Ранимая одержимость

РИНА

Что он со мной творит? Откуда в нем эта ледяная, всесжигающая ненависть, направленная лишь на меня?

Я съежилась в кресле, плотнее укутавшись в плед, как в кокон, прижимая к груди пустую бутылку вина — холодное стекло было единственным якорем в реальности. В тишине послышался шорох. Вздрогнув, я обернулась и увидела, как на диван бесшумно запрыгнула Милка, моя шоколадная кошка. Она ткнулась влажным носом в мою ладонь, требуя ласки. Я медленно водила пальцами по ее теплой спинке.

— И где же ты была, когда он обижал меня? — прошептала я, обращаясь больше к самой себе.

Милка резко фыркнула, будто говоря, что это не ее заботы, спрыгнула и гордо удалилась на кухню.

— Рин.

Голос, низкий и знакомый до мурашек, прокатился по спине. Я замерла. Киран. Черт, я даже не услышала его шагов. Он всегда появлялся как призрак, когда я была наиболее уязвима. Волна тошноты подкатила к горлу. Я не стала оборачиваться, надеясь, что он примет мое молчание за сон.

— Иди ко мне, — его приказ прозвучал тихо, но с той железной интонацией, что не терпела возражений. Я почувствовала, как по коже побежали мурашки.

Серьезно? После всего? Будто он не разрывал меня в клочья своими словами и руками, где смешались боль и наслаждение? Я закуталась в плед еще сильнее, желая раствориться в нем, исчезнуть из этого мира, из его поля зрения.

— Ты… После всего, что ты со мной сделал, — голос сорвался, и я резко обернулась, впиваясь в него взглядом. — Ты думаешь, что можешь просто щелкнуть пальцами, и я приползу, как послушная собачка?

— Рина, я… — он сделал шаг вперед, и его лицо, такое прекрасное и такое жестокое, осветилось лунным светом из окна.

— Нет! Теперь моя очередь говорить! — выкрикнула я, вскакивая. — Я больше не могу жить с тобой. Не хочу даже дышать одним воздухом!

— Ты понимаешь, что несешь, Ри? — в его голосе проскользнула опасная шероховатость.

— Не смей называть меня так! Детство кончилось. Оно сгорело в твоей ненависти, — прошипела я, делая шаг навстречу, все еще прикрываясь пледом, как щитом. Он стоял, одетый лишь в низкие спортивные штаны, и даже сейчас, сквозь боль, я не могла не отметить совершенство его линий: мощные плечи, рельефный пресс, на котором так любила рисовать бессмысленные узоры. А его глаза… Темные, бездонные глаза, в которых я когда-то тонула, а теперь видела лишь ледяную пустоту, приправленную темным, нездоровым огнем. — Я уйду. Исчезну. Ты больше никогда меня не увидишь.

— И куда ты денешься? — Он приблизился, и я, отступая, почувствовала за спиной холод стены. Его тепло, смешанное с терпким запахом его кожи, окутало меня. — С твоей работой официантки и долгами за учебу? Твоя жизнь привязана ко мне. Каждая ее нить.

— Это уже не твоя забота, — попыталась я бросать слова, но они звучали слабо. Я смотрела ему прямо в глаза, пытаясь найти хоть каплю раскаяния, но находила лишь всепоглощающее обладание. — Я не собираюсь больше быть твоей игрушкой. Твоей вещью, которую можно любить до безумия одним днем и разбивать в щепки — другим.

Он оказался так близко, что его дыхание смешалось с моим. Его рука поднялась, и я зажмурилась, ожидая грубости, но его пальцы лишь едва коснулись моей щеки, смахивая предательскую слезу.

— Ты ошибаешься, — прошептал он, и в его голосе впервые за вечер прорвалась та самая, сокрушительная одержимость, что сводила меня с ума. — Ты никогда не была просто игрушкой. Ты — мой воздух и мой яд. Моя молитва и проклятие. Ненависть — это просто обратная сторона любви, которую я не в силах контролировать. И я не позволю тебе уйти. Даже в ад ты отправишься со мной за руку.

Сердце бешено заколотилось, ударяя в ребра, будто пытаясь вырваться из клетки. Его слова повисли в воздухе — ядовитые, отвратительные и… правдивые. Самая страшная правда из всех.

— Ад уже здесь, — выдавила я, и мой голос прозвучал хрипло и сломанно. — И ты — его главный архитектор, Киран. Ты построил каждую его комнату.

Его рука, все еще лежащая на моей щеке, напряглась. Палец провел по скуле, оставляя за собой обжигающий след. В его темных глазах, наконец, что-то сместилось — ледяная пустота затрескалась, обнажив бушующий внутри хаос. Ненависть, любовь, одержимость — все смешалось в один невыносимый коктейль.

— Я строил наш рай, — сквозь зубы произнес он. — Но ты… ты своими сомнениями, своими побегами взглядом к другим, превратила каждый кирпич в уголь. Каждую розу — в крапиву. Ты заставляешь меня сходить с ума, Рина. И если я схожу с ума, то ты идешь со мной. Мы всегда были вместе. И всегда будем.

Он наклонился, и его губы почти коснулись моего уха. Дыхание обожгло кожу.

— Ты думаешь, ненависть — это когда я кричу? Ломаю вещи? Нет. Ненависть — это тишина, когда ты спишь рядом, а я часами смотрю на тебя и не могу решить: придушить этот свет в тебе навсегда или заставить его гореть только для меня, даже если для этого придется сжечь весь мир вокруг.

Меня затрясло. От страха. От какого-то древнего, животного ужаса. Но в самой глубине, в предательских потаенных уголках души, которые я отказывалась признавать, шевельнулось что-то теплое и липкое. Что-то, что откликалось на его безумие. Потому что помнило другие ночи.

...Когда его слова были не проклятиями, а молитвами. Когда его прикосновения не оставляли синяков на душе, а только на коже от страсти. Я ненавидела себя за эту память. Ненавидела его за то, что он убил тех людей, которыми мы были.

— Молчи, — прошептала я, но в голосе уже не было прежней силы, только усталое дрожание. — Просто оставь меня. Уйди.

Он отстранился, чтобы посмотреть мне в лицо. Его взгляд скользнул по моим губам, по следам слез, и в нем вспыхнуло что-то мрачно-триумфальное. Он видел. Видел эту предательскую дрожь.

— Нет, — мягко, почти ласково произнес он. Его рука соскользнула с моего лица на шею, не сжимая, просто лежала тяжелым теплым ожерельем на ключицах, чувствуя бешеный пульс. — Пойдем спать. Ты устала.

Спать. Это слово прозвучало как самый непристойный намек. Мой желудок сжался в тугой болезненный узел. Представление о том, чтобы лечь рядом с ним, ощущать тепло его тела, дышать одним воздухом под одеялом… Меня захлестнула волна тошноты, острой и физической.

— Мне противно от одной этой мысли, — сказала я с ледяной четкостью, глядя прямо в его пустые темные глаза. — Я скорее лягу на голый пол. Или не лягу вовсе.

Его пальцы на моей шее едва заметно сжались — не больно, но предупреждающе. Искра в его взгляде вспыхнула ярче, переходя из пустоты в опасное, сконцентрированное пламя.

— Именно поэтому ты пойдешь, — его голос стал тише, но от этого каждое слово впивалось в кожу, как игла. — Потому что тебе противно. Потому что ты ненавидишь меня сейчас всей душой. И я хочу, чтобы ты лежала рядом и горела от этой ненависти. Чтобы каждую секунду чувствовала мое присутствие. Чтобы твое тело помнило, кому оно принадлежит, даже когда твой разум пытается забыть.

Он сделал шаг назад, освободив меня от прикосновения к стене, но не от своего взгляда. Он протянул руку, не для объятия, а как повелитель — ожидая, что его приказ будет исполнен.

— Иди в спальню, Рина. Или я отнесу тебя туда. Выбор за тобой, но результат один.

Бунт кипел у меня в груди. Кричать? Бить его? Выбежать на улицу? Но он был прав. У меня не было денег, не было места, куда пойти глубокой ночью. И за этой мыслью следовала другая, страшная и унизительная: часть меня, та самая, что помнила другого Кирана, уже сдалась. Уже устала бороться. Уже смотрела на его протянутую руку не только с отвращением, но и с проклятым, извращенным облегчением. Потому что сдаться — значит на время перестать чувствовать боль.

Ледяная ярость затопила меня, вытеснив на мгновение и страх, и тошноту. Выбор? Какая насмешка.

— Ты просто животное, — прошипела я, швырнув плед на пол. Он мягко упал к его ногам. — Ты слышишь себя? Угрозы. Насилие. Это все, что у тебя осталось.

Я сделала резкое движение, пытаясь проскользнуть в сторону, в проход между ним и креслом. Но он был не просто быстр. Он был предсказуем. Он знал меня, знал каждое мое движение, даже те, что я сама еще не решила совершить.

Его рука — не жестокая, а невероятно сильная и безжалостно точная — обхватила мое запястье, развернув меня к себе. Второй момент — и его вторая рука замкнула стальные объятия вокруг моей спины, прижимая так, что я почувствовала каждую мышцу его торса сквозь тонкую ткань моей футболки. Я забилась, толкаясь, царапая его плечи, но он лишь крепче прижал меня к себе, поднимая с пола так легко, будто я ничего не весила.

— Перестань, — его голос прозвучал прямо у моего уха, низко и терпеливо, как будто он успокаивал испуганное животное. В этом тоне была та же невыносимая смесь — угроза и что-то, притворяющееся заботой. — Ты только ушибешься. Я все равно доберусь до спальни.

Он понес меня, не обращая внимания на мои попытки вырваться. Мое сердце бешено колотилось уже не от гнева, а от паники — чистой, животной. Отвращение поднималось комом в горле. Так близко. Слишком близко. Я чувствовала тепло его кожи, запах мыла с горьковатой ноткой чего-то, что было просто им, биение его сердца, которое, черт возьми, было таким же частым, как мое.

— Я тебя ненавижу, — выдохнула я в его шею, уже не крича, а произнося это как факт, холодный и окончательный. — Я ненавижу тебя.

Он на секунду замер в дверном проеме нашей спальни. Лунный свет через окно выхватывал контур его лица — напряженная челюсть, тени под глазами. Он посмотрел на меня. И в его взгляде, в самой глубине этой безумной пустоты, мелькнуло что-то похожее на боль. Острая, мгновенная вспышка, будто мои слова наконец-то достигли цели.

— Знаю, — тихо сказал он. И это одно слово прозвучало страшнее всех его угроз. Потому что в нем не было ни сожаления, ни раскаяния. Только принятие. Принятие этой ядовитой реальности, которую он же и создал. — Но я все равно не отпущу. Ненависть — тоже связь. И она крепче, чем ты думаешь.

Он шагнул в комнату и опустил меня на край нашей большой кровати, но не отпустил сразу, нависнув надо мной, загораживая свет и выход. Его тело было клеткой, а его темные глаза — единственным ключом, который он никогда не отдаст.

Я продолжала смотреть на него, впиваясь взглядом в эту маску холодного контроля. Боль в его глазах была слабым лучом света в глубокой шахте, и я ухватилась за него, не для спасения, а чтобы ударить по самому больному. Чтобы хоть как-то ранить в ответ.

— Ты помнишь, что говорил мне тогда? — мой голос прозвучал тихо, но отчетливо, будто лезвие, вытащенное из ножен. — Не в ту ночь, когда ты кричал и ломал вещи. А раньше. Когда солнце садилось, и ты держал мою руку, как будто боялся, что я растворюсь.

Он замер. Его пальцы, все еще лежащие на простыне по обе стороны от меня, едва заметно сжали ткань. Он молчал, но я видела, как напряглась его челюсть.

— Ты сказал: С тобой я впервые не чувствую себя монстром. Ты видишь во мне человека. — Я произнесла его же слова, вывернув их наизнанку. В комнате повисла гнетущая тишина, нарушаемая только нашим тяжелым дыханием. — Какой же ты сейчас, Киран? Не монстр? Или я просто перестала видеть в тебе человека?

В его глазах что-то надломилось. Пустота треснула с оглушительным внутренним грохотом, который, казалось, должен был быть слышен на улице. Боль, которую я увидела секунду назад, сменилась яростной, ослепляющей вспышкой гнева. Не холодной, а обжигающей. Он резко выпрямился, отступив от кровати, как будто я ударила его током. Его грудь вздымалась, а взгляд метал молнии, но он не кричал. Это было хуже.

Он резко развернулся и направился к комоду, движения резкие, отрывистые. Он рванул верхний ящик, достал пачку сигарет и зажигалку, которые я не знала, что он снова начал держать здесь. Пальцы его слегка дрожали, когда он выбил одну сигарету.

— Я сейчас вернусь, — бросил он через плечо, и его голос был хриплым, полным сдерживаемой бури. — Не вздумай сдвинуться с места.

Он вышел на балкон, резко дернув стеклянную дверь. Холодный ночной воздух ворвался в спальню, и я видела, как он зажигает сигарету, резко затягивается, опираясь руками на перила, его спина, широкая и напряженная, была обращена ко мне — каменная стена, которую я наконец-то сумела поцарапать.

Он стоял там, в клубах дыма и холода, а я оставалась на краю кровати, дрожа, но с горьким, ядовитым чувством маленькой победы. Я нашла его слабое место. Я ткнула в самую свежую, самую незажившую рану. И теперь между нами была не только ненависть, но и эта открытая, кровоточащая память о том, кем мы могли быть, и о том, во что он все это превратил.

Холодный воздух с балкона обжег кожу, но внутри меня горел лед. Не страх, а ясная, хирургическая жестокость вела меня. Он стоял там, его спина — неприступная крепость, которую я собиралась взорвать изнутри. Я двинулась к нему, как приговоренная к смерти идет к плахе, зная, что ее последние слова будут ядом.

Я обвила его сзади, прижалась всем телом, почувствовала, как под моими ладонями вздрогнули каждое сухожилие, каждая мышца. Он замер, не дыша. Сигарета в его руке перестала тлеть.

— Ты помнишь тот звук? — начала я, и мой голос был мягким, почти любовным шепотом в спину, контрастируя со словами. — Не крик. Не тот грохот, когда он упал. А звук до. Тихий смешок Марка. Тот самый смешок, который говорил: Смотрите на этого слабака. Он до сих пор верит в сказки. Ты обернулся. И в его глазах была не просто злость. Было отвращение. К тебе. К твоей тишине. К твоим слезам.

Я чувствовала, как его сердце под моей щекой начало колотиться как сумасшедшее, бешено пытаясь вырваться из клетки грудной клетки.

— И ты ничего не сказал. Никогда не говорил. Просто подошел. И толкнул. Один раз. В грудь. Он даже не ожидал, что у тебя хватит на это смелости. Он пошатнулся, глаза округлились от удивления, а потом… пустота. И тишина. Та самая тишина, которую ты так хотел. И она оказалась громче любого смеха.

Он молчал. Но это была не его властная, угрожающая тишина. Это была тишина человека, которого пригвоздили к позорному столбу его же прошлого. Сигарета сама выпала из его онемевших пальцев и исчезла в темноте. Я продолжала, уже не останавливаясь, вгоняя лезвие глубже и проворачивая его:

— Все эти годы ты притворялся, что это был несчастный случай. Что ты поскользнулся. Что он оступился. Но мы оба знаем правду, Киран. В тот миг, когда твои ладони коснулись его груди, это не была случайность. Это был выбор. Ты выбрал быть тем, кем он тебя считал. Ты выбрал быть убийцей. Ты не хотел его смерти? Может, и нет. Но ты хотел, чтобы его не стало. Чтобы его голос, его взгляд, его существование исчезли. И твое желание сбылось. Самый простой способ заставить кого-то замолчать — навсегда.

Это был щелчок. Словно что-то рванулось внутри него с оглушительным внутренним хрустом.

Он взревел. Звук, вышедший из его глотки, не был человеческим. Это был крик затравленного, раненого зверя, в которого только что вонзили раскаленное железо. Он рванулся, развернулся с нечеловеческой силой. Его правая рука, быстрая как кобра, впилась мне в горло, не оставляя ни миллиметра для воздуха, и швырнула меня на стеклянную стену балкона так, что голова отдалась глухим стуком. Мир поплыл, в глазах вспыхнули искры.

Он придвинул свое лицо так близко, что я видела мельчайшие трещинки в битом льду его радужек, безумие, кипящее в зрачках, и тот самый, детский, невыносимый ужас, который я только что обнажила.

— ЗАТКНИСЬ! ЗАТКНИСЬ! ЗАТКНИСЬ! — Он не кричал. Он выл, тряся меня, его пальцы впивались в шею с такой силой, что казалось, вот-вот хрустнет хрящ. Слюна брызнула мне в лицо. — ТЫ НИЧЕГО НЕ ПОНИМАЕШЬ! ТЫ НЕ ЗНАЕШЬ… ТЫ НЕ ЗНАЕШЬ, КАК ЭТО БЫЛО!

Его тело тряслось в конвульсивной дрожи, и я понимала — я не просто разозлила его. Я сорвала с него всю кожу, всю броню, все лживые оправдания, под которыми он годами хоронил того испуганного мальчика в подвале. И теперь он стоял передо мной голый, истекающий кровью правды, и единственное, что ему оставалось — это попытаться задушить того, кто ее вытащил на свет.

Воздух кончался. Черные пятна плясали перед глазами, но сквозь них я видела его лицо — искаженное болью, отчаянием и той первобытной яростью, которая рождается только от невыносимой правды. И эта правда давала мне последние силы.

Мои губы, уже посиневшие от нехватки кислорода, шевельнулись. Звука почти не было, лишь хриплый выдох, но слова достигли его, как ледяные иглы.

— Я… видела… — просипела я, глядя ему прямо в безумные глаза.

Его пальцы на миг ослабли от шока. Он не ожидал этого. Никогда.

— Что?.. — его голос сорвался, стал тонким, почти детским.

Я втянула в горящие легкие щепотку воздуха, достаточную, чтобы вонзить последний, смертельный клинок.

— Вас в саду, на крыше. Я… спряталась в чулане… когда услышала крики. Я видела, как ты… поднял руки. Видела его лицо… Он не боялся. Он смеялся. До самого… конца. А ты… — я сделала паузу, наблюдая, как в его глазах рушится весь мир. — Ты смотрел на свои руки после… как будто впервые их увидел. И плакал. Тихо. Как тот самый слабак, которым он тебя называл.

Это было слишком. Грань была перейдена, пропасть открылась.

— НЕТ! — Его крик разорвал ночь, полный такого животного отрицания, что, казалось, содрогнулись стекла. Пальцы на моей шее впились с новой, сокрушительной силой, выжимая последние проблески сознания. — Я НЕ ВИНОВАТ! СЛЫШИШЬ? Я НЕ ВИНОВАТ! Он упал! САМ! Он поскользнулся! Это был несчастный случай! НЕСЧАСТНЫЙ СЛУЧАЙ!

Он тряс меня, прижимая к стеклу, и его голос ломался, переходя от ярости в истерику, в мольбу. Он кричал в лицо своим демонам, пытаясь заглушить их криком, но они теперь смотрели на него моими глазами.

И даже сейчас, на пороге темноты, я нашла в себе силы улыбнуться. Кривую, беззубую улыбку победы.

— Врешь… — выдохнула я последним шёпотом. — Самому… себе… Убийца…

Это слово, брошенное ему в лицо как приговор, достигло цели. Его рык оборвался. В его взгляде мелькнул не просто гнев, а настоящий, панический ужас. Ужас перед тем, что его тайна, его главный кошмар, не только известна, но и произнесена вслух тем, кого он… кого он что? Любил? Ненавидел? Уже не имело значения. Его реальность треснула. И он, все еще сжимая мою шею, замер, словно не зная, что делать дальше — задушить свидетельницу или самому рухнуть на колени от тяжести того, что она вытащила на свет.

Его пальцы все еще сжимали мою шею, но сила из них уходила, замещаясь дрожью — той самой, что была у него тогда, на лестнице. Я видела, как в его глазах буря ярости сталкивалась с нарастающей волной осознания. Осознания того, что я знала. Всегда знала. И смотрела на него все эти годы, зная.

— Убийца, — снова прошептала я, уже почти беззвучно, но для него это прозвучало громче любого крика.

Что-то в нем надломилось окончательно. Не ярость, а та хлипкая плотина лжи, за которой он прятался. И из-под нее хлынула неконтролируемая, слепая реакция. Не удушение. Что-то более примитивное, более позорное.

Его сжатая в кулак левая рука рванулась сбоку. Не продуманный удар, а смазанный, истеричный щелчок. Он даже не целился. Просто не мог вынести больше моего взгляда, моего шепота. Звук был негромким, приглушенным. Но сила была достаточной. Моя голова дернулась в сторону, вихрь искр заполнил зрение. Я потеряла опору, отлетела от стеклянной стены и ударилась затылком о бетонный выступ балкона. Тупой, оглушающий удар отозвался во всем черепе. Мир поплыл и перевернулся. Боль, острая и тошнотворная, разлилась из точки удара по всей спине. Дышать стало нечем — не от руки на горле, а от этой новой, всепоглощающей боли. Тело пронзила судорога, и я свалилась на холодный пол балкона, свернувшись калачиком, пытаясь втянуть в себя хоть глоток ледяного воздуха. Все болело. Все было плохо.

И сквозь туман в сознании я увидела, как он замер. Как будто только что очнулся от кошмара. Он смотрел на свою руку, потом на меня, сжатую в болезненном клубке на полу. Его лицо исказилось не злостью, а ужасом. Ужасом перед самим собой.

— Блять... — вырвалось у него, не крик, а сдавленный, хриплый стон, полный самоотвращения. — БЛЯТЬ!

Он рухнул передо мной на колени, его руки, секунду назад бывшие орудием боли, дрожащими потянулись ко мне.

— Рина... Прости... я не... — он бормотал что-то бессвязное, его голос срывался. Он не знал, что делать. И тогда сработал инстинкт — инстинкт обладания, исправления, контроля. Он осторожно, но быстро поддел меня под колени и под спину, поднял на руки, прижимая к своей груди, которая так же бешено колотилась. — Все хорошо... все хорошо прости, прости...

Он нес меня обратно в комнату, бормоча что-то успокаивающее, но в его глазах читалась паника. Паника человека, который сорвался в самое дно и не знает, как выбраться.

А я, прижавшись головой к его плечу, сквозь туман боли и тошноты нашла в себе последние силы. Я повернула лицо так, чтобы мои запекшиеся губы почти касались его кожи, и прошептала, вкладывая в тихий звук всю горечь предательства:

— Ты же обещал, защищать меня.

Он замер на пороге спальни, словто получил удар в самое сердце. Его шаг дрогнул. Эти слова были ключом к самому чистому, самому светлому, что было между нами. К детству. К тому времени, когда он был моим щитом от всего мира, моим героем в потертой куртке. Он клялся, что никому не даст меня в обиду. Никогда.

А сейчас он сам ударил. Он сам и есть та беда, от которой когда-то клялся защищать.

Он медленно опустил меня на кровать, и его лицо, освещенное лунным светом, стало серым, опустошенным. Он отшатнулся, глядя на свои руки, на которые капнула слеза — не знаю, моя или его. Он сломал последнюю границу. Не только между нами. Но и внутри себя. И теперь ему некуда было бежать от собственного отражения.

Он опустил меня на край кровати, и матрас мягко прогнулся. Боль в затылке пульсировала, расплываясь горячей волной тошноты. Мир качался. Я видела его силуэт, мечущийся по комнате, будто затравленный зверь в клетке. Он нашел в ванной аптечку, вернулся, и его руки, крупные и привыкшие к грубой силе, теперь неуклюже перебирали упаковки с пластырями, ватой.

— Дай... дай я посмотрю, — его голос был сдавленным, чужим.

Он осторожно, кончиками пальцев, отодвинул мои волосы от затылка. Прикосновение было ледяным. И когда пропитанная антисептиком вата коснулась ссадины, я не сдержалась. Резко, инстинктивно дернулась вперед.

— Ай! — шипение вырвалось само собой, полное чистой, животной боли и глубочайшего отвращения. Отвращения к его прикосновению, к этой пародии на заботу, к нему самому.

Он вздрогнул, как от пощечины. Его пальцы замерли.

— Знаю... знаю, больно. Прости. Надо обработать, — он бормотал, обращаясь больше к себе, чем ко мне. Его дыхание стало частым, прерывистым. Я видела, как трясется его рука с ватным диском. Он пытался дышать глубже, успокоиться, но тремоль лишь усиливался, переходя на все тело. Он был на грани паники — той самой, детской, беспомощной, которую он так ненавидел в себе.

Он не выдержал. Резко отдернул руку, встал так стремительно, что стул заскреб по полу. Его взгляд метнулся по комнате, упал на бар в углу. Он шагнул к нему, схватил почти полную бутылку виски, не ища стакан, открутил крышку дрожащими пальцами и прильнул к горлышку. Он пил долго, жадно, горло работало судорожными глотками, жидкость стекала по подбородку, смешиваясь с потом. Он пил, чтобы потушить пожар внутри, чтобы заглушить голос, шепчущий убийца и предатель.

Опустошив добрую треть, он опустил бутылку, прислонился лбом к холодному стеклу барной стойки. Его плечи вздымались. Тишину нарушал только хрип его дыхания и слабый звон стекла о дерево от неконтролируемой дрожи в его руках. Он пытался собрать себя в кулак, но осколки не хотели складываться. Он разбил слишком многое за одну ночь.

Сознание уплывало, унося с собой остроту боли и горечь слов. Последнее, что я почувствовала сквозь нарастающий туман — тяжесть теплого одеяла, осторожно наброшенного на меня. Его движение было почти бесшумным, но в нем не было ни ласки, ни нежности. Это был жест автомата. Механическое действие существа, которое сломало свою любимую игрушку и теперь, в панике, пытается прикрыть ее обломки тряпкой.

Утро пришло медленно и неохотно, просачиваясь сквозь тяжелые веки. Сначала пришло осознание боли — тупой, разлитой по затылку и всему телу. Потом — тишины. Глухой, неестественной тишины в нашей спальне.
Я медленно открыла глаза. Его сторона кровати была пуста, простыня холодная и нетронутая.

С трудом приподнявшись на локтях, я оглядела комнату. И увидела его.

Он сидел в глубоком кресле у окна, напротив кровати. Сидел неподвижно, как изваяние, одетый во вчерашние штаны. В одной руке у него была почти пустая бутылка виски, в другой — тяжелый граненый стакан, наполненный наполовину янтарной жидкостью. Его взгляд, темный и неотрывный, был прикован ко мне. В нем не было утренней рассеянности, только концентрированная, молчаливая ярость и хмурая, не спавшая всю ночь усталость. Он выглядел так, будто провел все эти часы, наблюдая за моим сном, выпивая и копя в себе новый виток бури.

Наши взгляды встретились. Воздух сгустился, стал вязким и горьким от запаха алкоголя и немытой боли.

— Ты слишком много пьешь, — хрипло произнесла я, первая нарушая тишину. Мой голос звучал чужим, разбитым.

Уголок его рта дернулся в чем-то, отдаленно напоминающем улыбку, но настолько жестокую, что по спине пробежали мурашки.

— Ты слишком много говоришь, — парировал он, его голос был низким, пропитанным хрипотцой и выдержанным спиртным. — И слишком много видишь. Разве тебя не учили, что любопытство до добра не доводит?

Он отхлебнул из стакана, не отрывая от меня глаз, будто запивая мои слова, пытаясь смыть их.

— Я пью, потому что в этом доме стало нечем дышать, — продолжил он, ставя стакан с глухим стуком на подлокотник. — От твоей жалости. От твоих взглядов. От этого… всезнайства. Ты думаешь, раскопав одно старое дело, ты что-то доказала?

Я села на кровати, натягивая одеяло до подбородка, чувствуя, как новая волна холода подступает изнутри.

— Я доказала, что ты лжешь. В первую очередь — самому себе. И что твои руки поднимаются не только для защиты.

Он медленно поднялся с кресла. Его движения были собранными, опасными, как у хищника, вышедшего из оцепенения. Он подошел к кровати, и тень от него накрыла меня целиком.

— Мои руки, — произнес он с ледяной четкостью, — делают то, что должны. Иногда — убирают мусор. Иногда — ставят на место тех, кто забыл свое. Ты выбрала какую роль примерить, Рина? Жертвы? Или судьи?

Он наклонился, упираясь руками в матрас по обе стороны от моих ног, приближая свое лицо, от которого пахло перегаром и безумием.

— Но запомни одно. Даже если я сопьюсь. Даже если сойду с ума. Ты будешь здесь. Рядом. Потому что другой участи для нас с тобой нет. И никогда не было.

Я не отводила взгляда, хотя каждый мускул в теле кричал, чтобы я отползла, спряталась. Его слова висели в воздухе, отравленные виски и той абсолютной, безысходной правдой, которую он в них вложил.

— Ненависть — это всё, что у тебя осталось, да? — спросила я тихо, почти с жалостью, которую он так презирал. — Потому что любовь… любовь требует чего-то чистого. А в тебе всё выжжено. Осталась только эта… ядовитая потребность. Приковать меня к себе, как к столбу позора. Чтобы всегда было на кого смотреть, видя в этом отражении все то, что ты в себе уничтожил.

Он выпрямился, и в его глазах вспыхнуло холодное пламя. Он ненавидел, когда я говорила так — спокойно, разбирая его по частям, как болезненный организм под микроскопом.

— Не говори, как будто ты понимаешь что-то о том, что во мне есть или чего нет, — его голос был лезвием, обернутым в шелк. — Ты — часть этого пепла. Ты сгорала со мной. И ты будешь тлеть здесь, рядом, пока от нас обоих не останется одна горстка пыли. Не из любви. Не из ненависти. Из необходимости. Ты — мое напоминание. Мое проклятие. И мое единственное право.

Он сделал шаг назад, словно давая мне увидеть всю картину: его, изможденного, с бутылкой, меня, избитую, на кровати, и эту удушливую клетку из четырех стен, которая была нашим общим миром.

— Ты можешь ненавидеть меня до потери пульса. Можешь плевать мне в лицо. Можешь пытаться сбежать, — он произнес это последнее слово с ледяной усмешкой, зная, что это невозможно. — Но твое место — здесь. Рядом со мной. Потому что я сказал. Потому что ты принадлежишь этому беспорядку, который мы создали вместе. И если мне суждено падать на дно, ты будешь падать рядом. Всегда.

Он повернулся и снова направился к бутылке, к своему креслу-наблюдательному пункту. Его спина говорила сама за себя: разговор окончен. Приговор вынесен. В его ненависти не было жара. Это был вечный, мертвящий холод ледника, вморозивший в себя два одиноких, искалеченных существа, обреченных вечно смотреть друг на друга, видя в глазах другого и палача, и жертву, и единственную причину продолжать это бессмысленное существование.

Боль пульсировала в висках в такт сердцебиению. Я откинула одеяло, и холодный воздух комнаты обжег кожу. Ноги были ватными, непослушными. Медленно, опираясь на спинку кровати, я поднялась. Мир накренился, комната поплыла в мутном кружении, пол ушел из-под ног. Я неуверенно шагнула и тут же схватилась за тумбочку, чтобы не рухнуть.

Это движение не ускользнуло от него. Из своего кресла он следил за каждым моим вздохом. Едва моя рука вытянулась для опоры, он уже был на ногах. Бутылка и стакан остались в кресле. В два длинных шага он преодолел расстояние между нами. Его рука схватила меня за локоть, жестко, но не больно — скорее, чтобы стабилизировать.

— Куда ты собралась? — его голос был низким, без эмоций. — Я сказал, оставайся в кровати. Ты можешь сломать себе шею, если упадешь.

От его прикосновения меня передернуло. Я попыталась вырвать руку, но слабость была сильнее гордости.

— В туалет, — процедила я сквозь зубы, глядя в сторону, чтобы не видеть его лица. — Я сама дойду.

Он издал короткий, беззвучный смешок, полный презрения к моему упрямству.

— Сама? Ты шатаешься, как пьяная. Через три шага рухнешь и добавишь себе еще одну шишку на эту пустую голову.

— Не твоя забота!

— Моя, — отрезал он. Его пальцы сжали мой локоть чуть сильнее. — Потому что убирать кровь с плитки и вызывать скорую мне сейчас не хочется. Я доведу тебя.

Это было не предложение. Это был приказ, замаскированный под холодную практичность. Я хотела крикнуть, вырваться, швырнуть ему в лицо, что мне противна сама мысль о его помощи. Но правда была в том, что в глазах снова темнело, а ноги отказывались слушаться. Гнев боролся с животным страхом падения, с унизительной слабостью.

Я замерла, вся напрягшись, дыхание стало прерывистым. Он выждал пару секунд, поняв, что открытого бунта не будет — будет молчаливая, ядовитая капитуляция.

— Ну же, — он потянул меня за собой, не давая опомниться. Его шаги были медленными, размеренными, подстраиваясь под мою неуверенную поступь. Он вел меня, как ведут капризного ребенка или старую собаку, которую нужно вывести на прогулку. Каждое его прикосновение обжигало. Каждый его вдох рядом заставлял меня сжиматься внутри. Но я шла. Потому что иначе рухнула бы. И он знал это. И эта его власть над моей немощью в тот момент была хуже любого крика, любого удара.

Я заперлась в ванной, оперлась о раковину и дала волю дрожи, которая трясла все тело. Холодная вода на лице оживила немного, но в зеркале смотрело на меня бледное, чужое лицо с темным пятном на затылке и пустыми глазами. Я медленно, словно в замедленной съемке, собралась: надела простую одежду, попыталась расчесать волосы, обходя болезненное место.

Когда я вышла, направившись к прихожей за сумкой, он уже стоял там, прислонившись к косяку, как страж. Он перехватил меня еще в коридоре.

— И куда это в таком виде? — спросил он, его голос был ровным, безразличным, но в нем чувствовалась стальная ловушка.

— На работу, — бросила я, не глядя на него, пытаясь обойти. — Отойди.

Он не двинулся с места. Вместо этого его рука легла на дверной косяк, блокируя путь.

— Не пойдешь ты сегодня никуда. Я позвонил в твой уютный ресторанчик. Объяснил, что ты неудачно упала дома, получила сотрясение. Врач рекомендовал постельный режим. Тебе дали три дня. С сохранением зарплаты, не волнуйся.

Слова обрушились на меня, как ушат ледяной воды. Сначала я просто не поняла. Потом осознание вонзилось острым лезвием в самое больное — в последний островок независимости, который у меня оставался.

— Ты… что? — я прошипела, медленно поднимая на него взгляд. В груди что-то закипало, горячее и бессильное. — Ты ПОЗВОНИЛ? Ты ОТМЕНИЛ мою смену? Кто ты такой, чтобы решать за меня?!

— Тот, кто видит, что ты с трудом стоишь на ногах, — парировал он, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на удовлетворение. Он видел мою ярость и наслаждался ею. — Ты думала, я позволю тебе шататься по городу в таком состоянии?

— Это не твое дело! — крикнула я, сжимая кулаки. Слезы злости застилали глаза. — Работа — это мои деньги! Моя возможность дышать! Единственное, что еще принадлежит мне! И ты начинаешь отбирать и это?

Он наклонился ко мне, и его лицо стало холодным и жестким.

— Здесь все принадлежит мне, Рина. Воздух, которым ты дышишь. Крыша над головой. И твое время. Ты думала, сможешь сбежать в свою работу, как в укрытие? Забыть на несколько часов? Нет. Теперь и это — моя территория. Если я говорю не выходи — ты не выйдешь. Если я говорю отдыхай — ты будешь лежать.

— Я не твоя собственность! — вырвалось у меня, но звучало это уже слабо, жалко, как лай затравленной собаки.

— Ошибаешься, — он прошептал так тихо, что я едва расслышала, но от этого стало еще страшнее. — Ты — единственное, что у меня есть. И я не отдам тебя никому и ничему. Даже твоей жалкой работе официантки. Три дня ты будешь здесь. Со мной. И мы разберемся со всем, что ты вчера наговорила.

Он отвел руку от косяка, сделав вид, что дает мне путь. Но это был путь обратно, в гостиную, в спальню. В тюрьму, которую он только что расширил, лишив меня даже иллюзии свободы за порогом этой квартиры. Отчаяние схватило меня за горло, беззвучное и беспомощное. Он отнимал не просто деньги. Он отнимал будущее. По кирпичику.

Я пошла на кухню не потому, что хотела есть, а потому что нужно было хоть что-то делать. Двигаться. Показывать себе, что я еще могу. Насыпала корм Милке. Она терлась о ноги, мурлыча, своим простым кошачьим миром подчеркивая абсурдность моего. Я стояла у раковины, смотрела в окно на серое утро и пыталась не думать, не чувствовать. Просто существовать.

Позади послышались шаги. Мокрые, легкие. Я не оборачивалась, но кожей почувствовала его приближение. Он остановился в дверном проеме.

— Голодна? — спросил он, и в его голосе была странная, расслабленная нота, которая насторожила меня больше любой ярости.

Я медленно обернулась.

Он стоял, прислонившись к косяку, вытирая шею полотенцем. На нем были только низкие спортивные штаны, сидевшие на бедрах так, что обрисовывалась каждая мышца низа живота. Капли воды стекали с темных, мокрых волос на широкие плечи, по рельефу груди и пресса, исчезая в линии пояса. Он был… воплощением физического совершенства. И он знал это. Он ловил мой взгляд, скользнувший по его телу против моей воли, и уголок его рта дрогнул в едва уловимой, но безошибочно узнаваемой ухмылке. Ухмылке охотника, который знает, какую приманку бросить.

Это было оружие. Грязное, низкое. Он помнил, как когда-то я могла часами просто смотреть на него, завороженная этой силой и красотой. Как мое дыхание сбивалось от одного его появления в дверях. Он выставлял напоказ то, что когда-то было объектом моего обожания, превращая это в инструмент унижения. Смотри, — словно говорил его взгляд. — Смотри и помни, как ты ко мне тянулась. Как твое собственное тело предавало тебя ради меня. Оно до сих пор помнит.

Я резко отвернулась к окну, чувствуя, как по щекам разливается жар не от желания, а от стыда и гнева. Стыда за ту секунду, что мой взгляд задержался на нем. Гнева — за то, что он осмелился использовать это. За то, что даже сейчас, сквозь всю ненависть, в глубине что-то сжалось и дрогнуло при виде него. Это было самое болезненное предательство — предательство собственных инстинктов.

— Не дави на жалость, Киран, — сказала я в стекло, и мой голос прозвучал хрипло. — Твои дешевые трюки работали на ту девчонку, которая в тебя верила. Ее больше нет. Осталась только оболочка, которую ты так старательно разбиваешь. И ее голые мышцы уже не впечатляют.

За моей спиной воцарилась тишина. Потом я услышала мягкий, низкий смех. Не веселый, а довольный. Как будто он только что выиграл небольшой, но важный раунд.

— Кто сказал, что я пытаюсь впечатлить? — произнес он, и я услышала, как он делает шаг ближе. Его голос был теперь прямо у моего уха, хотя я не чувствовала его дыхания. — Я просто напоминаю. И себе, и тебе. О том, как все было. И как все могло бы быть. Если бы ты не начала копаться там, где тебя не просили.

Он повернулся и ушел в гостиную, оставив меня на кухне одну с бешено колотящимся сердцем и острым, горьким осознанием: поле битвы сместилось. Теперь он атаковал не только мою волю, но и мою память. И самое ужасное, что в этой памяти все еще оставались живые, теплые кусочки, уязвимые для его яда.

Я молча открыла холодильник, доставая яйца и овощи. Движения были механическими, мысли витали где-то далеко, пытаясь отгородиться от его присутствия. Но он, как тень, последовал за мной. Когда я потянулась к шкафу за сковородой, его рука оказалась там раньше. Он легко снял ее и поставил на плиту.

— Отойди, — прошипела я, не глядя на него. — Я сама справлюсь.

— Ты и так справляешься еле-еле, — парировал он спокойно, открывая кран, чтобы помыть помидор. Вода забрызгала мне на руку. — Разобьешь яйцо мимо миски и будешь потом собирать скорлупу по всему полу. Этого мне сегодня не хватало.

— Я не беспомощный ребенок! — я резко схватила нож, чтобы нарезать перец, но рука предательски дрожала.

— А я и не говорю, что ребенок, — он стоял так близко, что я чувствовала исходящее от его тела тепло, смешанное с запахом чистого мужского мыла и чего-то неуловимого, что было просто им. — Но ты раскачиваешься, как пьяная. Дай сюда.

Он взял нож и перец из моих рук. Его пальцы коснулись моих, и я дернулась, будто обожглась.

— Не трогай меня.

— Тогда не мешай, — он сказал это безразлично, но в глазах мелькнула искра — вызов. Он начал быстро и аккуратно резать овощи ровными ломтиками. Он всегда умел готовить лучше меня. Это было еще одним маленьким унижением.

Я стояла, бессильно сжав кулаки, наблюдая, как он хозяйничает на моей кухне. Вернее, на его кухне. Во всем этом проклятом доме. Он включил конфорку, налил масло, одним движением взбил яйца в миске вилкой.

— Соль? — спросил он, как будто мы были нормальной парой, готовящей вместе завтрак.

Я промолчала, уставившись в стену. Он сам нашел соль и перец, приправил яичную смесь. Все его движения были эффективными, уверенными. Он создавал видимость порядка и совместного быта там, где царил только хаос и ненависть.

— Ненавижу это, — вырвалось у меня, тихо, но он услышал.

— Что именно? — он помешивал яйца на сковороде, не оборачиваясь. — То, что я рядом? Или то, что ты не можешь выгнать меня отсюда?

— Всё. Я ненавижу эту… эту пародию на нормальность. Ты думаешь, если помоешь овощи и сделаешь глазунью, все забудется? Что ты сможешь стереть вчерашний вечер?

Сковорода звякнула, когда он поставил ее на холодную конфорку. Он резко обернулся. На его лице не было ни ухмылки, ни злости. Было холодное, сосредоточенное напряжение.

— Я ничего не пытаюсь стереть, Рина. Я напоминаю тебе. Каждую секунду. Что ты здесь. Что я здесь. И что отсюда нет выхода. Даже в таких мелочах, как завтрак. Ты либо принимаешь мои правила, либо голодаешь. Выбор, как всегда, за тобой.

Он выложил готовую яичницу на две тарелки, разложил овощи. Потом взял одну тарелку, поставил передо мной на стол.
— Ешь. Тебе нужны силы.

Он взял свою тарелку и прошел в гостиную, оставив меня на кухне одну с дымящейся едой, от которой воротило, и с гнетущим пониманием, что даже в мелочах он продолжает свою войну. Он не просто готовил. Он демонстрировал власть. Власть заботиться, власть обеспечивать, власть решать. И самое отвратительное было в том, что часть этого завтрака, сделанного его руками, пахла так знакомо и… вкусно. Это было самым страшным оскорблением.

Я не тронула еду. Просто оставила тарелку на столе и пошла в спальню, в свое единственное подобие укрытия. Дверь закрыть на ключ было бессмысленно — у него был свой. Я села на кровать, обхватив колени, и просто смотрела в стену, пытаясь заглушить внутренний гул.

Он не заставил себя ждать. Через несколько минут дверь открылась, и он вошел, держа свою пустую тарелку. Увидев мою нетронутую еду, его лицо потемнело.

— Ты ничего не ела, — констатировал он, как будто это было серьезным проступком.

— Не голодна.

Он поставил тарелку на комод с таким звоном, что я вздрогнула.

— Это не вопрос голода. Это вопрос послушания. Ты думаешь, если будешь морить себя голодом, это что-то изменит? Ты только ослабишь себя еще больше.

— А что, это твоя новая тактика? — я обернулась к нему, и в голосе зазвенела старая, знакомая горечь. — Забрать работу, запереть в квартире, а теперь и кормить с ложечки? Хочешь сделать из меня полностью зависимого инвалида, чтобы уже наверняка никуда не сбежала?

Он сделал шаг вперед, и комната сразу стала меньше.

— Я пытаюсь не допустить, чтобы ты упала в голодный обморок посреди комнаты! Но ты, как всегда, видишь только злой умысел. Ты ищешь врага в каждом моем движении.

— Потому что он есть в каждом твоем движении, Киран! — я вскочила с кровати, хотя голова снова закружилась. — Ты не заботишься! Ты контролируешь! Как контролировал все эти годы! Только раньше это было прикрыто сладкими словами, а теперь ты даже не утруждаешь себя ими!

Его глаза сузились. Спокойствие, с которым он готовил завтрак, испарилось.

— Сладкие слова закончились тогда, когда ты начала копаться в моем прошлом, как в помойке! — его голос нарастал, заполняя собой все пространство. — Ты думала, это будет милая семейная тайна? История для подушечных разговоров? Нет, Рина. Это ад. И ты полезла в него с руками. А теперь удивляешься, что он прилип к тебе и не отстает?

— Я не полезла! Я ВСЕГДА ЗНАЛА! — закричала я в ответ, и слезы наконец прорвались, горячие и беспомощные. — Я молчала! Все эти годы молчала! Потому что видела, как это тебя ест изнутри! А ты… ты вместо того, чтобы хоть раз довериться, закрылся от меня еще больше! И стал бить! Не Марка. Меня!

Слово бить повисло в воздухе, тяжелое и неприличное. Он замер, и на его лице промелькнуло что-то вроде стыда, но оно тут же было сметено новой волной ярости.

— Я не бил тебя! — прогремел он, но это была ложь, и мы оба это знали. Вчерашняя пощечина и синяк на затылке висели между нами неопровержимыми фактами.

— Ты толкнул меня! Ты ударил! И ты готов повторить это снова, я вижу по твоим глазам! — я бросила ему в лицо обвинение, сама продвигаясь к нему, хотя каждый шаг давался через силу. — Ты превращаешься в него, понимаешь? В того, кого ты так боялся! Ты становишься Марком! Только для меня!

Это было, как красная тряпка для быка. Он взревел, чисто от боли, и схватил меня за плечи, не давая приблизиться, но и не отталкивая. Его пальцы впивались в кожу.

— Нет! никогда! — он тряс меня, и в его глазах плескался настоящий, животный ужас — ужас перед этим сравнением. — Не смей… никогда не смей говорить такое!

— Почему? Правда болит? — я почти смеялась сквозь слезы, истерически, глядя, как он разваливается на части. — Он издевался над тобой. А ты теперь издеваешься надо мной. Разница лишь в том, что я не смеюсь в ответ. Я просто ненавижу тебя. И с каждым днем все сильнее.

Он отшвырнул меня от себя, не сильно, но так, что я отлетела назад на край кровати. Он тяжело дышал, смотря на меня, как на что-то чужеродное, опасное. Его руки сжимались в кулаки и разжимались.

— Ненавидь, — прошипел он хрипло. — Ненавидь, сколько хочешь. Но даже в ненависти ты будешь здесь. И если я становлюсь монстром в твоих глазах, то будь уверена — у этого монстра есть своя жертва. И это ты.

Он развернулся и вышел, хлопнув дверью так, что задрожали стены. Я осталась сидеть на кровати, трясясь от рыданий и понимая, что мы только что вырыли между нами новую, еще более глубокую пропасть. И мы оба стояли по ее краям, не в силах ни перепрыгнуть, ни отойти, обреченные смотреть в бездну, которую создали вместе.

После того, как дверь захлопнулась, в квартире воцарилась гнетущая, звенящая тишина, прерываемая только моими прерывистыми всхлипами. Я сидела, прижавшись лбом к коленям, пока сердце не перестало колотиться как сумасшедшее. Потом поднялась и подошла к окну, почти машинально, как зек к решетке.

И увидела. Он выходил из дома, его поза была напряженной, сгорбленной. Он сел в свою черную машину, завел мотор с резким рыком, и через секунду шины с визгом сорвались с места, унося его прочь от этого дома, от меня.

Словно гиря свалилась с плеч. Воздух, который секунду назад был густым от ярости и боли, стал просто воздухом. Я вздохнула полной грудью, впервые за долгие часы. Одиночество, которое обычно давило, теперь стало благословением. Тишина превратилась из угрожающей в умиротворяющую.

Я приняла долгий, почти обжигающий душ, смывая с себя следы его прикосновений, запах его мыла, ощущение его взгляда. Надела самый большой, самый мягкий свитер, который нашла. Сделала себе чай, настоящий, крепкий, с двумя ложками меда, и взяла книгу — старую потрепанную бумажную книгу, которую не открывала месяцами. Не ради сюжета, а ради тактильного ощущения нормальности, ради запаха бумаги и типографской краски, не имеющих к нему никакого отношения.

Вечер за окном сгущался, окрашивая небо в сиренево-серые тона. Я сидела на кухне, укутавшись в плед, с чашкой в руках и книгой на коленях. Милка мурлыкала у моих ног. В этом было что-то настолько простое, настолько мирное, что я почти почувствовала себя человеком. Почти забыла.

РЕБЯТКИ, как вам глава?
Я так сильно СОСКУЧИЛАСЬ за это время 🥹Если понравилась — не забудьте поставить ЗВЁЗДОЧКУ и оставить КОММЕНТАРИЙ, я обожаю их читать! А ещё жду вас в своём телеграм-канале Кира Минаевская — можете найти его через поиск в тг или по ССЫЛКЕ в описании моего Профиля на Ватпаде.

Люблю вас 💛