобы исчез. На секунду. Навсегда.

Но он стоял слишком близко к краю. Его глаза, секунду назад полные злобного торжества, вдруг расширились от чистого, детского удивления. Он замахал руками, пытаясь поймать воздух, оттолкнуться от него. Его рот открылся, но крика не последовало. Только короткий, всхлипывающий выдох.

И он исчез за границей крыши.

Тишина. Глухая, оглушительная. Потом — глухой, влажный удар внизу. Не грохот. Тупой, костный звук. Потом — снова тишина.

Я застыл, не дыша. Сердце колотилось где-то в горле, готовое вырваться наружу. Потом медленно, как во сне, подполз к краю и заглянул вниз.

Он лежал неестественно, с вывернутой рукой, головой в густых кустах роз. Не двигался. Из-под головы медленно, лениво расползалось по светлой плитке тёмное пятно. Оно росло на глазах, пугающе быстро.

Меня затрясло. Сперва изнутри, потом снаружи. Появилось чувство, будто всё это происходит не со мной. Я наблюдаю за кем-то другим, кто стоит на крыше и смотрит вниз на сломанную куклу. Не было ужаса. Не было паники. Был леденящий холод и странная, ясная пустота в голове.

И тут — шорох. Чёткий, сзади, из-за вентиляционных коробов. Я рванулся, обернулся, дико озираясь. Никого. Только ветер шелестил листьями старого вяза, росшего у стены. Показалось? От гула в ушах? От бешеного стука крови?

Но нет. Чувство было острым, животным. Кто-то был. Кто-то видел.

Я заставил себя отползти от края, встать на ватные ноги. Надо было думать. Но мысли были осколками. Родители. Машина скорой. Полиция. Они спросят. Они узнают. И сквозь этот хаос пробивалось другое, тихое, ужасное чувство. Облегчение. Огромное, всепоглощающее. Давящая гора, которая сидела на моей жизни с самого детства, вдруг исчезла. Воздух стал чище. Тишина — не угрожающей, а просто тишиной. Марка больше не было.

И это осознание было таким сладким, таким запретным, что за ним тут же накатила волна тошноты и стыда. Я сгреб волосы в кулаки, чтобы не закричать.

Приехали они быстро. Я уже был внизу, сидел на ступеньках, глядя в одну точку. Я сказал то, что родилось само в той ледяной пустоте. Голос звучал плоским, чужим.

— Он упал. На крыше. Баловались. Он оступился.

Я не смотрел им в глаза. Смотрел на мамины туфли, на которые капали её слезы. На трясущиеся руки отца, который пытался дозвониться в очередную службу. Вокруг запахло розой, мятой и чем-то металлическим, тёплым — кровью.

Врачи что-то бормотали, делали что-то с неподвижным телом. Полицейские задавали мягкие вопросы. Я повторял, как заведённый: Баловались. Оступился. Я не успел. Во мне всё дрожало, но изнутри, так что снаружи я казался просто шокированным, онемевшим от горя ребёнком. Таким они меня и увидели. Таким я и стал для них навсегда — несчастным мальчиком, который видел смерть брата.

Позже, когда всё немного стихло, когда тело увезли, а они заперлись в гостиной с транквилизаторами и тихими рыданиями, я вышел в сад. Просто постоять. Просто вдохнуть воздух, в котором больше не было Марка.

И увидел её. Маленькую, невзрачную, заколку-невидимку. Лежала на плитке, у края клумбы, в стороне от того места, где он упал. Светло-голубая, с крошечной, стёклышком-капелькой. Детская вещь. Не мамина. Не нашей горничной.

Я поднял её. Она была тёплой от солнца. И вдруг меня пронзило: шорох на крыше. Это мог быть кот. Ветер. А мог быть кто-то ещё. Кто-то маленький, кто мог прибегать в наш сад за мячом. Дети соседей. Та девочка… как её… Рина. Тощая, с огромными глазами, жившая в скромном доме за забором. Она иногда смотрела на наш бассейн с таким голодным любопытством.

Она видела?
Сердце ёкнуло уже новой, свежей паникой. Но нет. Если бы видела, закричала бы. Подняла бы шум. Никто не прибежал. Значит, нет. Значит, потеряла раньше. Просто так совпало.

Я сжал заколку в кулаке. Острый пластик впился в ладонь. Я не знал, что делать с этим знанием. С этой ниточкой, которая могла вести ко мне, к правде. Выбросить было страшно — вдруг найдут. Оставить у себя… было странно.

Я засунул её в карман джинсов. Потом, дома, переложил в коробку из-под чего-то, забросил на дальнюю полку шкафа. А потом и вовсе забыл. Слишком много было другого — похороны, перешептывания за спиной, взгляды полные жалости, ночи, когда я просыпался от звука того глухого удара. И всё же, сквозь кошмар, сквозь вину, которая придёт позже, и будет грызть годами, жило то самое первое, чистое чувство — свобода. Солнце светило теперь только на меня. И в этой тишине, наконец, можно было дышать.

Я не знал тогда, что эта детская заколка — не просто случайная потеря. Что это семя. Что оно пролежит в темноте годами, чтобы однажды прорасти ядовитым, удушающим ростком прямо посреди нашей с ней жизни, став уликой не в смерти Марка, а в смерти всего, что могло быть между нами.

Сейчас
Тишина. Вокруг только могилы, да сырой ветер, который пробирается под куртку, но мне уже давно не холодно. Внутри горит. Горит от её слов. От её взгляда, полного той же ненависти, которую я, кажется, вижу в каждом зеркале.

Стою вот перед этим куском полированного камня. Слишком рано ушедший. Чушь собачья. Не слишком рано. С опозданием на пятнадцать лет тирании. Он бы и дальше пил мою жизнь, каплю за каплей, если б не тот толчок. Несчастный случай. Несчастный случай, Киран, так и скажи им, — шепчет во мне тот самый трусливый голос, который жил во мне тогда, в девять.

Но сейчас я не трус. Я просто пустое место, наполненное его ядом и её ненавистью.

Затягиваюсь, смотрю на дым, растворяющийся над могилой. Как будто делюсь с ним последней сигаретой. Какая ирония.

— Слышал, что она сказала? — говорю вслух. Голос хриплый, будто я всю ночь кричал. Может, и кричал. Во сне. — Говорит, я в тебя превращаюсь. Наследственность, понимаешь? Ты свою долю мерзости во мне оставил, и теперь она прорастает. Как поганки на твоей гнилой земле.

Молчит, конечно. Камень молчит. Он всегда умел молчать, когда надо было сделать паузу, чтобы его слова впились больнее. А потом начиналось.

Мне снится иногда. Не часто. Но если выпью… или если с ней поругаюсь до хрипоты. Тогда он приходит. Не призраком. А как живой. Стоит в дверном проёме, облокотившись о косяк, с той своей ухмылочкой. Ну что, мелкий? Опять всё просрал? И я не девятилетний уже. Я взрослый, сильный. А всё равно не могу пошевелиться. Сковано всё, до кончиков пальцев. Как тогда. Страх тот же самый, детский, в животе ледяным комом.

— Ты даже мёртвый продолжаешь гадить, — выдыхаю с дымом. — Я бы хотел сказать, что ненавижу тебя за то, что ты сделал со мной. Но это… это уже просто фон. Как шум в ушах. Я ненавижу тебя за то, что ты сейчас делаешь с ней. Через меня. Ты лезешь в мою жизнь, в мой дом, в мою постель, и твоими руками я её толкаю. Твоими словами я её раню. Красиво, да? Твоё посмертное творчество.

Я бросаю бычок прямо на гладкую, мокрую поверхность гранита. Оранжевая точка шипит на чёрном, оставляет грязный след. Смотрю на это. Потом медленно, с каким-то омерзительным, тормозным удовлетворением, поднимаю ногу и наступаю. Придавливаю. Проворачиваю подошвой по мокрому камню, стираю пепел, втираю его в полировку. Оставляю чёткий, грязный отпечаток.

— Вот, — говорю тихо. — Моя дань уважения. Единственное, что ты от меня заслужил.

В кармане пусто. Пачка сигарет кончилась. Как и слова. И чувства, кроме одного — всепоглощающей, усталой горечи, в которой уже не разобрать, где ненависть к нему, где отвращение к себе, где бешеная, беспомощная тоска по тому, что было разрушено между мной и ею ещё до начала.

Разворачиваюсь и ухожу, не оглядываясь. Спиной чувствую холод плиты. Как тогда, на крыше. Только теперь некуда падать. Остаётся только идти вперёд, в этот сырой, беспросветный вечер, неся в себе всё того же мальчишку, который толкнул своего брата, и того монстра, в которого этот мальчишка теперь, кажется, превратился.

Вечерняя улица была мокрой и безлюдной, словно вымершей после дождя. Фонари отбрасывали на асфальт длинные, размытые пятна света, в которых пузырились лужи. Шёл не спеша, руки засунуты глубоко в карманы куртки. Пусто. В кармане, где всегда лежала запасная пачка, — пусто. Проклятая привычка, которая сейчас была бы кстати. Чтобы занять чем-то руки. Чтобы отвлечь мозг.

Но мозг отвлекался сам.
Всё.

А она… она всё это время молчала. Девочкой, потом девушкой, потом женщиной, которая спала рядом со мной. Она видела, как я толкаю своего брата с крыши. Видела, как я стою над ним. Видела мой ужас. И моё… облегчение.

И она молчала.
А потом перестала.

И я… я её толкнул. Вчера. От слов, которые резали глубже любого ножа — монстр, ты становишься им, — в голове что-то щёлкнуло. Тот же самый короткий, рвущийся изнутри провод. И рука сама выбросилась вперёд.

Не хотел. Клянусь всеми чертями, не хотел. Но она летела назад, спотыкаясь, и стук её затылка о косяк двери прозвучал точь-в-точь как тот, давний, влажный удар внизу. Только в десять раз громче. В сто раз страшнее.

Она не закричала. Только ахнула, обхватив голову, и посмотрела на меня. Не со страхом. С каким-то ледяным, окончательным пониманием.

Всю ночь я не смыкал глаз. Сидел на краю кровати в гостиной и слушал тишину за стеной. Потом не выдержал, крадучись вошёл в спальню. Она спала. Или делала вид. Лёжа на боку, отвернувшись к стене, подбородок подобран к груди. Дышала неровно, прерывисто. На затылке, в темноте, я всё равно различал тёмное пятно. Синяк. Мой синяк.

Я сел в кресло напротив и просто смотрел. Смотрел, как поднимается и опускается её плечо под одеялом. Слушал каждый её вздох. Глаза слипались от усталости, но я щипал себя за руку, заставлял бодрствовать. Боялся, что если усну, мне приснится Марк. А проснусь — и увижу её с тем же взглядом. Или не увижу вовсе.

Я не хотел, чтобы она страдала. Никогда. Ни в коем случае. Это была единственная правдивая мантра за всю ночь. Я хотел её закрыть от всего мира. От его грязи, от его опасностей. От его правды. Я думал, что смогу построить для неё крепость. А оказалось, я сам и был главной опасностью внутри её стен. Я и принесённый мной сюда, из прошлого, трупный яд.

Она видела самое страшное. Видела дно. И теперь она тыкала меня лицом в него каждый день, каждым своим словом, каждым взглядом. И я, вместо того чтобы сдаться, признаться, уползти вон, — огрызался. Ломался. Толкал.

Ноги сами принесли меня к нашему дому. Окно спальни было тёмным. Может, она снова спит. Может, лежит без сна, слушая мои шаги на лестнице. Я остановился у дома поднял голову. Капля холодной воды с карниза упала мне за воротник, заставила вздрогнуть.

Она знает правду. Всю. И теперь эта правда живёт здесь, с нами. Дышит между нами на кухне, спит в нашей постели, смотрит на меня с её лица. И прощения за это — не будет. Ни от неё. Ни, что гораздо страшнее, от самого себя.

Я закрыл за собой дверь, стараясь сделать это тихо, но щелчок замка в тишине прихожей прозвучал как выстрел. Воздух в квартире был спёртый, пропитанный вчерашним скандалом и безмолвной войной. Я сбросил куртку, не включая свет, и двинулся в сторону кухни — не потому что хотел пить или есть, а просто чтобы не стоять в темноте, как привидение.

Свет на кухне уже горел. Она сидела за столом, перед пустой чашкой, уставившись в стену. В тонком хлопковом халате, под которым угадывались контуры её острых плеч. Она даже не пошевелилась, когда я вошёл, только зрачки чуть дрогнули в мою сторону и тут же отвели. Синяк на её затылке был прикрыт волосами, но я знал, что он там. Я видел его каждый раз, когда закрывал глаза.

Я прошёл к раковине, налил стакан воды. Рука не дрожала, и это было странно. Внутри всё будто выгорело до тла, остался только тяжёлый, радиоактивный пепел.

— Не спишь, — сказал я голосом, хриплым от уличного холода и молчания. Это не было вопросом.

Она ничего не ответила. Продолжала смотреть в стену, будто там был экран с важным фильмом. Её молчание резало глубже любых криков. Оно говорило: Ты — пустое место. Шум. Фон. Я даже не хочу тратить на тебя слова.

Я поставил стакан с таким стуком, что она всё же вздрогнула.

— Хочешь сказать что-нибудь? — спросил я, оборачиваясь к ней, прислоняясь спиной к столешнице. — Ну давай. Выкладывай, что там ещё накопилось. Про монстра. Про Марка. Про то, какой я гад. Не стесняйся, ты в ударе.

Она медленно повернула голову. Глаза были сухими, опустошёнными, с тёмными кругами под ними.

— А что говорить, Киран? — её голос был тихим, плоским, без интонации. — Все слова уже сказаны. Они ничего не меняют. Ты останешься тем, кто ты есть. Я останусь здесь. Всё по твоим правилам. О чём тут говорить?

По твоим правилам. Фраза ударила, как пощёчина. Именно этого я и хотел, не так ли? Контроля. Порядка. Чтобы всё было по моим правилам. И вот он, результат — мёртвая тишина и взгляд, в котором нет уже даже ненависти. Только усталое отвращение.

— Не надо этой пассивной агрессии, — проворчал я, чувствуя, как привычная злость начинает шевелиться в пепле. — Ты можешь ненавидеть меня сколько угодно. Но не притворяйся мебелью.

— А какая разница? — она пожала одним плечом. Движение было таким усталым, таким безнадёжным, что у меня сжалось всё внутри. — Мебель, пленник, сожитель… Суть одна. Я здесь. По твоей воле. Что ещё тебе от меня нужно? Чтобы я разыгрывала счастливый брак? Притворялась, что не видела, как ты убиваешь? Или как ты меня бьёшь?

Слово убиваешь повисло между нами, тяжёлое и неоспоримое. А слово бьёшь — словно второй удар, уже по открытой ране.

— Я не хотел тебя ударить, — вырвалось у меня сквозь зубы. Оправдание звучало жалко и фальшиво даже в моих ушах.

— Но ударил, — она констатировала просто, как факт. — Как толкнул Марка. Ты говорил не хотел тогда? Когда стоял над ним и смотрел, как он истекает кровью?

Воздух вырвался из моих лёгких, словно от удара в солнечное сплетение. Она не кричала. Она просто выкладывала факты, один за другим, холодным, скальпельным тоном, снимая с меня кожу.

— Заткнись, — прошипел я, и в голове загудела опасная, знакомая муть. — Заткнись о нём. Ты не понимаешь, что тогда было!

— Я понимаю! — наконец в её голосе прорвалось что-то живое — острая, пронзительная боль. Она встала, и халат запахнулся. — Я понимаю, что ты был жертвой! Всё детство! Я видела, как он над тобой издевается! И мне было тебя жаль, Киран, Боже, как жаль! Но понимаешь что? Его жертва умерла в тот день вместе с ним! А из-за той крыши выбрался кто-то другой! Кто-то, кто научился сам причинять боль! Кто решил, что сила — это когда тебя боятся! И теперь этот кто-то стоит передо мной и лжёт, что не хотел!

Она подошла ближе. Глаза её горели тем самым страшным огнём — смесью боли, правды и абсолютной, бесповоротной ясности.

— Ты хотел. Вчера. Может, на секунду. Может, не до конца. Но ты хотел меня остановить. Заставить замолчать. И ты сделал это так, как научился в своей проклятой семье — силой. Потому что других способов у тебя нет. Их стёр из тебя Марк, а ты не нашёл, как построить заново.

Я отшатнулся от её слов, будто они были физически горячими. Это было хуже обвинения. Это был диагноз. Приговор. И он был неоспорим.

— Ты с ума сошла, — хрипло выдохнул я, но это был не крик, а скорее стон. — Ты… ты просто хочешь меня сломать окончательно. Добить.

— Я? — она рассмеялась коротким, сухим, безрадостным звуком. — Я ничего не делаю, Киран. Я просто живу. Вернее, существую. Здесь. С тобой. А ты ломаешь себя сам. Каждый день, глядя на меня и видя в мне своё живое напоминание о том, кто ты на самом деле. И самое ужасное, — её голос дрогнул, — Что иногда, очень редко, я вижу там, в глубине, того мальчика. Того, кому было больно и страшно. И мне хочется… Но он сразу же исчезает. Его смывает этой чёрной, марковской злобой. И остаёшься только ты.

Она повернулась, чтобы уйти. Просто оборвать этот разговор, оставить меня одного с этой правдой, которую она вывалила на меня, как вёдра ледяной воды.

И что-то во мне не выдержало. Не ярость. Отчаяние. Бессилие. Я не схватил её за руку. Я просто загородил ей дорогу в дверной проём, уперев ладони в косяки по обе стороны.

— И что? — спросил я, и голос мой был чужим, сдавленным. — Что мне теперь делать, по-твоему? Уйти? Чтобы ты вздохнула с облегчением? Или чтобы я сдох где-нибудь в подворотне, окончательно превратившись в монстра? Или остаться и… и что, Рина? Смотреть, как ты медленно гниешь заживо рядом со мной?

Она посмотрела на мои руки, преграждающие путь, потом медленно подняла глаза на меня. В них не было страха. Была бесконечная усталость.

— Не знаю, — честно сказала она. — Я не знаю, что тебе делать. Я перестала что-либо понимать. Знаю только, что я больше не могу быть твоим зеркалом, Киран. Зеркалом, в которое ты плюёшь, потому что не нравится своё отражение.

Она мягко, но неотвратимо отстранила мою руку — не как преграду, а как что-то незначительное — и вышла в коридор. Её шаги затихли в спальне. Дверь не захлопнулась. Она даже не стала её закрывать. Я остался стоять в проёме, опустив руки. В ушах гудело. В горле стоял ком. Её слова висели в воздухе, ядовитые и точные.

Зеркалом, в которое ты плюёшь.

Я оттолкнулся от косяка и, шатаясь, вернулся в гостиную. Руки сами потянулись к ящику стола, где раньше лежали сигареты. Пусто. Всё пусто. Осталось только это отражение, которое она мне показала. И от которого не было спасения ни на улице, ни на кладбище, ни в этом проклятом, молчаливом доме.

Сигарет не было. Только бутылка виски, тяжелая и холодная, как мое намерение. Я пил стоя у окна, глядя на темное стекло, в котором отражалось искаженное лицо — не мальчика, не жертвы. Хозяина. Владельца этой ночи, этой тишины, этого тела в соседней комнате.

Алкоголь не пьянил. Он разливал по жилам жидкий свинец уверенности. Ненависть к ней все еще тлела, горьким осадком на языке, но сейчас ее вытеснило другое — навязчивое, плотское любопытство. Что скрывается под маской ледяного безразличия? Какая плоть, какие реакции? Она думает, может игнорировать меня, вычеркнуть из своего мира. Но физиологию не обманешь. Тело помнит. Тело отзывается. И я заставлю его отозваться.

Я поставил пустую бутылку на подоконник. Звук был громким, вызовом тишине. Я прошел в спальню, не скрывая шагов.

Она лежала на боку, спиной ко мне, укрывшись до подбородка. Я знал, что она не спит. Ее поза была слишком скованной, дыхание — слишком контролируемым. Она замерла, услышав меня, будто мышь, заслышавшая шаги кошки.

Я не стал ничего говорить. Слова были лишними. Я скинул одежду, оставив лишь боксеры, и лег на кровать позади нее. Матрас прогнулся под моим весом. Она не пошевелилась, но ее спина стала еще более напряженной, каменной.

Я придвинулся ближе, чувствуя тепло ее тела сквозь одеяло. Потом просунул руку под него. Она вздрогнула, когда моя ладонь легла на ее живот поверх тонкой хлопковой футболки. Я притянул ее к себе, прижав спиной к своей груди. Она не сопротивлялась. Ее безмолвие было оглушительным.

Моя рука медленно поползла вверх. Я чувствовал под пальцами ребра, легкую впадину талии. Потом ладонь накрыла небольшую, упругую грудь. Она задержала дыхание. Весь ее сжатый комок напряжения передался мне.

Я начал водить пальцем по ткани, нащупывая контур соска. Сначала легкими, едва заметными кругами. Потом — более настойчиво, продавливая тонкую ткань, чувствуя, как под ней твердеет маленькая пуговка. Она не издала ни звука. Но ее дыхание, которое она пыталась сдержать, стало тяжелым, прерывистым. Глубокий вдох, задержка, сдавленный выдох. Это был единственный признак жизни. И он сводил с ума.

Я знал, что она не спит. Ее веки, наверное, плотно сомкнуты, зубы стиснуты. Она пыталась уйти в себя, выключиться. Но тело ее выдавало. Предательское, живое тело.

Моя другая рука обвила ее за талию, еще крепче прижимая к себе. Я наклонил голову и прижался губами к ее шее, чуть ниже мочки уха. Кожа была горячей, пульсирующей.

— Чувствуешь? — прошептал я губами по ее коже. Голос был хриплым от виски и низким от желания. — Чувствуешь, как твое тело меня помнит? Как соски твердеет под моими пальцами? Ты можешь молчать, Рина. Можешь притворяться, что тебя нет. Но оно — помнит.

Я провел кончиком языка по ее шее, ощущая соленый вкус ее кожи. Пальцы продолжали свою работу — щипали, терли, кружили по распухшему, чувствительному соску.

— Оно знает мои руки, — продолжал я шептать, вкладывая в слова всю грязную, пошлую нежность, на которую был способен. — Знает, как я люблю доводить тебя до дрожи вот так... медленно. Помнишь, как ты стонала? Как сама прижималась ко мне, когда я делал вот так?

Я ущипнул сосок чуть сильнее, и она непроизвольно вдохнула, почти всхлипнув. Ее бедра слегка дёрнулись. Это было микроскопическое движение, но я поймал его. Поймал и воспользовался.

Моя рука на ее животе скользнула вниз, под край ее шорт. Она замерла, дыхание остановилось совсем.

— Тихо, — прошептал я ей в ухо, целуя мочку. — Не надо слов. Просто почувствуй. Ты вся горишь для меня. Вся влажная от одного моего прикосновения. И мы оба это знаем.

Я не ждал ответа. Его и не было. Было только это тяжелое, сдавленное дыхание, выдавленное из легких против ее воли. Было напряжение каждого мускула, борющегося с откликом, который посылало ей ее же предательское тело. И было мое торжество — горькое, ядовитое, пьянящее. Потому что даже в этом молчаливом отчаянии была связь. Даже в этой ненавистной близости было доказательство: я могу до нее дотянуться. Всегда. Даже если единственный путь к ней лежит через эту тёмную, извращённую нежность.

Моя рука под ее шортами нащупала край хлопковых трусиков и скользнула под них. Кожа внутренней поверхности бедра была бархатистой и горячей. Она вжалась в матрас, пытаясь сомкнуть ноги, но моя нога лежала поверх ее, не давая сопротивляться. Я не спешил, скользя ладонью выше, а затем почувствовал — влажное, трепещущее тепло самого ее центра.

Она издала сдавленный звук, будто ее ударили в живот. Я прижался губами к ее шее, целуя и покусывая кожу, шепча прямо в ее ухо, пока мои пальцы исследовали знакомую, но такую далекую теперь территорию.

— Боже, какая же ты мокрая... — мой голос был густым от темного торжества. — Вот видишь? Твое тело все знает. Оно скучало. Скучало по моим рукам. По тому, как я умею это делать.

Я нашел чувствительный бугорок и медленно, с нажимом провел по нему подушечкой пальца. Все ее тело дёрнулось, будто по нему пустили разряд. Она закусила губу, чтобы не застонать, но дыхание вырвалось прерывистым, хриплым выдохом. Я повторил движение, уже настойчивее, наблюдая, как напрягается ее шея, как бешено бьется пульс у нее на виске.

— Не сдерживайся, — прошептал я, вводя один палец внутрь. Она была узкой, туго сжатой, будто и правда пыталась закрыться от меня, но влажность и тепло предательски обволакивали мою кожу. — Не надо. Я хочу слышать. Хочу знать, что тебе это тоже нужно.

Я начал двигать пальцем, сначала медленно, затем быстрее, добавив давление на тот чувствительный участок снаружи большим пальцем. Она замерла, перестав даже дышать, борясь с волной, которая нарастала где-то в глубине. Потом ее бедра сами собой сделали короткий, судорожный толчок навстречу моей руке.

— Вот так, — прохрипел я, вводя второй палец, растягивая ее, наполняя. — Вот так, солнышко. Ты не можешь это контролировать. Даже ненавидя меня.

Она застонала. Коротко, сдавленно, будто этот звук вырвался у нее помимо воли. Это был не крик, не протест. Это был чистый, животный отклик.

Я поймал этот стон своим ртом. Резко повернул ее лицо к себе и впился губами в ее губы. Она не ответила на поцелуй, но и не отстранилась. Ее губы были мягкими, безвольными, приоткрытыми от тяжелого дыхания. Я трахал ее пальцами в том же ритме, в котором целовал — глубоко, настойчиво, безжалостно, чувствуя, как ее внутренние мышцы начинают судорожно сжиматься вокруг меня.

— Кончай, — приказал я, отрываясь от ее губ на сантиметр, чтобы вдохнуть ее прерывистое дыхание. — Кончай на моих пальцах. Я хочу это почувствовать. Дай мне это.

Она мотала головой, глаза были закрыты, на ресницах блестели слез и от унижения и невыносимого, предательского наслаждения. Но тело ее уже не слушалось. Оно выгибалось, толкаясь на мою руку, ища то давление, тот ритм, который свел бы ее с ума.

— Скажи, что хочешь, — настаивал я, ускоряя движения, целуя уголки ее губ, слюнявые от нашего смешанного дыхания. — Скажи прошу. Или просто закричи. Закричи мое имя, даже если ненавидишь его. Твое тело уже кричит.

Она не сказала ничего. Только ее стон, глухой и отчаянный, превратился в серию коротких, захлебывающихся вдохов и выдохов прямо в мой рот. И я почувствовал это — мощную, горячую пульсацию внутри, волну конвульсий, сжимающих мои пальцы так сильно, будто хотят их сломать. Она вся затрепетала, ее спина выгнулась, и она вцепилась в простыню, издав наконец долгий, срывающийся, почти рыдающий стон, который я проглотил своим поцелуем до конца.

Когда судороги стихли, она обмякла, безвольная и мокрая — от пота, от слез, от собственного предательства. Я медленно вынул пальцы, почувствовав на коже липкую влагу. Поднес их к ее губам.

— Попробуй, — прошептал я, и в голосе звенела безумная, пьяная победа. — Попробуй, какая ты сладкая, когда перестаешь врать самой себе.

Она лежала, все еще дыша неровно, все тело расслабленное и влажное после спазма. Я прижался к ней сзади еще плотнее, чтобы она почувствовала — через тонкую ткань моих боксеров и ее шорт — мое возбуждение. Твердое, неумолимое, требующее своего.

Я придвинул бедра так, чтобы головка члена уперлась в ягодицу, в ложбинку между ними. Она замерла, и я услышал, как ее дыхание снова перехватило.

— Чувствуешь? — прошептал я ей в самое ухо, кусая мочку. — Как он хочет тебя. Вчера, когда ты была привязана к кровати, вся мокрая и умоляющая... я мог взять тебя тогда. Легко. Но я не стал. Хотел, чтобы ты соскучилась. Хотел посмотреть, как ты будешь извиваться сегодня.

Я провел рукой по ее животу, вниз, снова под шорты. Она вздрогнула, но не сопротивлялась. Ее киска была горячей, распухшей и невероятно мокрой — смесью ее собственных соков и моих действий. Я собрал пальцами эту влагу и смазал головку своего члена, стоя сзади. Ее спина напряглась, когда она почувствовала это скользкое прикосновение.

— Он тебя помнит, — продолжал я, голос хриплый от желания. — Помнит, как тесно и жарко у тебя внутри. Как ты сжимаешься, когда кончаешь. Он хочет этого снова.

Я нацелился, упираясь в ее вход. Она была такой тугой даже сейчас, что первый сантиметр дался с сопротивлением. Она вскрикнула — коротко, от боли или от неожиданности.

— Тихо, — приказал я, вгоняя в нее еще немного, чувствуя, как ее тело сжимается, пытаясь вытолкнуть меня. — Прими. Ты же хотела. Вчера вся кровать тряслась от того, как ты просила. Говорила, что умрешь, если я не войду в тебя. Ну вот, я вхожу.

Я двигался медленно, мучительно, растягивая ее, заполняя. Каждый сантиметр был победой. Я слышал ее сдавленные всхлипы, чувствовал, как ее ногти впиваются в мое предплечье, обхватившее ее за талию.

— Боже, какая же ты узкая... — прохрипел я, уже полностью погрузившись в ее горячую, пульсирующую влагу. — Как будто в первый раз. Но мы-то знаем, что нет. Знаем, сколько раз ты кончала на мне, обвив ногами так, что казалось, я никогда не выйду.

Я начал двигаться. Нежно сначала, почти не вынимая, просто двигая бедрами, чтобы она почувствовала каждую прожилку, каждый нерв. Она застонала, и на этот раз в стоне было меньше боли, больше того самого предательского признания.

— Нравится? — спросил я, ускоряя ритм, вгоняя в нее глубже с каждым толчком. — Чувствуешь, как он заполняет тебя до самого горла? Как бьется в тебе? Ты вся горишь изнутри. Вся моя.

Она ничего не отвечала, только ее стоны становились громче, отчаяннее. Ее тело начало двигаться навстречу моим толчкам, уже не сопротивляясь, а ища их.

— Скажи, чья ты, — потребовал я, хватая ее за волосы и оттягивая голову назад, чтобы видеть ее лицо. — Чья киска так жадно принимает мой член?

Она молчала, кусая губу, глаза полные слез и темного, непотребного удовольствия.

— Скажи! — я рванул ее за волосы и вошел в нее особенно резко, глубоко, ударив в самое чувствительное место.

Она взвыла.
— Твоя... — вырвалось у нее, сдавленное, разбитое. — Твоя, черт возьми... твоя...

— Чья? — повторил я, не останавливаясь, трахая ее теперь с жестокой, методичной силой, от которой тряслась кровать и звенели пружины.

— Твоя! Киран, твоя! — закричала она, и в крике этом было сломление, капитуляция плоти, которая уже не принадлежала ей.

Этот крик, это признание подлили масла в огонь. Я пригвоздил ее к кровати, вонзаясь в ее мокрую, сжимающуюся плоть с животной яростью, стирая границы между болью, наказанием и извращенным блаженством. В этом темном единстве не было ненависти. Не было любви. Была только всепоглощающая, порочная связь, крепче любых цепей. И я знал — пока я могу доводить ее до такого крика, до такого слома, она никуда не денется. Она будет здесь. В этом аду. Со мной.

— Ты… думаешь… этим… что-то докажешь? — она говорила прерывисто, под такт моих толчков, ее голова моталась на подушке.

— Доказываю, — рычал я, хватая ее за бедра и приподнимая, меняя угол, чтобы входить глубже, в самую суть. — Доказываю, что твое тело — мое. Что эти стоны — мои. Что даже твоя ненависть — часть меня.

Я перевернул ее, как куклу, грубо уложив на живот. Она попыталась отползти, но я схватил ее за талию и притянул на колени, задирая ее ягодицы кверху. Вошел снова, одной рукой прижимая ее к матрасу, другой вцепившись в волосы у затылка. Это была поза полного подчинения. И она это знала.

— Вот так, — шипел я, вгоняя в нее себя до упора, чувствуя, как ее спина выгибается от смеси боли и наслаждения. — Вот как надо с тобой разговаривать. Не словами. Так.

— Я… тебя… презираю! — выкрикнула она, но ее киска в этот момент судорожно сжалась вокруг меня, влажная и обжигающе горячая, выдавая дикую ложь ее тела.

— Ври больше! — я рванул ее за волосы, заставляя прогнуть спину еще сильнее, и ускорился, трахая ее с такой силой, что наша кожа шлепалась громко и влажно. — Твое тело меня обожает. Слушай, как оно хлещет. Чувствуй, как оно принимает.

Я наклонился, прижимаясь всей грудью к ее мокрой от пота спине, целуя и кусая ее плечо, шею, позвонки. Мои губы скользили по ее коже, оставляя следы, мои слова лились в ее ухо, грязные и сладкие, как сам грех.

— Моя девочка, — стонал я, теряя ритм от того, как безумно хорошо она сжималась. — Моя грязная, испорченная девочка. Ты создана для этого. Чтобы я тебя вот так трахал, чтобы ты кричала.

И она кричала. Не от боли. От чего-то большего. Ее крики смешивались с руганью, со стонами, с моим именем, вырванным то в гневе, то в блаженстве. Мы спорили, рыча друг на друга, даже когда я снова перевернул ее на спину, вскинул ее ноги себе на плечи и вошел так глубоко, что ей перехватило дыхание. Она царапала мне грудь, я кусал ее губы и грудь, мы ненавидели и жаждали друг друга с одинаковой силой.

— Ненавижу… ненавижу, как ты сводишь меня с ума… — прошипела она, обвиваясь вокруг меня, когда я, уже на грани, искал ее губы.

— И я тебя ненавижу, — выдохнул я прямо в ее рот, прежде чем поцеловать с той же дикой силой, с какой трахал. — Но ты моя. Только моя.

Её крик растворился в моём рту, оставив после себя горьковатый привкус слёз и дикой, взаимной капитуляции. Мы лежали, сплетённые, дыша в унисон, и постепенно ярость внутри меня стала оседать, обнажая другую, более глубокую и куда более страшную правду.

Я оторвался от её губ, глядя в её глаза, мутные от наслаждения и боли. На её щеках блестели слезы, а губы были распухшими от моих поцелуев. И я вдруг с дикой, режущей ясностью понял, что не хочу больше этой войны. Не сейчас. Не в эти секунды, когда она принадлежит мне целиком, и её тело ещё трепещет от моего.

Я мягко, почти нежно, поцеловал её закрытые веки, сгоняя солёную влагу.

— Тихо, — прошептал я, и мой голос звучал уже не как приказ, а как просьба.

Мои движения изменились. Я не выходил из неё, но ритм стал другим — медленным, глубоким, исследовательским. Не для того, чтобы владеть, а чтобы чувствовать. Каждый сантиметр её горячей, влажной плоти. Каждое её содрогание. Я опустил её ноги с плеч, притянул её ближе к себе, чтобы мы лежали лицом к лицу, и начал двигаться почти лениво, сосредоточившись на её реакции.

Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами, полными недоверия и смущённого вопроса. Её тело, привыкшее к грубой силе, не сразу поняло эту перемену. Но я был настойчив. Я целовал её губы уже без ярости, а с какой-то отчаянной нежностью, которую сам в себе ненавидел, но не мог сдержать. Целовал уголки её рта, её подбородок, её щёки.

— Киран... — она выдохнула моё имя, и в нём не было ни ненависти, ни вызова. Был просто шёпот.

— Я здесь, — ответил я, целуя её шею, пьянея от её вздоха. — Всё хорошо.

Я перевернул нас на бок, не разъединяясь, чтобы она лежала в моих объятиях, а я мог смотреть на её лицо. Одной рукой я ласкал её бок, скользил по рёбрам, касался груди. Другой — мягко водил по её спине, чувствуя, как напряжение понемногу покидает её.

— Расслабься, — шептал я, двигаясь внутри неё всё так же медленно, но теперь уже нацеливаясь на те точки, которые заставляли её глаза закатываться и губы приоткрываться в беззвучном стоне. — Просто почувствуй. Я хочу сделать тебе хорошо. Только хорошо.

И её тело начало отвечать. Не конвульсиями от жестокости, а плавными, томными волнами наслаждения. Она зажмурилась, её пальцы впились мне в плечо, но не царапали, а просто держались. Её дыхание стало ровным и глубоким, и в нём появились те самые звуки — тихие, стонущие, от которых у меня перехватывало дух.

Но это тихое блаженство длилось недолго. Оно было слишком хрупким, слишком похожим на что-то настоящее, а мы с ней давно разучились дышать чистым воздухом. Тлеющая под пеплом нежность ярость снова прорвалась наружу, но теперь она была направленной, осознанной.

Я перевернул её обратно на живот, одним резким движением встал на колени за ней. Она вскрикнула от неожиданности, когда я с силой раздвинул её бёдра и снова вошёл сзади, уже без прелюдий, на всю длину.

— Так лучше, — прохрипел я, накрывая её собой, прижимая к матрасу. — Так честнее.

Я обхватил её шею ладонью — не душа, а просто держа, чувствуя под пальцами частый пульс. Моя другая рука скользнула под её тело, сжав грудь, пальцы впились в нежную плоть, зажимая сосок.

— Вот чья ты, — рычал я ей в ухо, двигаясь резко и глубоко, заставляя её тело подаваться вперёд с каждым толчком. — Скажи. Чья грудь у меня в руке? Чью шею я чувствую?

— Твоя... — было её прерывистое дыхание. Она уперлась лбом в простыню, её спина выгнулась, принимая меня.

— Громче! — я сильнее сжал грудь и ускорился, ударяя в самое чувствительное так, что она взвыла.

— ТВОЯ! Боже, Киран, твоя!

Эта капитуляция, выкрикнунная в подушку, подожгла меня изнутри. Я отпустил её грудь, схватил обеими руками за бёдра и поставил её на колени, приподняв её ягодицы высоко. Поза была животной, унизительной и невероятно глубокой. Я вошёл снова, одной рукой держа её за талию, другой вцепившись в волосы на затылке.

— Смотри, — я заставил её поднять голову к зеркалу на противоположной стене. — Смотри, как тебя трахают. Как твоё тело его принимает. Видишь, какая ты мокрая? Как он выходит и входит? Это твоя правда.

Она смотрела на наше отражение распахнутыми, полными слёз и похоти глазами. Видела, как её собственное тело отвечает на каждый мой жёсткий толчок, как оно тянется за мной.

— Нравится? Нравится видеть себя такой? — я дёрнул её за волосы, вгоняя в неё особенно резко. Её стон вырвался громко и звонко.

— Да... чёрт возьми, да...

— Тогда кончай, — приказал я, зная по её сжатию, по дрожи в ногах, что она на грани. — Кончай, глядя на это. Покажи мне, как ты разваливаешься.

И она показала. Её крик сорвался, когда оргазм накрыл её — долгий, срывающийся, сотрясающий всё её тело. Она затряслась, её внутренности судорожно и горячо сжали меня, выжимая, пытаясь высосать до дна. Я продолжал двигаться, продлевая её конвульсии, наслаждаясь каждым спазмом её плоти.

— Ещё, — потребовал я, не останавливаясь.

Она бессильно мотала головой, но её тело, разбуженное и покорное, уже отзывалось на мои толчки новой, нарастающей волной. Я сменил позу, уложил её на спину, закинул её ноги на свои плечи и вошёл снова, почти вынимая себя и затем вгоняя обратно до самого основания.

— Глубоко? — спрашивал я, глядя, как её глаза закатываются от смеси боли и наслаждения. — Чувствуешь, как глубоко? Он в самом твоём нутре. И он хочет ещё.

Я наклонился, целуя её, наш поцелуй был солёным от слёз. Мои руки держали её, прижимали, не давая вырваться, погружая в неё снова и снова.

— Ты моя маленькая, грязная девочка, — шептал я в её губы между поцелуями. — Рождённая, чтобы принимать мой член. Чтобы кончать на него.

И она кончала. Снова и снова. Её крики переходили в рыдания, тело обмякало, но я не отпускал. Я держал её за шею, глядя в глаза, трахал с методичной, неумолимой жестокостью, пока она не начала молить — не словами, а всем своим видом, всем своим дрожащим, перевозбуждённым телом.

Только тогда я позволил себе сорваться. Я прижал её к себе, вонзился в последний раз, так глубоко, как только мог, и выпустил в неё всё своё бешенство, отчаяние и эту проклятую, всепоглощающую жажду. Её имя сорвалось с моих губ вместе со стоном — хриплое, разбитое.

Мы лежали, дыша на разрыв. Её тело всё ещё мелко тряслось, её киска судорожно сжималась вокруг моего члена, выжимая последние капли.

Я медленно вышел из неё и рухнул рядом, чувствуя, как сердце колотится о рёбра. Через мгновение я потянул её к себе, прижав спиной к своей груди. Она не сопротивлялась. Была тёплой, влажной, абсолютно пустой куклой.

Я обнял её, прижал ладонь к её низу живота, чувствуя под пальцами её учащённый пульс и липкую смесь наших соков.

— Никуда не денусь, — прошептал я в её мокрые от пота волосы, и это звучало и как угроза, и как клятва, и как приговор для нас обоих. — И ты — тоже. Мы всегда будем заканчивать вот так. В грязи. В ненависти. В этом аду. Ты поняла меня?

Она ничего не ответила. Только её тихий, сдавленный всхлип стал ответом. И этого было достаточно.

Молчание повисло тяжёлым, липким покрывалом, нарушаемым только нашими неровными вдохами. Ладонь на её животе почувствовала новый, едва уловимый спазм — отголосок перегруженных нервов, эхо только что отгремевшей бури.

Я прижался губами к её мокрому виску, вдыхая запах её кожи, смешанный с запахом секса и соли.

— Говори, — приказал я, но голос уже не гремел, а был низким, хриплым от напряжения. — Я знаю, ты хочешь что-то сказать. Выплесни свою ненависть. Я всё приму.

Она сделала глубокий, сдавленный вдох, и её тело слегка содрогнулось в моих объятиях.

— Я... я тебя ненавижу, — выдохнула она, и слова эти были лишены прежнего огня, они звучали устало, констатировали факт, как погоду за окном.

— Знаю, — ответил я, проводя губами по линии её плеча. — Это не новость. Но это ненавижу сейчас пахнет мной. Звучит из моего тела. Это моё.

Она резко перевернулась ко мне, её глаза в полумраке горели странным, выжженным светом. Слез больше не было. Было только пустое, испуганное отчаяние.

— Что ты со мной делаешь? — прошептала она. — До каких пор?

Я приподнялся на локоть, глядя на неё сверху вниз. Моя рука сама потянулась к её лицу, и я провёл большим пальцем по её нижней губе.

— До конца, — сказал я просто. — Пока одно из нас не сломается окончательно. Или пока мы не сольёмся в этом дерьме настолько, что уже не будет различия, где ты, а где я.

— Это безумие.

— Это мы, — поправил я её. И снова поцеловал. Медленно, владея её ртом, заставляя ответить, пока её тело не начало снова отзываться знакомым трепетом. Я почувствовал, как по её коже побежали мурашки, как напряглись мышцы живота.

Мой член, ещё не полностью успокоившийся, отозвался на эту близость новой, тупой пульсацией. Он прижался к её бедру, твёрдый и требовательный даже после всего.

Она почувствовала это и замерла.

— Снова? — в её голосе прозвучало что-то среднее между ужасом и предвкушением.

— Да, — я скользнул рукой между её ног, легко, почти небрежно коснувшись её разгорячённой, опухшей плоти. Она ахнула, её бёдра дёрнулись. Она была невероятно чувствительной, перевозбуждённой, и одно моё прикосновение снова запустило в ней дрожь. — Ты же не думала, что один раз меня удовлетворит? Ты разожгла огонь, милая. Теперь туши.

Я перекатил её на себя, усадив сверху. Она едва держалась, её руки упёрлись мне в грудь.

— Сама, — приказал я, глядя ей прямо в глаза. — Сама сядь на него. Прими всю длину. И посмотри мне в глаза, когда будешь это делать.

Она колебалась секунду, её взгляд метался. Но её тело, преданное и жаждущее, уже принимало решение за неё. Она приподнялась на дрожащих коленях, нащупала меня рукой, направила и медленно, мучительно медленно, стала опускаться.

Её лицо исказила гримаса — смесь боли, неприятия и глубочайшего, порочного наслаждения. Она скользила вниз по мне, сантиметр за сантиметром, её внутренности растягивались, принимая, обволакивая горячим, влажным шёлком.

Я не помогал. Только смотрел. Держал её за бёдра, но не направлял. Это была её капитуляция. Её выбор.

Когда она приняла меня полностью, сев ягодицами на мои бёдра, с её губ сорвался долгий, стонущий выдох. Она сидела неподвижно, привыкая к ощущению полноты, её грудь тяжело вздымалась.

— Двигайся, — прошептал я. — Покажи, как ты умеешь ездить на том, кого ненавидишь.

И она начала двигаться. Сначала неуверенно, потом, найдя ритм, всё быстрее. Её голова была запрокинута, глаза закрыты, губы приоткрыты. Она ехала на мне, как на скакуне, её ногти впивались мне в плечи, её тело было покрыто новым, блестящим слоем пота.

Я положил руки ей на грудь, сжимая, щипая соски через нежную кожу.

— Открой глаза, — потребовал я. — Смотри на меня.

Она послушалась. Её взгляд был мутным, невидящим, но он был направлен на меня.

— Кто я для тебя сейчас? — спросил я, помогая ей движением бёдер, вгоняя в неё снизу.

— Киран... — простонала она.

— Кто? — я резко дёрнул её вниз, одновременно толкнув навстречу.

— Мужчина... который... трахает меня... — слова рвались наружу вместе с прерывистым дыханием.

— Недостаточно, — я перевернул нас, снова оказавшись сверху, заломив ей руки за голову. — Я — твой ад. Твоя тюрьма. И твоё единственное спасение от скуки этого мира. Признай это.

Я вошёл в неё с новой силой, уже не сдерживаясь, зная, что её тело выдержит всё, что я захочу с ним сделать. Держал её за шею, не давая вырваться, целовал так, чтобы не оставалось воздуха, чтобы в её лёгких был только мой запах, моё дыхание.

И она кончала. Снова. Безмолвно, с открытыми, полными слёз глазами, глядя прямо на меня. Её внутренности сжимали меня судорожно, молочно, вытягивая моё семя ещё до того, как я был готов.

И этот вид — её абсолютное, беззвучное падение в пучину, когда даже ненависть тонет в физиологии — снёх мне остатки самоконтроля. Но на этот раз я не пошёл за своим удовольствием. Нет. Я хотел сломать её иначе. Не болью. Не жестокостью. А тем, от чего у неё не останется даже клочка ненависти, чтобы прикрыться.

Я медленно вышел из неё, чувствуя, как её внутренности судорожно сжались впустую, ища наполнения. Она лежала без сил, лишь грудь ходила ходуном. Я опустился между её ног, раздвинул их шире, положил её дрожащие бедра себе на плечи.

— Что... что ты... — её голос был слабым, испуганным.

— Молчи, — отрезал я мягко, но так, что она замерла. — Просто чувствуй.

И я приник к ней ртом. Нежно вначале, просто прикосновениями губ к её перевозбуждённой, распухшей плоти. Она вздрогнула всем телом, попыталась сомкнуть ноги, но я удержал их. Потом я начал по-настоящему. Яковно, методично, безжалостно в своей нежности. Я исследовал языком каждую складку, каждую точку, которую знал лучше, чем собственное имя. Дышал на её влажную кожу, целовал, сосал, пока её тело не начало биться в мелкой, непрекращающейся дрожи.

— Кир... Киран... нет... — она застонала, её пальцы вцепились в простыни, пытаясь отползти, но её таз, наоборот, подавался навстречу моему рту.

— Нет? — я на мгновение оторвался, чтобы прошептать, прижимаясь щекой к её внутренней стороне бедра. — Твоё тело говорит да. Оно молит об этом. Слушай, как оно хлещет.

Я снова погрузился в неё, нацелившись на тот чувствительный узелок, что сводил её с ума. Я работал над ним — то круговыми движениями языка, то быстрыми, лёгкими касаниями, то засасывая его в губы. Её стоны перешли в высокие, визжащие звуки, которые она, казалось, не могла сдержать. Она извивалась, её спина выгибалась дугой, но я крепко держал её, не давая уйти.

— Пожалуйста... — вырвалось у неё, и в этом слове была уже не мольба о пощаде, а мольба о продолжении, о конце, о чём-то, что уже за гранью её понимания.

— Пожалуйста, что, детка? — я приподнялся, смотря на её покрасневшее, искажённое наслаждением лицо. — Скажи, чего ты хочешь. Скажи, и я дам.

— Я не могу... я... — она зажмурилась, слёзы снова потекли по вискам.

— Можешь, — настаивал я, снова опускаясь к ней, но теперь добавляя к языку пальцы. Я медленно, вкручивая, ввёл один, потом два в её узкое, влажное нутро, продолжая ласкать языком её клитор. — Кончай на мой язык. Покажи мне, как сильно ты этого хочешь.

И она сломалась. Не с грохотом, а с тихим, пронзительным стоном, который, казалось, вытянул из неё всю душу. Её оргазм накатил не судорожной волной, а долгой, беспрерывной серией спазмов, которые сотрясали её с ног до головы. Она кончала, и кончала, и кончала, её соки текли по моему подбородку, её ноги бешено дрожали на моих плечах, её крики сменились беззвучным рыдающим стоном.

Я не останавливался. Я пил её, чувствуя, как каждое прикосновение языка посылает в её тело новый разряд, продлевая её экстаз до грани потери сознания. Я доводил её до предела, за который она сама никогда бы не рискнула зайти.

Когда её тело наконец обмякло, безвольно рухнув на матрас, а конвульсии стали едва уловимыми, я поднялся. Я смотрел на неё — она лежала, раскинувшись, глаза закатившиеся, рот приоткрыт, дыхание прерывистое и хрипящее. Она была абсолютно опустошена, уничтожена не грубостью, а тем, что я сделал с ней слишком хорошо.

Я смотрел, как её ресницы, ещё влажные, ложатся на бледные щёки. Дрожь, что пробегала по её телу волнами, наконец утихла, сменившись тяжёлой, безмятежной расслабленностью. Её дыхание выровнялось, стало глубоким и ровным — дыханием того, кто сбежал от самого себя в мир снов, где, возможно, нас не было.

Осторожно, стараясь не потревожить, я приподнялся и стянул сбитую на пол простыню. Нашла одеяло, скомканное в ногах кровати. Я расправил его и накрыл её. Ткань мягко легла на линию её плеча, на изгиб талии, утонула в ложбинке между грудями. Я поправил край у её подбородка, мои пальцы на миг задержались на её коже, всё ещё горячей, но уже не пышущей жаром страсти.

Потом я лег обратно. Не сзади, как раньше, а лицом к ней. Придвинулся близко, обнял одной рукой через одеяло, притянул к себе так, чтобы её лбом она упиралась мне в грудь. Вторая рука легла на её голову, пальцы бессознательно начали перебирать спутанные, влажные пряди волос.

В комнате было тихо. Только наше дыхание — её ровное и спокойное, моё ещё немного сбивчивое. За окном, сквозь щель в шторах, пробивался первый серый свет рассвета. Ночь кончилась. Буря отгремела, оставив после себя это странное, хрупкое затишье.

Я закрыл глаза, вдыхая её запах — теперь уже приглушённый тканью одеяла, смешанный с запахом моего мыла и просто… сном. В этой тишине, в этой неподвижности, внутри меня начало шевелиться что-то чужеродное и опасное. Не ярость. Не жажда обладания. Что-то мягкое и беззащитное, от чего хотелось сжаться в комок и забыть.

Я прижал её чуть сильнее, как будто мог защитить её от этого чувства. От себя самого. От того, что будет, когда она проснётся. От того проклятого цикла, который мы запустили и из которого, кажется, не было выхода.

РЕБЯТКИ, как вам глава?
Я так сильно СОСКУЧИЛАСЬ за это время 🥹Если понравилась — не забудьте поставить ЗВЁЗДОЧКУ и оставить КОММЕНТАРИЙ, я обожаю их читать! А ещё жду вас в своём телеграм-канале Кира Минаевская — можете найти его через поиск в тг или по ССЫЛКЕ в описании моего Профиля на Ватпаде.

Люблю вас 💛