Глава пять
Change — Deftones
Hate me — Nico Collins
Animals — Architects
РИНА
Тишину гостиной, густую и залитую утренним напряжением, разорвал вибрирующий телефон. Я сидела на диване, сжимая в руках подушку, и вздрогнула. На экране — Дамир.
Из кухни доносилось мягкое шуршание — Киран насыпал корм в миску Милки. Я сглотнула и приняла вызов, понизив голос.
— Привет.
— Рин, привет! — его голос прозвучал немного взволнованно. — Извини, что беспокою с утра. У нас тут небольшой форс-мажор.
— Что случилось? — спросила я, инстинктивно поворачиваясь спиной к кухне.
— У Мари сегодня плановый осмотр у гинеколога, я ее повезу. Врач только на утро смог, а няня Айдена заболела... — он замолчал, и в паузе слышалось немое вопрошание. — Не могла бы ты... посидеть с ним? Всего несколько часов. Мы должны вернутся к обеду.
Сердце сжалось. Айден. Мысль провести время с ним была как глоток свежего воздуха.
Из кухни донесся резкий звук — металлическая миска звякнула о кафель.
— Конечно, — сказала я быстро, прежде чем страх успел меня остановить. — Я приеду.
— Спасибо тебе огромное! — в голосе Дамира послышалось облегчение. — Ты нас очень выручаешь. Мы будем готовы к десяти.
— Хорошо, — выдохнула я. — До скорого.
Я положила телефон, чувствуя, как взгляд со стороны кухни прожигает мне спину. Мне нужно было переодеться.
Уйти. Сейчас же.
Я поднялась с дивана и, не оборачиваясь, почти побежала наверх, в свою комнату. За мной не последовало ни слова, ни звука. Но я знала — он все видел. Все слышал. И это молчание было зловещим. Оно означало, что буря разразится позже. А пока мне нужно было сосредоточиться на предстоящем дне. На нескольких часах чистоты и света, которые подарит мне маленький Айден.
Я завязала свои темные волосы в небрежный пучок, с силой дергая резинку, словно пыталась задушить в себе все чувства. Толстовка и джинсы стали моим доспехом. Я потянулась к двери, но она распахнулась сама, будто по волшебству.
Или по его воле.
Киран стоял в проеме, прислонившись к косяку. Он был одет только в низко сидящие спортивные штаны, и утренний свет лепил каждый мускул его торса, каждую впадинку и выпуклость. Он был воплощением грубой, животной силы. Влажные темные волосы были закинуты назад, обнажая высокий лоб и насмешливые, пылающие темным огнем глаза.
— Собираешься сбежать? — его голос был тихим, но он резал слух, как наточенный клинок.
Я почувствовала, как по спине пробежала судорога — смесь ярости и того самого, проклятого воспоминания. Мое тело предательски вспомнило его руки, его вес, его губы.
Я вдохнула пытаясь пройти, но он перегородил путь, уперелся ладонью в косяк.
— Отойди. Мне нужно.
— К кому? Тому ублюдку, что подарил тебе цветы? — его глаза сузились.
Он двинулся вперед, и я отступила, пока моя спина не уперлась в холодную стену коридора. Он прижал меня к ней, своим телом, своим теплом, своим запахом — душ, сигареты и чего-то неуловимо дикого, что сводило меня с ума с семнадцати лет.
— Прекрати, — мой голос дрогнул, и я возненавидела себя за эту слабость.
— Почему? — он прошептал прямо в губы, его дыхание смешалось с моим. — Ты же любишь это. Так же, как любишь ненавидеть меня. Это одно и то же для нас, и ты это знаешь.
Его рука скользнула под толстовку, и его горячие пальцы впились в мою талию. Я вздрогнула, и стон застрял в горле. Ненависть и желание сплелись в тугой, порочный узел где-то внизу живота.
— Я тебя ненавижу, — прошипела я, и это была самая чистая правда, которую я знала.
— Ври, — он прижался бедрами ко мне, и я почувствовала его возбуждение через слои ткани. Мое тело отозвалось предательским ответным импульсом. — Ври себе. Но не мне.
Он наклонился, и его губы обжигающе коснулись моей шеи. Сначала нежно, почти ласково. А потом... Потом его рот открылся, и я почувствовала, как его зубы сжимают мою кожу.
Больно. Унизительно. По-зверски.
Он впивался в меня, помечая, оставляя синяк, который будет кричать о нем всем, кто его увидит. И самое ужасное было в том, что часть меня... та самая, сломленная и больная... жаждала этого. Жаждала этой боли как доказательства его одержимости мной.
— Доволен? — мой голос прозвучал хрипло, когда он наконец отпустил мою кожу, оставив на ней горячее, пульсирующее пятно. — Пометил свою вещь?
Он отстранился, его глаза сияли темным триумфом.
И тогда я ударила его. Со всей силы, вложив в эту пощечину всю свою боль, всю ярость, всю неразделенную, изувеченную любовь. Звук был оглушительным в тишине коридора.
Он даже не пошатнулся. Он просто провел языком по внутренней стороне щеки, почувствовав вкус крови, и ухмыльнулся. Ухмыльнулся так, будто я только что сделала ему подарок.
— Беги, — прошептал он. — Беги, пока можешь. Но мы оба знаем, куда ты вернешься. Всегда возвращаешься.
Я оттолкнулась от стены и побежала вниз по лестнице, не оглядываясь. Но его смех, низкий и довольный, преследовал меня, как проклятие.
Я выбежала на улицу, и холодный осенний воздух обжег легкие, но не смог остудить пылающий след на шее и огонь стыда в груди. Его смех все еще звенел у меня в ушах. Я почти бежала, не разбирая дороги, пока не оказалась в шумном людском потоке в центре города.
Контраст был оглушительным. После давящей тишины его дома — гомон голосов, гул машин, яркие витрины. Я шла, машинально протискиваясь сквозь толпу, стараясь не думать.
Не думать о его руках. Не думать о его губах на своей коже. Не думать о том, что часть меня отозвалась на это животное обладание дрожью похоти.
Мне нужно было прийти в себя. Остановиться. Собрать в кучу все свои разбитые части, чтобы хоть как-то выглядеть нормально для Дамира и Мари.
Я свернула в первую попавшуюся сетевую кофейню. Запах молотых зерен и сладкой выпечки ударил в нос, заставляя на мгновение забыть о его душном, пропитанным теми ароматом доме.
— Двойной эспрессо, — бросила я баристу опуская взгляд, чтобы скрыть свое лицо. Я чувствовала себя грязной. Его метка на шее пылала под высоким воротом толстовки, словно раскаленное клеймо.
Я получила свой стаканчик и пристроилась у высокого столика у окна. Горячий, горький кофе обжег язык, но я почти не почувствовала боли. Я смотрела на улицу, на спешащих людей, и пыталась дышать ровно.
Он жил на отшибе, в своем роскошном, стерильном уединении, специально выбрав место вдали от суеты. А я сейчас была здесь, в самом сердце жизни, и все равно чувствовала себя в ловушке. Его тень была длиннее, чем я думала. Она настигала меня даже здесь.
Я допила кофе, сжав стаканчик так, что он затрещал. Пора было идти. Притворяться. Улыбаться. Быть той Риной, которой они меня знали — немного грустной, но собранной, строящей свою жизнь.
Я вышла на улицу и пошла к дому Дамира, засунув руки в карманы и подняв воротник повыше. Кофеин начал бодрить тело, но душу он не мог согреть. Там, внутри, оставался лед. Лед от его прикосновений и огонь от стыда, что я... что я до сих пор позволяю ему это делать. И что где-то в глубине, под всеми слоями ненависти, таилось сомнение — а что, если он прав?
Что, если это и есть единственная возможная для нас форма любви? Израненная, ядовитая, но неразрывная.
Я подошла к двухэтажному дому Дамира, утопающему в осенней листве. Воздух пах дымком и сыростью. Я достала ключ, который он дал мне на всякий случай, и вставила его в замок. Тишина.
Я вошла внутрь. В прихожей царил уютный полумрак, пахло корицей и свежим хлебом. Было непривычно тихо.
— Дамир? — тихо позвала я, снимая куртку.
В ответ из гостиной донесся веселый, знакомый лепет.
Мое сердце дрогнуло.
Я заглянула в дверной проем и застыла. Айден сидел посреди мягкого ковра, весь окруженный игрушечными машинками. Он что-то увлеченно рассказывал своему плюшевому жирафу, размахивая руками. Увидев меня, он замер на секунду, его большие голубые глаза широко раскрылись, а затем все его личико озарила такая беззубая, сияющая улыбка, что у меня внутри все перевернулось.
— Ри-ри! — радостно выкрикнул он, поднимая ручки.
Вся моя скованность, весь гнев и боль мгновенно испарились. Я забыла и о пылающей шее, и о тяжелом взгляде Кирана. Я присела на корточки, широко улыбаясь в ответ.
— Привет, мой хороший! — прошептала я, протягивая к нему руки.
Он тут же пополз ко мне с такой скоростью, что едва не перевернулся, и врезался в мои колени. Я подхватила его теплый, пахнущий молоком и детством комочек и подняла высоко в воздух. Он заливисто рассмеялся, его маленькие ручки обвили мою шею.
— Соскучилась по тебе, — прошептала я, зарываясь лицом в его мягкую макушку и закрывая глаза. Он что-то радостно лепетал мне на ухо, и его беззаботность была лучшим бальзамом для моей израненной души. На несколько часов этот малыш станет моим спасением. Моим щитом от всего мира.
Я опустила Айдена на ковер, и он тут же увлекся своей машинкой. Тишина в доме стала настораживать.
— Дамир? Мари? — тихо позвала я, направляясь к кухне.
Дверь была приоткрыта. И сначала я услышала звук. Глухой, ритмичный стук о дерево стола. И голоса. Не просто голоса — стоны, перемешанные с тяжелым дыханием.
Я замерла у двери и заглянула в щель. Картина, открывшаяся мне, заставила кровь прилить к щекам и одновременно сжала сердце ледяной рукой.
Мари сидела на краю кухонного стола. Ее одежда была сброшена на пол. Голова была запрокинута, длинные волосы рассыпались по полированной поверхности. Ее тело изгибалось в немом стоне. Дамир стоял перед ней, обнаженный по пояс, его мускулистая спина была напряжена.
Одна его рука была вплетена в волосы Мари, мягко, но властно оттягивая ее голову назад, обнажая длинную линию шеи, которую он покрывал жадными, мокрыми поцелуями. Другой рукой он держал ее поднятую ногу, обхватив ее за бедро, прижимая ее к себе, углубляя каждое проникновение.
— Боже, как ты прекрасна, — его голос был хриплым от страсти, он дышал ей в губы. — Я с ума схожу по тебе. Каждый раз, как в первый.
— Дамир... — ее голос был тонким, прерывающимся на каждом его толчке. — Сильнее... Пожалуйста...
Он послушался, его бедра заработали с новой, животной силой. Стол заскрипел. Он впился губами в ее шею, заглушая ее пронзительный стон.
— Скажи, чья ты, — потребовал он, его пальцы сжали ее бедро так, что на коже выступили белые отпечатки.
— Твоя! — выдохнула она, почти рыдая от наслаждения. — Всегда твоя! Только твоя!
Он выпрямился, его глаза, темные от желания, впились в ее лицо. Он замедлил движения, став почти невыносимо медленными и глубокими, растягивая ее удовольствие.
— Я люблю тебя, — прошептал он, и в этих простых словах была вся вселенная. — Больше жизни. Больше себя.
— Я знаю, — она обвила его шею руками, притягивая его к себе для долгого, влажного поцелуя. — Я тоже. Всегда.
Я отшатнулась, прижимая ладонь к колотящемуся сердцу. Во мне не было места осуждению. Только щемящее, болезненное восхищение. Это была не просто страсть. Это было поклонение. Это была любовь в ее самом чистом, самом животном и самом возвышенном проявлении.
То, о чем я когда-то могла только мечтать.
Я тихо отступила и вернулась в гостиную. Айден, ничего не подозревая, улыбался мне. Я подошла, взяла его на руки и прижала к себе, чувствуя, как по щеке скатывается предательская слеза. Их любовь была живым укором. Напоминанием о том, что где-то существует свет, даже если твой собственный мир погружен во тьму.
Мы с Айденом сидели на ковре, и я пыталась собрать пирамидку, пока он с восторгом ее ломал. Его звонкий смех наполнял комнату, и я понемногу начинала расслабляться.
Вдруг из коридора послышались шаги. В дверях гостиной появилась Мари. На ней была одна лишь просторная рубашка в клетку, явно принадлежавшая Дамиру. Рубашка доходила ей до колен, обнажая стройные ноги. Ее рыжие волосы были спутаны после страстных объятий, но это придавало ей лишь очаровательную, домашнюю небрежность. Ее губы были заметно поцелованы, пухлые и розовые, а на щеках играл легкий румянец.
Увидев меня, она сначала широко раскрыла глаза, а затем смущенно улыбнулась.
— Рина, прости, мы... мы тебя не услышали. — В ее голосе звучала легкая, счастливая вина.
— Я только что зашла, — соврала я, поднимаясь с ковра и стараясь улыбаться естественно. — Не беспокойся.
Мари подошла ко мне и тепло обняла. От нее пахло Дамиром, сексом и счастьем. Ее объятия были искренними и мягкими. Я, чуть выше ее ростом, на мгновение опустила голову, чувствуя острый укол зависти к их простому, человеческому теплу.
— Пойду, чай поставлю, — сказала она, отпуская меня и направляясь на кухню. Ее походка была легкой, почти порхающей.
И тут в гостиную вошел Дамир. Он был уже одет в простые джинсы и футболку, но его волосы тоже были слегка взъерошены. Увидев меня, он на секунду замер, а затем подошел, чтобы обнять меня. Его объятия были крепкими, но быстрыми, немного формальными.
— Привет, — сказал он, отступая на шаг и внимательно глядя на меня. Его взгляд был проницательным. — Все в порядке? Как ты?
— Все хорошо, — ответила я, опуская глаза. Между нами всегда висела эта легкая прохлада. Он знал о моих чувствах к Кирану в прошлом. Он отчаянно пытался оградить меня от него, предупреждал, что Киран — разрушитель. А я, юная и глупая, не слушала. И теперь наша связь, хоть и не разорвана окончательно, была отмечена этой старой обидой и невысказанным «я же тебя предупреждал».
Он не знал, конечно, до какой степени он был прав. Он думал, что я живу в общежитии, строю карьеру и давно выбросила Кирана из головы и из жизни. Если бы он только знал правду...
— Хорошо, что ты смогла прийти, — сказал он наконец, и в его голосе прозвучала неподдельная благодарность. — Мы тебе очень признательны.
— Пустяки, — я снова улыбнулась, на этот раз Айдену, который требовал внимания, дергая меня за штаны. — Мы и так отлично проводим время.
И пока Мари хлопотала на кухне, а Дамир наблюдал за нами, прислонившись к дверному косяку, я пыталась быть просто тетей Риной. Но внутри все сжималось от осознания пропасти между их миром и моим. Они были полны света и любви. А я принесла в их дом тень того ада, в котором жила. И самое страшное было то, что они даже не подозревали об этом.
Мари поставила на стол чашки с душистым чаем.
— Рина, садись, отдохни. А я покормлю этого непоседу, — она с улыбкой взяла Айдена на руки.
В доме было очень тепло. Я машинально сняла толстовку и повесила ее на спинку стула. На секунду я забыла обо всем.
Дамир сел напротив. Он протянул мне сахарницу, и его взгляд, теплый и благодарный, скользнул по мне. И вдруг застыл. Застыл на моей шее. Я увидела, как его глаза сузились, как дружелюбное выражение медленно сползает с его лица, сменяясь недоумением и легкой настороженностью.
— Рина, — его голос прозвучал спокойно, но с ноткой вопроса. — Это что? Похоже на синяк.
Сердце упало. Я инстинктивно потянулась к толстовке, пытаясь сохранить безразличное выражение лица.
— А, это... Поцарапалась, наверное. Ничего страшного.
Он не отвел взгляда. Его глаза, такие же темно-голубые, как у меня, изучали мое лицо с пристальным вниманием.
— Странная царапина. Очень... аккуратная.
В воздухе повисло неловкое молчание. Мари перестала кормить Айдена и смотрела на нас.
Дамир молчал еще несколько секунд. Он не выглядел убежденным. В его взгляде читалось сомнение, легкая тень подозрения. Он знал меня слишком хорошо. Знал, как я умею лгать, когда дело касалось Кирана.
Но потом он медленно кивнул, отводя взгляд к своей чашке.
В его голосе не было прежней теплоты. Была осторожность. Холодок. Он не стал давить, не стал устраивать сцену, но я почувствовала невидимую стену, которая выросла между нами в эти несколько секунд.
Он не поверил мне. Но решил не лезть.
Мари, почувствовав, что напряжение немного спало, снова принялась кормить Айдена, но ее взгляд иногда тревожно скользил по мне.
Мы допили чай в почти полном молчании. Дамир больше не задавал вопросов. Он шутил с Айденом, разговаривал с Мари, но та легкость, что была между нами до этого, исчезла. Он видел трещину. Чувствовал ложь. И хотя он не стал ее вскрывать, что-то между нами было безвозвратно испорчено.
Когда они ушли к врачу, оставив меня наедине с Айденом, я почувствовала не облегчение, а тяжесть. Я солгала своему брату. И он это понял. И теперь, даже в тишине их уютного дома, в обществе беззаботного малыша, я чувствовала себя чужой. Предательницей, принесшей в их светлый мир отголоски своего темного.
Тишина, опустившаяся в доме после ухода Дамира и Мари, была уже иной. Неуютной, а настороженной. Даже беззвучное осуждение брата витало в воздухе, смешиваясь с запахом чая и печенья.
Но у меня был Айден. Маленький, теплый спасательный круг.
Первое время мы играли. Он снова увлекся своими машинками, а я сидела рядом, пытаясь отогнать мрачные мысли, строя для него башни из кубиков, которые он с восторгом опять рушил. Его смех был чистым, безоблачным, и я жадно ловила каждый его звук, как утопающий — глоток воздуха.
Но постепенно его движения стали медленнее, глазки начали слипаться. Он зевнул, потер кулачками лицо и бессильно повалился на бок прямо на ковер, уткнувшись носом в плюшевого жирафа.
— Устал, солнышко? — прошептала я, сердце сжимаясь от нежности.
Я осторожно подняла его на руки. Он тяжело и доверчиво обвился вокруг меня, устроив голову у меня на плече. Его дыхание стало глубоким и ровным.
Я отнесла его в детскую. Комната была светлой и уютной, с обоями в виде звездочек и ночником-проектором в форме луны. Я уложила его в кроватку, укрыла мягким одеялом. Он пошевелился, что-то пробормотал во сне и снова затих, сжимая в ручке край одеяла.
Я постояла рядом несколько минут, глядя на его спящее личико. В этой тишине, в этом мире, созданном для него с такой любовью, мои собственные проблемы казались особенно уродливыми и чужими. Здесь царили покой и невинность. А я принесла сюда свою боль, свою ложь, свой грех.
Я на цыпочках вышла из комнаты, прикрыв дверь, и осталась одна в тихой гостиной. Теперь ничто не отвлекало меня от мыслей. От воспоминания о взгляде Дамира. От пылающего следа на шее. От тяжелого ожидания вечера, когда мне придется вернуться в свой настоящий дом — в ад, который я сама для себя выбрала.
Я осталась одна в гостиной. Тишина была оглушительной. Я подошла к большому окну и смотрела на пустынную осеннюю улицу. Листья, желтые и багряные, кружились в медленном, печальном танце. В их хаотичном полете было больше смысла, чем в моей жизни.
Мысли возвращались к Дамиру. К его взгляду, полному недоверия. Он всегда был моим защитником. Когда родители скандалили, он забирал меня в свою комнату и включал музыку погромче. Он был тем, кто вытирал мои слезы, когда я впервые поняла, что наша семья — это фикция. А теперь... теперь я сама отгородилась от него стеной лжи. Я выбрала сторону того, кого он считал монстром. И хуже всего было то, что в глубине души я знала — он прав.
Я провела пальцами по шее. Кожа под толстовкой все еще пылала. Это было не просто физическое ощущение. Это было напоминание о власти Кирана надо мной. О той токсичной, всепоглощающей связи, которую я не в силах разорвать.
Он был моим наркотиком. И я, как настоящий наркоман, возвращалась к нему снова и снова, даже зная, что он меня уничтожает.
Из детской донесся тихий звук. Я замерла, прислушиваясь. Айден что-то пробормотал во сне и затих. Это крошечное, беззащитное существо было сейчас единственным, что удерживало меня от полного погружения в отчаяние. Ради него я должна была держаться. Хотя бы до вечера.
Я вернулась на диван, свернулась калачиком и уставилась в стену. Время тянулось мучительно медленно. Каждая минута в этом тихом, любящем доме лишь подчеркивала контраст с тем, что ждало меня за его порогом. Здесь пахло счастьем и семьей. Там — болью и одержимостью.
Я закрыла глаза, пытаясь представить, что могла бы жить так всегда. В тишине и покое. Без криков, без ядовитых слов, без этого постоянного ощущения, что тебя вот-вот разорвут на части изнутри. Но эта картина была такой призрачной, такой недостижимой, что вызывала лишь горькую усмешку.
Мой телефон лежал рядом. Молчал. Киран не звонил. Он никогда не звонил. Он просто ждал, пока я сама вернусь, как загнанная собака к ногам хозяина. И самое ужасное было в том, что часть меня уже смирилась с этой участью. Другая часть — та, что только что смотрела на спящего Айдена, — отчаянно кричала внутри, умоляя найти в себе силы сбежать. Но эти крики тонули в привычном, леденящем душу безмолвии.
Я уснула, сидя на диване, и сон накатил мгновенно — тяжелый, как свинец. И я снова оказалась там. В том дне, который навсегда разделил мою жизнь на «до» и «после».
Мне было десять. Я стояла в дверях своей комнаты и смотрела, как мой брат, шестнадцатилетний Дамир, закидывает перекинутый через плечо рюкзак. Его лицо было бледным и решительным.
— Ты не можешь уйти! — всхлипывала я, цепляясь за его руку. — Не оставляй меня здесь одну! Они опять будут кричать!
Он не смотрел на меня. Его взгляд был устремлен куда-то вдаль, за стены этого проклятого дома.
— Мне нужно, Рин. Я больше не могу. Я сойду с ума.
— Я тоже не могу! — закричала я, и слезы текли по моему лицу ручьями. — Возьми меня с собой! Пожалуйста!
Он наконец посмотрел на меня, и в его глазах я увидела такую боль и беспомощность, что мне стало еще страшнее.
— Я не могу. У меня нет денег на нас обоих. Я... я скоро вернусь за тобой. Обещаю.
Это была ложь. Мы оба это знали. Он вырвал свою руку из моих пальцев и быстрыми шагами направился к выходу. Я осталась стоять на пороге, слушая, как хлопает входная дверь.
Он ушел. Мой брат, мой защитник, мой лучший друг. Он бросил меня.
Я плакала до тех пор, пока у меня не кончились силы. Я сидела на полу в прихожей, прижавшись лбом к холодной стене, и рыдала, пока голова не начала раскалываться от боли. В доме воцарилась зловещая тишина. Родители, выдохшись после очередного скандала, разошлись по своим комнатам. Я была совершенно одна.
И тут послышался тихий стук в окно моей комнаты. Сначала я испугалась. Потом, крадучись, подошла и раздвинула занавеску. За стеклом, в ночной темноте, стоял он. Киран. Ему было пятнадцать. Он был высоким и худым, с уже проступающей в чертах лица жесткостью. Он поманил меня пальцем.
Я, все еще дрожа от слез, открыла окно — мы жили на первом этаже. Он ловко перемахнул через подоконник и оказался в моей комнате.
— Что случилось? — спросил он тихо, его темные глаза внимательно изучали мое заплаканное лицо.
И я снова разрыдалась, рассказывая ему сквозь всхлипы, что Дамир ушел и оставил меня одну. Я говорила, что он меня ненавидит, что все меня бросают.
Киран не перебивал. Он слушал, а потом просто обнял меня. Его объятия были не такими, как у Дамира. Они были другими — более сильными, более... собственническими. Но в тот момент это было именно то, что мне было нужно.
— Не плачь, — прошептал он мне в волосы. — Он идиот. Я бы никогда тебя не бросил.
Потом он отпустил меня и полез в карман куртки.
— Я принес тебе кое-что. Держи.
Он протянул мне маленькую картонную коробочку. Я открыла ее. Внутри, на бархатной подушечке, лежали три маленькие заколки-невидимки. Но не простые. Каждая была в форме крошечной, изящной звездочки, усыпанной мелким блестящим стразом.
Я ахнула, забыв на секунду о своем горе. Они были самые красивые вещи, которые я когда-либо видела.
— Нравится? — спросил он, и в его голосе впервые прозвучала легкая, почти неуловимая улыбка.
Я могла только кивать, сжимая коробочку в ладони, как самый дорогой клад.
— Давай ляжем, — сказал он и потянул меня к кровати.
Мы легли, и он снова обнял меня. Он не говорил больше ни слова. Он просто лежал и гладил мои волосы, медленно, ритмично. Его рука была тяжелой и теплой. Его дыхание было ровным. И под этот тихий, успокаивающий ритм, под защитой его объятий, мое измученное горем тело наконец сдалось. Я уснула.
Резкий, требовательный плач разорвал тишину сна и тишину дома. Я вздрогнула и открыла глаза, на мгновение дезориентированная. Я была не в той детской, не в той жизни.
Плач повторился — звонкий, обиженный. Айден.
Я стряхнула с себя остатки тяжелого сна, этого призрака прошлого, и быстро поднялась с дивана. Сердце колотилось уже по другой причине. Я подошла к двери детской и приоткрыла ее.
Айден стоял в своей кроватке, держась за бортик, и плакал во все горло. Его личико было красным и мокрым от слез, а большие голубые глаза полны несправедливого страдания. Увидев меня, он протянул ручки, и его плач стал еще более жалобным.
— Тихо-тихо, солнышко, — прошептала я, подходя и поднимая его на руки. Он тут же прижался ко мне, всхлипывая. — Что случилось? Приснилось что-то? Или просто проснулся один?
Он не мог ответить, только уткнулся мокрым носиком мне в шею, и его маленькое тельце вздрагивало от остаточных рыданий. Я прижала его крепче, чувствуя его тепло и беспомощность. Он был таким хрупким. Таким зависимым.
Я покачала его на руках, напевая под нос обрывок какой-то детской песенки. Постепенно его плач стих, сменился тихими всхлипами, а потом и вовсе затих. Он лежал у меня на плече, тяжелый и успокоенный, его пальчики теребили воротник моей толстовки.
Я походила с ним по комнате, показывая на картинки со зверями на стене, на ночник-луну. Он внимательно смотрел, изредка что-то бормоча на своем тайном языке.
Этот момент — я, держащая на руках спящего ребенка в тихой, безопасной комнате, — был настолько далек от всего, что составляло мою реальность, что казался сном. Сном, в который я не хотела просыпаться.
Но скоро они вернутся. Дамир и Мари. И мне придется отдать им их сына. А самой вернуться туда, где некому будет утешить, если я проснусь среди ночи в слезах. Где единственные объятия будут полны не нежности, а ярости. Где единственный дар — не заколки-звездочки, а синяки на коже и раны на душе.
Я прижала Айдена еще крепче, как будто пытаясь впитать его чистоту, его беззащитность, чтобы хватило на долгую, темную ночь впереди.
Я еще держала на руках заснувшего Айдена, слушая его ровное дыхание, когда услышала щелчок ключа в замке. Они вернулись.
Первой в детскую заглянула Мари. Увидев нас, она широко улыбнулась, а ее глаза сияли каким-то особенным, сокровенным светом.
— Ой, прости, мы разбудили? — прошептала она.
Я покачала головой, осторожно укладывая Айдена обратно в кроватку.
— Нет, он уже спит. Вы как? Все хорошо?
— Больше чем хорошо, — Мари не смогла сдержать улыбки и схватила меня за руку, уводя из детской в гостиную. Дамир снимал куртку в прихожей, его взгляд был спокойным, но усталым.
— Рина, извини, что так поздно, — начал он. — Мы... задержались. После врача решили заскочить в ресторан. Спустить пар, так сказать.
— А еще... — Мари перебила его, ее голос дрожал от волнения. Она посмотрела на Дамира, тот кивнул, и лицо ее озарилось такой радостью, что стало светло в комнате. — У нас будет еще один малыш.
Слова повисли в воздухе, наполненные чистым, немыслимым счастьем. Я застыла на месте, а потом улыбка сама растянула мои губы.
— Мари! Дамир! Поздравляю! Это же чудесно! — я обняла Мари, а потом, немного неуверенно, — Дамира. Он похлопал меня по спине, и его объятия были крепкими, но быстрыми.
— Вот поэтому и задержались, — улыбнулся Дамир, но в его улыбке, обращенной ко мне, читалась какая-то задумчивость, легкая тень. Он смотрел на меня, и я знала, о чем он думает. О синяке. О Киранe. Но сегодня он решил отложить эти мысли. Сегодня был праздник.
— Такой повод обязательно нужно было отпраздновать! — искренне сказала я.
Мари все не отпускала мою руку.
— Рина, послушай, — начала она, и в ее голосе прозвучала та самая забота, что всегда была между нами — не такая глубокая, как с Дамиром, но теплая и искренняя. — Уже совсем стемнело. Ехать одной через весь город... Останься переночевать, пожалуйста. У нас свободная комната. Мы бы так хотели, чтобы ты побыла с нами подольше в такой день.
Я колебалась. Остаться здесь, в этом светлом, безопасном мире, когда там, в темноте, меня ждал мой личный ад? Это было бы предательством по отношению к... к кому? К Кирану? Но разве он заслуживал моей верности?
— Пожалуйста, — тихо добавил Дамир. Его взгляд был серьезным. В нем не было прежней холодности, но была какая-то тяжесть. Он хотел, чтобы я осталась. Не только ради безопасности. Может быть, чтобы присмотреть за мной. Или просто чтобы почувствовать, что семья снова вместе в такой важный день.
Их двойное приглашение, их искренние лица... Я не смогла отказать.
— Хорошо, — выдохнула я. — Останусь. Спасибо.
Мари радостно всплеснула руками.
— Отлично! Я сейчас постелю в гостевой! Иди, устраивайся поудобнее, ты наверняка устала.
Пока Мари хлопотала с бельем, Дамир налил нам по бокалу безалкогольного сидра — «за будущее пополнение», как сказал он. Мы сидели в гостиной, и атмосфера была теплой, почти семейной. Мари болтала без умолку о планах, о том, какого пола будет ребенок, о том, как Айден отреагирует. Я улыбалась, кивала, и часть меня таяла в этом тепле.
Но я видела, как Дамир временами поглядывает на меня. Его взгляд был не осуждающим, а... озабоченным. Он видел больше, чем показывал. Он чувствовал, что что-то не так. Но сегодня, ради Мари, ради этого праздника, он отложил свои вопросы. И в этой его снисходительности было что-то бесконечно грустное и щемящее.
Остаться здесь на ночь было одновременно спасением и пыткой. Спасением — потому что давало отсрочку. Пыткой — потому что напоминало, каким могло бы быть мое «нормальное», если бы я когда-то сделала другой выбор.
Гостевой номер пах свежестью, летним солнцем, пойманным и запертым в бельевом шкафу. Иронично. Я легла в прохладную постель, но сон не шел. Сон — это капитуляция. А я была на передовой своей собственной войны, даже здесь. Через тонкую стену доносились приглушенные звуки — сдержанный смех Дамира, тихий ответ Мари, скрип половицы. Их мир. Их уют. Их крепость, построенная на любви и взаимном доверии.
А моя крепость построена на битом стекле и ядовитых клятвах.
Я ворочалась, пока сердцебиение не успокоилось до монотонного, назойливого стука. Забылась тревожным, поверхностным сном, где тени были слишком длинными, а голоса — слишком знакомыми. Проснулась от сухости во рту и того щемящего чувства одиночества, которое накрывает среди ночи в чужом, счастливом доме. Я осторожно спустилась вниз, в темную гостиную, крадучись, как вор. Направляясь к кухне за водой — за ложным утешением.
И тут я увидела его. Через стеклянную дверь в сад, в слабом свете уличного фонаря, стоял Дамир. Он курил. Спиной ко мне, плечи были немного сгорблены, как будто под тяжестью невидимого груза. Мой брат. Тот, кто когда-то был всем моим миром.
Что его гложет? Новость о ребенке? Или... я?
Я замедлила шаг, а потом, сама не зная почему, толкнула дверь и вышла на холодный ночной воздух. Может быть, искала созвучия. Может быть, хотела доказать себе, что не одна в своей бессоннице.
Он обернулся, увидев меня, и на мгновение его лицо осталось незащищенным — усталым, озабоченным. Не мужем и отцом, а просто мальчишкой, каким я его помнила.
— Не спится? — его голос был хриплым от дыма. От яда.
— Воды хотела, — ответила я, обнимая себя за плечи. Осенняя ночь впивалась в кожу иголками. — А ты? Мари же просила бросить.
Он горько усмехнулся, затягиваясь.
— Просила. Давно. Не получается. Иногда... иногда нужно, чтобы руки были заняты.
Чем? Дымом? Или чем-то другим, что не дает смотреть в пустоту?
Я кивнула. Я понимала это слишком хорошо. Иногда нужно что-то, что затыкает дыру внутри, даже если это яд. Мой яд был другим. Живым. Дышащим. Ненавидящим.
Мы стояли в тишине. Потом он заговорил, не глядя на меня.
— Где-то неделю назад звонила мать. Говорит, ты ушла из дома. Что поругались сильно.
Я сглотнула. Ложь. Всегда ложь. Кругом ложь.
— Да. Надоели крики. Не могла больше слушать. Ушла.
— И живешь в общежитии, — он закончил за меня, и это был приговор. Он медленно повернулся ко мне. Его глаза в полумраке были темными, почти черными. Они изучали мое лицо, будто ища трещину. Он искал правду. Находил только синяки, видимые и нет. — Она сказала, что тебя забрал Киран. В тот же день.
Воздух застыл у меня в легких. Легкие отказались работать.
Так он знал. Все это время знал.
Как он догадался? По одному синяку? По взгляду? По тому, как я вздрагиваю при громких звуках? Он ведь помнит. Помнит, какой я была. И видит, какая я сейчас.
— Почему ты врешь мне, Рина? — его голос звучал не зло, а устало. Устало от этой игры, в которую я втянула нас обоих. — Почему у нас так? Мы же... мы брат и сестра. Что случилось?
Старая рана в груди дрогнула и сочилась кровью. Старая, детская обида, которую я годами носила в себе, как заноза.
— Наверное, с того момента, как ты ушел и бросил меня одну с ними, — прошептала я, и слова вырвались сами, острые и горькие, как ржавые гвозди.
Он вздрогнул, как от удара.
— Рина... я не мог...
— Знаю, — перебила я, уже сожалея. Но знать — не значит простить. Не значит забыть. — Я знаю, что ты не мог. Но это не значит, что мне не было больно.
Он молча сбросил с себя свою толстовку и накинул ее мне на плечи. Грубый трикотаж, теплый от его тела, запах табака, кофе и него. Простой жест. Братский. От него у меня сжалось горло. Когда он в последний раз заботился так?
— Ты живешь с ним, — констатировал он. — И это... это неправильно, Рина. Ты прекрасно знаешь какой он человек.
— Я сама принимаю решения, — пробормотала я, но слова повисли в воздухе бутафорскими, картонными.
— Живи здесь. С нами.
Соблазн. Такой сладкий и такой невозможный.
— Нет. Это ваш дом. Ваша семья. Я не буду врываться.
— Тогда я сниму тебе квартиру. Ближе к университету. Я буду платить.
Спасение. Протянутая рука. От которой я отворачиваюсь.
— Нет, Дамир. Спасибо. Но нет.
— Ты все еще работаешь в той кофейне? — Он все проверяет. Все складывает в голове, как пазл моего падения. — И этих денег хватает только на учебу?
Я не ответила. Что я могу сказать? Что живу по его милости? По его унизительной сделке?
— Я не понимаю тебя, — тихо сказал он. — И боюсь за тебя.
Я и сама себя не понимаю. И боюсь самой себя.
Я сняла его толстовку и протянула обратно. Ткань внезапно показалась невыносимо тяжелой.
— Спасибо. И... прости.
За что? За то, что он ушел тогда? Или за то, что я не могу уйти сейчас?
Я развернулась и зашла обратно в дом. Дверь закрылась с тихим щелчком, отрезая его, холод и этот шанс... Шанс на спасение, от которого я добровольно отказалась.
Я поднялась в свою комнату, легла в постель. Темнота сомкнулась вокруг.
Я справлюсь сама. Всегда справлялась.
Ложь. Самая горькая из всех. Потому что я не справлялась. Я просто... существовала. В этом аду, который выбрала сама. Отказавшись от руки брата, чтобы продолжать держаться за руку своего палача.
Утро наступило слишком быстро. Я проснулась от звуков жизни в доме — смеха Айдена, запаха кофе и яичницы. На минуту я позволила себе притвориться, что это мое обычное утро. Что я просыпаюсь в своем доме, в своей семье.
Я собралась, стараясь не думать о ночном разговоре. На завтрак вышла Мари, сияющая и отдохнувшая. Дамир был сдержан, но не холоден. Он спросил, как я спала, кивнул на мой ответ. Между нами висело невысказанное, но это было тихое, усталое перемирие, а не война.
Я обняла Айдена перед уходом, прижавшись к его мягкой макушке, пытаясь запомнить этот запах — детства, невинности, простого счастья. Он что-то радостно лопотал, не понимая, что тетя Рина уносит с собой кусочек его света, чтобы как-то пережить свою тьму.
— Приезжай еще, хорошо? — сказала Мари, обнимая меня на пороге. — В любой момент.
Дамир стоял чуть позади, его взгляд был тяжелым, но не осуждающим. Он просто кивнул.
— Береги себя.
Я вышла на улицу, дорога до университета прошла в тумане. Лекции пролетели мимо меня, как чужие фильмы. Я механически конспектировала, но мысли были там, в их теплом доме, и там, в холодном доме, куда мне предстояло вернуться.
После пар я пошла на работу. Здесь был мой порядок. Мои правила. Я переоделась в коричневый фартук и погрузилась в рутину: кофе, улыбки клиентам, составление букетов, аромат свежесрезанных стеблей и молотых зерен.
Лидия, как всегда, видя мое напряжение, не лезла с расспросами. Она просто дала мне самую кропотливую работу — разобрать партию новых, хрупких ранункулюсов. Я погрузила руки в прохладную воду, обрезала шипы с роз, подбирала сочетания оттенков для букета на юбилей. Физический труд, красота, которую я создавала своими руками, — это лечило.
Ненадолго.
День закончился. Я сняла фартук, попрощалась с Лидией и вышла на улицу. Сумерки уже сгущались, окрашивая город в синие и фиолетовые тона. Я шла домой медленно, оттягивая момент.
Дорога казалась короче, чем всегда. Вот он, дом. Темный, молчаливый, как всегда в его отсутствие. Я вошла внутрь. Тишина. Но не мирная. Давящая. Предгрозовая.
Я замерла на пороге, слушая оглушительный стук собственного сердца в ушах. Тишина была обманчивой, звенящей, как натянутая струна перед тем, как лопнуть. Я научилась ее бояться больше, чем криков.
Два дня. Сорок восемь часов свободы, когда мое дыхание было только моим. А теперь воздух в прихожей был густым и отравленным его присутствием. Щелчок замка прозвучал как приговор.
— Все равно услышит, — прошептала я себе, ступая босиком на холодный пол.
Тьма передо мной сдвинулась, ожила. Я врезалась в твердую, знакомую стену из мышц, и меня окутало волной тошнотворного тепла и дорогого виски.
— Какая же ты предсказуемая, принцесса.
Голос, низкий и намеренно томный, прокатился у меня над головой. Его пальцы впились в мои бока, не давая отступить ни на сантиметр.
— Пусти, — выдавила я, но он лишь притянул меня ближе, заставив почувствовать всю жесткую длину его тела.
— Пустить? После того как ты сбежала, не оставив даже записочки? — Его губы коснулись мочки моего уха, и я вздрогнула. — Нет, Рина. Теперь мы будем играть по моим правилам.
Я попыталась вырваться, но он был быстрее. Одной рукой он захватил мои запястья и завел за спину, а другой вцепился в волосы, мягко, но неумолимо откинув мою голову.
— Посмотри на меня, — приказал он, и в его голосе не было пьяной хрипоты, только холодная, сфокусированная ярость. — Когда ты поняла, что твое место здесь? Со мной?
— Мое место там, где я сама решаю, — прошипела я, глядя в его темные, пылающие глаза. — И это явно не здесь.
Он усмехнулся — медленно, опасно. Это была не та улыбка, что раньше заставляла мое сердце биться чаще. Это был оскал хищника.
— Ошибаешься. Именно здесь. И сейчас я тебе это докажу.
Не отпуская моих рук, он повел меня, пятясь, в сторону спальни. Его взгляд не отрывался от моего лица, изучая каждую эмоцию. Дверь отворилась от удара его плеча.
— Киран, не надо... — начала я, но он перебил меня, втолкнув в комнату.
— Не надо? — он отпустил мои волосы, и его пальцы скользнули под край моей футболки, коснувшись оголенной кожи живота. — Твое тело говорит иначе. Оно дрожит. От страха? Или от предвкушения?
— От отвращения, — солгала я, но предательский трепет под его пальцами выдал меня с головой.
— Врешь, — он прошептал, срывая с меня футболку одним резким движением. Холодный воздух и его горячий взгляд обожгли кожу одновременно. — Ты помнишь, каково это. Помнишь, как я касаюсь тебя. Как владею тобой.
Он отпустил мои запястья, но прежде чем я успела двинуться, его руки обхватили мою талию и швырнули меня на кровать. Я отскочила на матрас, но он был уже сверху, нависая, зажимая меня между своими бедрами.
— Два дня я не спал, Рина, — сказал он, расстегивая пряжку своего ремня. Звяканье металла прозвучало громко в тишине. — Два дня я представлял, как вот так прижму тебя к матрасу и заставлю забыть, что у тебя вообще была мысль сбежать.
Его колени раздвинули мои бедра, он прижался к самой чувствительной части моего тела, и сквозь тонкую ткань джинсов я ощутила его твердое, требовательное возбуждение. Мое дыхание перехватило.
— Я ненавижу тебя, — выдохнула я, но бедра мои сами собой приподнялись навстречу ему, искажая смысл слов.
— Знаю, — он наклонился, его губы в сантиметре от моих. — И это сводит меня с ума. Но ненавидь меня хоть до потери пульса, милая. Это не остановит меня.
— Но сейчас я хочу не просто наказать, — его голос стал гуще, в нем зазвучали нотки темного, обещающего удовольствия. — Я хочу насладиться. Каждой секундой. Каждым твоим вздохом. И я не позволю тебе сбежать.
Одной рукой продолжая прижимать мои бедра к матрасу, он потянулся к тумбочке. Я услышала знакомый, шелестящий звук разматывания веревки. Холодный ужас, острый и немедленный, сменил волну противоречивого возбуждения.
— Нет... Киран, не надо, — голос мой дрогнул, выдавая настоящую, животную панику, которую я уже не могла скрыть. — Пожалуйста.
— Пожалуйста? — он повторил, и в его тоне сквозила сладостная насмешка. — Теперь молишь? Слишком поздно, принцесса. Ты лишила себя права просить что-либо, когда сбежала. Теперь ты получаешь то, что заслужила.
Он захватил мое правое запястье, его пальцы сомкнулись стальным обручем. Веревка, грубая и прочная, коснулась кожи, и я вздрогнула. Он методично, без суеты, обмотал ее вокруг запястья, затягивая узел крепко, но не причиняя боли. Пока что. Потом потянул свободный конец к железному пруту в изголовье старой кровати и зафиксировал там.
— Видишь? — прошептал он, пока я, затаив дыхание, смотрела на свое привязанное запястье. — Ты уже не уйдешь. И это только начало.
Левая рука последовала за правой. Он перекинул веревку через спинку и притянул мое запястье, закрепляя его так, чтобы руки были разведены в стороны, а грудь вынужденно выгнулась навстречу ему. Поза полной уязвимости. Поза подчинения. Я дернулась, проверяя узлы, но они не поддались ни на миллиметр.
— Перестань бороться, — он провел ладонью по моему животу, и его прикосновение заставило все мышцы напрячься. — Ты только делаешь хуже. И для себя, и для меня. А когда я зол... — он наклонился, его губы коснулись моей ключицы, — Я не так внимателен к твоим хрупким чувствам.
Затем его рука снова исчезла из поля зрения. На этот раз он достал что-то мягкое, бархатистое. Шелковую повязку на глаза.
— А теперь... самое интересное, — его голос прозвучал прямо над моим лицом.
— Не надо, — я замотала головой, инстинктивно пытаясь избежать темноты, которая казалась теперь страшнее любого насилия. — Киран, я буду делать все, что ты скажешь. Смотри, я уже не сопротивляюсь. Только не...
— Тише, — он мягко, но неумолимо прижал мою голову к подушке. — Твои обещания ничего не стоят. Ты солгала, когда сбежала. Солжешь и сейчас. Но вот что не лжет... так это твое тело. А я хочу, чтобы оно сосредоточилось только на ощущениях. Только на том, что я с ним делаю. Без лишних... визуальных помех.
Он накинул повязку. Шелк лег на мои веки, и мир погрузился в густую, непроглядную бархатную тьму. Я замерла, слушая свое сердце, стучащее в ушах, и его дыхание где-то рядом. Страх был острым, почти вкусным на языке.
— Лучше, — его голос прозвучал тихо, удовлетворенно. — Теперь я вижу только то, что хочу. А ты... ты полностью в моей власти. Не знаешь, что будет дальше. Не знаешь, откуда прикоснется моя рука. Или губы.
Я вздрогнула, почувствовав, как его пальцы медленно скользят от живота вверх, к ребрам, к нижнему краю груди. Каждое прикосновение в темноте было огненным.
— Доверяешь ли ты мне, Рина? — спросил он, и его вопрос повис в темноте, абсурдный и чудовищный.
Ответом стал сдавленный, почти истеричный смешок, вырвавшийся у меня из груди.
— Ты связал меня. Ты ослепил меня. О каком доверии может идти речь?
Я услышала, как он медленно выдохнул. Потом ощутила тепло его тела совсем близко, и его губы коснулись моего лба. Этот поцелуй был нежным, почти отеческим, чудовищным контрастом на фоне всего происходящего.
— Вот потому и нужно учиться заново, — прошептал он, и его губы скользнули с моего лба на веко, поверх шелковой повязки. — Я научу тебя доверять мне. Даже в темноте. Даже когда ты не контролируешь ничего. Потому что моя забота... — его губы спустились к уголку моего рта, — Иногда выглядит именно так. Жестко. Неоспоримо. Но это все ради тебя. Чтобы ты больше никогда не думала, что тебе будет лучше без меня.
Он поцеловал меня. Медленно, глубоко, овладевая ртом в темноте так же абсолютно, как завладел моим телом. И в этой полной, слепой беспомощности, подчиняясь его губам и его воле, я с ужасом понимала, что часть меня — та самая, темная и разбитая — начинала верить каждому его слову.
Его губы оторвались от моих, оставив послевкусие виски и собственного безумия. Я слышала его дыхание — тяжелое, контролируемое — и шорох его движения, когда он отодвинулся, чтобы встать между моих коленей, все еще стиснутых в джинсах.
— Давай посмотрим, что скрывала от меня моя беглянка, — его голос звучал низко, с хищным любопытством.
Я почувствовала, как его пальцы нашли пуговицу на моих джинсах, ловко справились с ней, а затем — резкое, громкое шипение молнии, раскрывающейся на всю длину. Холодный воздух ворвался под ткань. Он захватил обеими руками пояс джинсов и трусиков и одним плавным, сильным движением стянул их с меня до самых колен, а потом, не церемонясь, и с ног. Ткань соскользнула на пол с мягким шуршанием.
На мгновение воцарилась тишина. Потом я услышала его тихий, растянутый смешок. В нем не было злости. Было что-то другое — насмешливое, почти умиленное, и от этого еще более унизительное.
— Розовые, — произнес он, и слово прозвучало как приговор. — Бархатистые, крошечные… розовые трусики. Какая же ты милая, Рина. Наивная. Думала, что если наденет что-то невинное, то и мир вокруг станет таким же? Что я стану таким же?
Его пальцы, все еще холодные от металла молнии, скользнули по внутренней поверхности моего бедра, заставив меня вздрогнуть и инстинктивно сомкнуть ноги.
— Нет нет, — он тут же мягко, но твердо остановил меня, уперев ладони в мои колени. — Они раздвинуты, когда я рядом. Запомни это раз и навсегда.
С непререкаемой силой он развел мои ноги шире, зафиксировав каждую своим коленом, придавив к матрасу. Я была полностью открыта ему. Воздух, прохладный и чужой, касался самой интимной, уязвимой части меня, и я бессильно сглотнула ком в горле, чувствуя, как жгучий румянец заливает все мое тело даже под повязкой.
— Вот так, — прошептал он, и в его голосе прозвучало глубокое, животное удовлетворение. — Вот так я хочу тебя видеть. Открытую. Доступную. Только для меня. Никаких розовых преград. Никаких мыслей о побеге.
Его большой палец, грубоватый, медленно провел по самой чувствительной коже, не касаясь самого центра, лишь очерчивая периметр владения.
— Два дня, — напомнил он, и палец закрутил медленный, исследующий круг. — Два дня эта прелесть была от меня закрыта. Два дня она, наверное, скучала. Скажи, скучала?
Я закусила губу, отказываясь отвечать, пытаясь найти хоть какую-то опору в этом море постыдных ощущений. Но он не требовал слов. Он требовал реакции.
Его палец нашел цель — маленький, уже набухший от страха и непрошенного возбуждения бугорок. Он прижался к нему, не двигаясь, просто создавая невыносимое, концентрированное давление.
— Я жду, — сказал он тихо. И начал двигать пальцем. Медленно. По кругу. С непреложной, развратной точностью.
Из моей груди вырвался стон — долгий, дрожащий, предательский. Голос сдался раньше разума. Мое тело выгнулось навстречу его прикосновению, полностью игнорируя унижение и страх.
— Вот он, правдивый язык, — с торжеством прошептал он, и я услышала, как он наклоняется ближе. Его дыхание, горячее и влажное, обожгло ту же самую кожу, что ласкал его палец. — Твое тело всегда будет говорить со мной начистоту, Рина. Всегда. И сейчас оно кричит, что принадлежит мне. Что ждало этого.
Его палец замер, оставляя на коже пульсирующее, пустое пятно ожидания. В тишине, нарушаемой только моим прерывистым дыханием, я услышала новый звук — сдержанный, влажный щелчок его языка о нёбо.
— Не могу больше ждать, — его голос прозвучал хрипло, почти с извиняющейся интонацией, которая тут же была сметена волной голода. — Два дня — это слишком долго, чтобы просто смотреть.
Я вздрогнула, почувствовав, как его руки скользнули под мои колени, приподнимая и сгибая мои ноги. Он устроился между ними глубже, и тепло его тела стало осязаемым, плотным, как второе одеяло. А потом его голова опустилась.
Первым было дыхание. Горячий, влажный выдох прямо на мою оголенную, сверхчувствительную плоть. Каждый нервный рецептор взвыл. Я вжалась в матрас, пытаясь отстраниться, но его ладони на обратной стороне моих бедер удерживали меня на месте с непоколебимой силой.
— К-Киран... — мое предупреждение сорвалось на жалкий, задыхающийся шепот.
Он не ответил. Вместо этого его губы, мягкие и в то же время требовательные, коснулись внутренней поверхности бедра, чуть ниже того места, где пульсировало желание. Это был медленный, открытый поцелуй. Потом еще один, чуть ближе. И еще. Он вырисовывал губами неспешный, мучительный путь к центру, раз за разом заставляя мой живот сжиматься в болезненно-сладком ожидании.
— Ты пахнешь... раем, — пробормотал он, его слова гудели прямо на моей коже, порождая мурашки. — И страхом. И мной. Это самый лучший запах в мире.
И он наконец коснулся того самого места. Не сразу, не грубо. Сначала плотью языка, широким, медленным движением снизу вверх, собирая влагу, которую мое тело выдавало вопреки всему. Я закричала. Коротко, резко, закусив потом губу, чтобы заглушить следующий стон. Это было слишком. Слишком интенсивно. Слишком интимно. В темноте, будучи связанной, это чувство лишало последних остатков какой-либо защиты.
— Да, вот так, — он прошептал, и его губы обхватили меня, уже не целуя, а втягивая, а его язык начал работать — быстрые, виртуозные круговые движения вокруг клитора, перемежающиеся с долгими, глубокими проникновениями внутрь.
Мир перевернулся с ног на голову. Ненависть, страх, гнев — все это растворилось в наркотическом вихре ощущений, которые он вызывал. Мои бедра дергались, пытаясь прижать его лицо ближе, клянча пощады, которую он не собирался давать. Я стонала, уже не пытаясь сдерживаться, моя голова металась по подушке, шелковая повязка намокла от пота и слез.
— Скажи чья ты Рина? — его вопрос, горячий и влажный, прозвучал прямо на моей плоти, в перерыве между движениями языка.
Я не могла ответить. Я могла только стонать.
— Рина. — Его голос прозвучал как хлыст, заставив вздрогнуть. — Чья?
Он снова взялся за работу, и на этот раз его прием был безжалостным. Он сосредоточился исключительно на том самом чувствительном узле, лаская его кончиком языка с такой скоростью и точностью, что у меня перехватило дыхание. Волна поднялась из самой глубины живота, огромная, неумолимая.
— Твоя! — вырвалось у меня на крике, в котором смешались боль, стыд и непобедимое наслаждение. — Твоя, Киран, Боже, твоя!
И я кончила. С громким, срывающимся воплем, выгибаясь всем телом, чувствуя, как судороги наслаждения сотрясают меня, пока его язык и губы безжалостно продолжали свое дело, вытягивая из меня каждую последнюю каплю, пока я не рухнула на матрас, разбитая, опустошенная и все еще привязанная.
Он медленно отпустил меня, его губы скользнули вверх по моему животу, оставляя влажный след. Я чувствовала его вес, когда он снова поднялся надо мной.
— Хорошая девочка, — прошептал он, его губы коснулись моего пупка. — Но это был только первый урок. Только начало того, как я напомню тебе, кому ты принадлежишь. До последней клетки.
Я лежала, вся в огне, в поту, в дрожи от только что пережитого оргазма. Сознание медленно возвращалось, а с ним и унизительное осознание своей полной капитуляции. Он выиграл этот раунд. Я сдалась, крикнула то, что он хотел услышать. Теперь, наверное, последует главное наказание. Он займет свое место между моих все еще разведенных бедер и трахнет меня с той же безжалостной эффективностью, с какой только что лишил рассудка.
Я слышала, как он встает с кровати, его шаги удаляются. Секунда паники: он уходит? Но нет, послышался звук открывающегося ящика, лязг металла. Моё сердце упало. Что-то хуже, чем просто он сам?
Его шаги вернулись. Я почувствовала, как матрас прогнулся под его весом, когда он снова устроился у моих ног. Но его прикосновение было другим. В пальцах чувствовалась холодная, инертная твердость. Металл.
— Ты думаешь, я просто воспользуюсь твоим текущим состоянием? — его голос прозвучал тихо, задумчиво, пока его пальцы с холодным металлическим предметом в руке скользили по внутренней стороне моего бедра. — Вломился бы в тебя, пока ты вся влажная и покорная? Это было бы слишком просто, Рина. Слишком... обыденно. После твоего побега ты заслужила нечто большее. Ритуал. Перезагрузку.
Его слова леденящие кровь. Что он задумал?
— Наш первый раз после твоего возвращения должен быть другим, — продолжал он, и его голос приобрел ритуальную, почти учительскую интонацию. — Он должен выжечь из тебя саму мысль о побеге. Не просто проникновением. А... осознанием. Границ. Моей власти. Твоей боли. И того, как тесно они сплетены с удовольствием.
Металлический предмет коснулся самой чувствительной части меня, все еще пульсирующей от недавнего экстаза. Это было лезвие? Нет, слишком тупое... Зажим?
— Это зажимы, милая, — прошептал он, как будто читая мои мысли. — С хрустальными бусинами. Розовыми, чтобы подходили к твоим милым трусикам. Но функция у них не декоративная.
Прежде чем я успела что-то понять или попросить, я почувствовала, как холодные губки металла сомкнулись на одной, а затем и на второй нежной, набухшей от возбуждения груди. Сначала было просто холодно и странно. Потом он что-то провернул, и давление начало нарастать.
— Больно, — я дернулась, но веревки удержали на месте. Боль была острой, чистой, сфокусированной. И... шокирующе яркой.
— Тише, — он успокоил, его пальцы гладили мой живот, пока зажимы сжимались все туже. — Это только начало. Боль — это просто сообщение. Язык, на котором твое тело будет учиться слушаться.
Боль нарастала, становясь жгучей, невыносимой. Слезы снова навернулись на глаза под повязкой. Я застонала, пытаясь отстраниться от этого ощущения.
— Сейчас... сейчас я добавлю контраста, — сказал он, и его голос стал густым от предвкушения.
И он снова опустил голову. Но на этот раз его цель была не между моих ног. Его горячий, влажный рот обхватил один из зажатых сосков, а язык принялся лихорадочно ласкать чувствительную кожу прямо под холодным металлом.
Эффект был сокрушительным. Острая, режущая боль от зажима и нежный, сладкий жар его рта и языка слились в одно неразделимое, взрывное ощущение. Вскрик превратился в протяжный, хриплый стон. Моё тело взметнулось, не в попытке убежать, а наоборот, впиваясь в это противоречивое мучение. Нервная система взбунтовалась, не понимая, как реагировать — страдать или наслаждаться. В результате она выбрала что-то третье, дикое и всепоглощающее.
— Видишь? — он оторвался, чтобы прошептать, его дыхание обжигало мокрую кожу. — Боль усиливает чувствительность. А чувствительность... — его рука скользнула между моих ног, два пальца легко, без сопротивления, вошли в меня, и я закричала от нового витка переполнения, — Превращает удовольствие в нечто невыносимое. В экстаз. Это и есть наказание, Рина. Я не лишаю тебя наслаждения. Я довожу его до такой степени, где оно становится пыткой. Где ты не сможешь отличить агонию от блаженства. И где ты поймешь, что только я могу дать тебе и то, и другое.
Он начал двигать пальцами внутри меня, в точном, безжалостном ритме, в то время как его зубы легонько задевали второй зажим. Боль и наслаждение слились в спираль, уносящую меня в черную, бархатную бездну. Я плакала, стонала, молила, но уже не зная, о чем прошу — чтобы он остановил эту боль или чтобы никогда не прекращал это безумное, разрушительное наслаждение.
Он был прав. Это было другим. Это было не просто обладание. Это было перекраивание самой моей сути, смешивание страха и похоти в один ядовитый, аддиктивный эликсир. И в самой гуще этой мучительной бури, связанная и ослепленная, я с ужасом осознавала, что часть меня... начинает любить этот вкус.
Я тонула. В вихре из боли и наслаждения, где граница между ними стерлась навсегда. Его пальцы внутри меня были единственной точкой отсчета в этом темном, хаотическом море. Он вынул их, и я издала жалобный звук протеста, потеряв даже эту опору. Но он не оставил меня в пустоте.
Я услышала новый звук — тихий, почти шелестящий удар по коже. Потом еще один. Легкий. Едва ощутимый. Потом третий — чуть сильнее. И только с четвертого удара, когда по моему внутреннему бедру, совсем близко к самому чувствительному месту, растеклось резкое, точечное жжение, я поняла.
Плеть. Не большая, не грубая. Тонкая, гибкая. Может быть, даже шелковая. Но от этого не менее безжалостная в его руках.
— Два дня, — его голос прозвучал как метроном, отмеряющий удары. Шлепок. Жгучая полоса на другом бедре. — Сорок восемь часов. — Шлепок, ниже, почти у самой промежности. Я взвыла, пытаясь сомкнуть ноги, но его колено надежно удерживало их разведенными. — Тысяча сто пятьдесят две минуты, когда я не знал, где ты. Когда не мог этого сделать.
Шлепок. На этот раз удар пришелся прямо на мокрую, распухшую плоть, которую он только что ласкал языком. Боль была ослепительной, острой, как удар током. И в ту же миллисекунду, прежде чем я успела вскрикнуть от чистой агонии, по моему телу разлилась волна такого интенсивного, низменного удовольствия, что у меня перехватило дыхание. Это было извращенно. Немыслимо.
— Ч-что... что ты делаешь? — выдохнула я, и мой голос был полон не только страха, но и дикого, неприкрытого изумления.
— Учу, — ответил он просто, и в его голосе не было злости, только сосредоточенная, почти научная убежденность. Шлепок. Удар пришелся на внутреннюю поверхность бедра, рядом с пульсирующей веной. И снова — вспышка боли, мгновенно трансформирующаяся в глубокую, разливающуюся теплоту внизу живота. — Учу твою кожу, твои нервы, твое самое потаенное место — откликаться на меня. На боль, которую даю я. Потому что это моя боль. И она для тебя — высшая форма ласки.
Он сменил тактику. Удары прекратились. Вместо этого я почувствовала, как кончик плети, прохладный и гладкий, заскользил по тем же самым полоскам жжения, которые он только что оставил. Потом — между моих ног, легонько, дразняще касаясь клитора, заставляя меня вздрагивать и стонать уже от одного этого.
— Видишь? — он прошептал, и плеть слегка надавила, вызывая приступ сладкой, ноющей боли. — Ты уже мокрая снова. От этого. От моих уроков. Твое тело понимает быстрее твоего разума. Оно знает, что эта боль... это мое внимание. Самое пристальное, какое только может быть.
Он отложил плеть. Его руки снова нашли мои груди, зажатые в холодных тисках. Он сжал их, и новая, острая волна боли заставила меня выгнуться. А потом его рот был на моем, поцелуй был таким же требовательным и властным, как и все остальное. Я отвечала ему, вкушая на своих губах соль своих слез и металлический привкус собственного подчинения.
Его поцелуй был концом и началом. Когда он оторвался, я осталась лежать, привязанная и ослепленная, с грудью, пылающей от зажимов, и кожей, горящей от ударов плети. Но его внимание сместилось. Я услышала, как он встает с кровати, шаги удаляются к двери. На секунду мне показалось, что он уходит. Паника, острая и леденящая, сжала горло.
Но он вернулся. Его шаги были медленными, намеренными. В руках он что-то нес. Я услышала мягкий стук, будто что-то резиновое или силиконовое, о дерево тумбочки.
— Ты учишься быстро, — произнес он, его голос был низким и задумчивым. Его пальцы снова коснулись моего тела, но уже не били и не щипали. Они поглаживали горячую кожу на внутренней стороне бедер, прямо рядом с самыми чувствительными местами. — Твоя кожа горит. И под зажимами… они пульсируют, да? Каждый удар сердца отдается там огненной болью. И это прекрасно.
Его рука скользнула между моих ног. Но это не было проникновением. Его ладонь легла на лобок, тяжелая и горячая, создавая давящее, успокаивающее тепло, контрастирующее с жжением от плети.
— Расслабься, — прошептал он. — Сейчас будет… интенсивно. Но не так, как ты думаешь.
Я почувствовала, как он берет в руку тот предмет со стола. Он был гладким, прохладным. И… вибрирующим. Тихое, настойчивое жужжание наполнило комнату, и мой живот сжался в предчувствии.
— Это не для того, чтобы тебя трахнуть, Рина, — сказал он, и его голос был так близко к моему уху. — Это для того, чтобы ты поняла, что удовольствие — это тоже моя воля. И я решаю, как, когда и где ты его получишь.
Вибратор коснулся кожи — не там, где я ожидала. Он провел им по красным полосам на моих бедрах, и жужжание смешалось с болью, создавая странное, электризующее покалывание. Я вздохнула, и звук вышел сдавленным. Потом он переместил его выше. К одному из зажимов на груди.
Когда вибрирующий наконечник коснулся холодного металла и хрустальной бусины, я закричала. Боль от сдавленного соска под ударами вибраций была неописуемой — острой, пронзительной, и в то же время где-то в глубине, в самом низу живота, отзывалась ответной волной тепла. Это была пытка. Это было наслаждение. Это было что-то третье, для чего у меня не было названия.
— Нравится? — спросил он, его голос был полон мрачного любопытства. Он прижал вибратор сильнее, заставив бусину дребезжать, а боль — растекаться по всей груди жгучими молниями.
— Н-нет… — выдавила я, но мое бедро подернулось, предательски приподнимаясь навстречу источнику этой муки.
— Врешь, — просто сказал он и переместил вибратор ко второму зажиму.
Эффект повторился, и я снова вскрикнула, уже не в силах сдерживать звуки. Он играл на моем теле, как на инструменте, извлекая из него ноты боли, которые резонировали где-то в самой глубине, рождая нечто похожее на извращенное блаженство.
Потом он убрал вибратор. Жужжание стихло. Я лежала, тяжело дыша, вся в огне. Но он не был закончен.
Я почувствовала, как его пальцы, смазанные чем-то прохладным и скользким, снова коснулись меня между ног. Но не для ласки. Они осторожно, но настойчиво раздвинули малые половые губы, обнажая самый чувствительный, набухший бугорок. Воздух коснулся его, и я вздрогнула от этого невероятно интимного, уязвимого ощущения.
— Вот она, — прошептал он с благоговейным ужасом. — Вся твоя суть. Вся твоя правда. Распухшая от боли, которую я причинил. Готовая. Но я не дам тебе облегчения. Не сейчас.
И я услышала новый звук. Мягкий щелчок, а потом тихое, угрожающее шипение. Что-то очень холодное коснулось моего обнаженного клитора.
— Это ментоловое масло, — объяснил он, пока ледяной огонь начал растекаться, обжигая и охлаждая одновременно. — Оно усилит каждое ощущение в тысячу раз. И сейчас… я коснусь тебя снова. Только кончиком. Только раз.
Он был прав. Когда вибратор, все еще холодный от масла и жужжащий на самой низкой, глубокой частоте, коснулся той самой точки, мир взорвался в белом свете даже за повязкой. Это не было оргазмом. Это был сбой системы. Взрыв чистого, нефильтрованного сенсорного перегруза, в котором невозможно было отделить агонию от экстаза. Я закричала, мое тело взметнулось, натягивая веревки, мышцы свело судорогой абсолютного, неконтролируемого наслаждения-мучения. Это длилось вечность и мгновение одновременно.
Когда он убрал вибратор, я рухнула на матрас, беззвучно рыдая, трясясь, чувствуя, как жгучий холод и эхо вибраций все еще пульсирует в каждой клетке.
Он наклонился, его губы коснулись моего влажного от слез и пота виска.
— Вот что значит быть моей, Рина, — прошептал он, и в его голосе звучала усталая, бесконечная нежность. — Это значит, что даже твое величайшее удовольствие рождается из твоей же боли. Из моей воли. Я не трахаю тебя. Я перестраиваю. Нейрон за нейроном. И ты будешь благодарна за каждый миг этой пытки. Потому что без нее… ты будешь чувствовать лишь пустоту.
Тишина, которая воцарилась после взрыва ощущений, была густой и звенящей. Я лежала, привязанная, все еще дрожа внутренней дрожью, пока жгучий холод ментола медленно таял, сменяясь глубоким, ноющим жаром.
Я слышала его шаги, чувствовала, как матрас прогнулся под его весом, когда он снова устроился рядом. Его пальцы, на удивление нежные, коснулись металлических зажимов на моей груди. Боль, привычная и острая, вспыхнула с новой силой при прикосновении.
— Тссс, — прошептал он, и я услышала тихий щелчок. Давление на одном соске ослабло, и холодный металл отвалился, оставив после себя лишь пульсирующую, растравленную огнем боль. Я вздохнула, и этот вздох превратился в стон.
Но вместо новой боли пришло нечто иное. Его губы, мягкие и теплые, обхватили освобожденный сосок. Нежно. Почти с благоговением. Его язык, горячий и влажный, принялся ласкать воспаленную кожу, медленными, круговыми движениями, смывая боль теплом и влагой. Это было... невыносимо нежно. После всего, что было, эта ласка казалась почти божественной. Слезы снова навернулись на мои глаза под повязкой, но теперь они были другого свойства — от внезапного, непонятного облегчения.
Он проделал то же самое со вторым зажимом. Щелчок, освобождение, волна боли, а следом — ласка его рта, заботливая и исцеляющая. Он словно высасывал из моей кожи всю жестокость, которую сам же в нее вложил.
— Хорошая девочка, — прошептал он, отрываясь, его губы были влажными. — Ты все выдержала. Выдержала для меня.
Затем его пальцы дотянулись до узлов на моих запястьях. Я замерла, не веря. Он медленно, не спеша, начал развязывать веревку на правой руке. Волокна скрипели, ослабевая. И вот одна рука свободна. Онемевшая, покалывающая, но свободная. Потом вторая. Я медленно, с трудом согнула локти, прижав руки к груди, к той самой коже, которую он только что ласкал.
Он не торопился. Не говорил ни слова. Просто наблюдал, давая мне время осознать возвращение контроля над частью моего тела.
И тогда я сорвалась.
Внезапная, яростная свобода в руках, контраст между пережитым унижением и этой нежностью — все это смешалось в котле бешеной, неконтролируемой ярости. С криком, больше похожим на рык, я рванулась, срывая с глаз шелковую повязку. Тусклый свет ударил в глаза, но я уже не обращала внимания.
— Ублюдок! — закричала я, с силой отталкивая его от себя и приподнимаясь на коленях на кровати. Свободной рукой я ударила его по плечу, потом по груди. Удары были слабыми, беспомощными, но полными всей накопленной ненависти и боли. — Как ты смеешь! Как ты СМЕЕШЬ делать со мной это! Связывать! Бить! ЭТО... ЭТО ИЗДЕВАТЕЛЬСТВО!
Слезы текли по моему лицу ручьями, истерика подступала к горлу. Я била его снова и снова, а он просто сидел, принимая эти жалкие удары, его лицо было серьезным, глаза — темными и непроницаемыми.
— Я тебя ненавижу! Понимаешь? НЕНАВИЖУ! Я никогда не прощу! Никогда! Ты...
Мои слова захлебнулись. Потому что он двинулся.
Быстро, как змея. Без усилия. Он не стал отбиваться. Он просто схватил меня за запястья, поймав мои бьющееся руки в воздухе, и потянул к себе. И прежде чем я успела вдохнуть для нового крика, его губы нашли мои.
Это был не просто поцелуй. Это была плотина. Абсолютная, непререкаемая тишина, наложенная на мой крик. Его губы были твердыми, властными, но не жестокими. Они просто... запечатали меня. Забрали мой гнев, мои слова, мой воздух и превратили их во что-то иное.
Я сопротивлялась секунду, пытаясь вырваться, кусая его губы. Но он не отступал. Его руки держали мои запястья, его тело излучало не силу, а... спокойную, неумолимую уверенность. И постепенно, против моей воли, ярость начала утекать из меня. Слезы текли по щекам, но я перестала вырываться. Мое тело, еще минуту назад напряженное в ярости, обмякло. Поцелуй смягчился. Из битвы он превратился во что-то глубокое, влажное, бесконечно утомительное.
Когда он наконец отпустил мои губы, я не смогла отдернуться. Я просто опустила голову ему на плечо, вся трясясь от рыданий, которые теперь были тихими, бессильными.
— Знаю, — прошептал он мне в волосы, его рука медленно гладила мою спину. — Знаю, что ненавидишь. И знаю, что это единственное, что удерживает тебя здесь. Со мной. И я принимаю это. Принимаю всю твою ненависть, Рина. Она тоже моя.
Я всхлипывала ему в плечо, чувствуя, как пьяный жар его кожи смешивается с моим холодным потом. Его уверенность, его тихие слова были как наркотик, усыпляющий ярость. Но только на мгновение. Потому что я снова почувствовала запах виски, тяжелый и сладкий, в его дыхании, на его одежде. Это напомнило мне все. Не его «заботу», а пьяную хватку в темноте, холод металла и безраздельный ужас.
Я отдернулась, как от ожога, вырвав руки из его ослабевшей хватки.
— Не трогай меня, — мой голос прозвучал хрипло, но твердо. Слезы все еще текли, но в них теперь горел огонь. — Ты пьян. Ты одурманен. Ты не имеешь права… после всего этого… говорить такие вещи!
Я снова ударила его. На этот раз ладонью по лицу. Звук был глухим, негромким. Его голова лишь слегка отклонилась в сторону. На его щеке заалел красный след. Он медленно перевел на меня взгляд. В его глазах не было ни злости, ни удивления. Была лишь усталая, пьяная ясность, страшнее любой ярости.
— Имею, — ответил он просто. Его слова были чуть замедленными, но каждый звук падал с весом гири. — Потому что я твой. А ты — моя. И в пьяном угаре, и в трезвой ярости. Это не меняется.
— Меняется ВСЕ! — закричала я, отползая от него к изголовью, прижимаясь спиной к холодной стене. Я чувствовала себя диким, загнанным зверем. — Ты перешел все границы! Ты…
— Границы? — Он усмехнулся, тяжело поднялся с кровати, покачиваясь, и сделал шаг ко мне. — Границы ты стерла сама, когда сбежала. Теперь их устанавливаю я. И сегодняшняя граница — вот эта комната. Эта кровать.
Он наклонился, упираясь руками в матрас по обе стороны от меня, загораживая путь к бегству. Его лицо было близко.
— Ты останешься здесь. Спать. Со мной.
— Я лучше на полу лягу! В прихожей! — выплюнула я, пытаясь оттолкнуть его, но его тело было неподвижным, как скала.
— Нет, — он покачал головой, и капля пота с его лба упала мне на руку. — Ты будешь здесь. Рядом. Чтобы, когда я проснусь, первое, что я увидел и почувствовал, — это ты. Чтобы у тебя не было даже шанса снова исчезнуть в темноте.
Сердце колотилось так, будто рвалось из груди. Его слова, пьяные и тихие, висели в воздухе отравленным туманом. Установлю я. Останешься. Со мной. Каждое слово — новый замок на невидимых цепях.
Нет. Нет-нет-нет.
Адреналин, горький и острый, смыл последние следы оцепенения. Я рванулась, не в сторону от него — а мимо него, через него, к тумбочке. Моя свободная рука нащупала холодное стекло. Бутылка виски, полупустая, тяжелая, идеальное оружие отчаяния.
Я схватила ее за горлышко и отпрыгнула назад, к краю кровати, прижимая хрустальную тяжесть к груди, как щит.
— Не подходи! — мой голос сорвался на визгливый шепот. — Не смей подходить!
Киран выпрямился. Он смотрел на бутылку в моих руках, потом на мое лицо. В его взгляде промелькнуло что-то — не страх, а холодное, безразличное понимание. Как будто он видел этот сценарий уже тысячу раз.
— Рина, — его голос был низким, предостерегающим. Он сделал шаг вперед.
— Я сказала, НЕТ! — Я замахнулась бутылкой, целиком в ее холодный, угрожающий вес. — Тронешь меня — получишь по голове. Клянусь.
Он замер. Но не от угрозы. Казалось, его тело на миг дрогнуло от усталости, от виски, от всего этого ада. Он провел рукой по лицу, стирая пот и, возможно, след моей пощечины.
— Ты думаешь, это что-то изменит? — спросил он, и в его тоне снова появилась та бесконечная, изматывающая убежденность. — Ты можешь разбить эту бутылку. Можешь попытаться разбить мне голову. А потом что? Ты все равно уснешь. А когда проснешься — будешь здесь. Рядом со мной.
— Я уйду, — прошипела я, пятясь к двери. — Сейчас же уйду.
— И куда? — Он не двинулся с места, только следил за мной темным, неотрывным взглядом. — Двери заперты. Сигнализация включена. Окна… ты сама знаешь про окна. Это все еще моя крепость, Рина. И ты в ней — мой пленник. Или гостья. Решай сама. Но кровать твоя — здесь.
Каждое слово било по мне, как молот. Он был прав. Бежать было некуда. Но оставаться здесь, поддаться, лечь рядом с ним после всего… это было хуже любой тюрьмы.
— Я лягу в ванной, — выдавила я, чувствуя, как слезы снова подступают от бессилия. — На полу. В гардеробной. Где угодно.
— Нет, — он покачал головой, и это было похоже на приговор. — Ты будешь здесь. Потому что я так сказал. Потому что я должен быть уверен. Потому что… — он запнулся, и впервые за весь вечер в его голосе прозвучал слом, настоящий, глубокий. — Потому что я не переживу еще одной ночи, проснувшись в пустоте.
Но я уже не слушала. Его слабость, настоящая или мнимая, уже не трогала. Бутылка в моей руке была единственной реальностью. Я повернулась и выбежала из спальни, в темноту холла. Холодный паркет обжигал босые ступни.
— Рина! — его голос грозно прокатился за мной, но шагов не последовало. Он не побежал. Он знал, что мне некуда деться.
Я дошла до гостиной, до большого дивана, упала на него, прижав бутылку к себе. Сердце выстукивало безумный ритм. Из спальни доносилась тишина. Густая, давящая. Он ждал.
Я просидела так, кажется, часами. Прислушиваясь к каждому звуку. Стекло бутылки стало теплым от моего тела. Виски внутри плескалось, глухо поблескивая в свете уличных фонарей из окна. Потом я услышала шаги. Тяжелые, неторопливые.
Хватит, мое тело больше не выдержит такого издевательства.
Я не выдержу.
Пожалуйста...
СПАСИБО за то, что вы здесь, за то, что читаете и чувствуете ВМЕСТЕ со мной. 💫 Каждая ЗВЁЗДОЧКА, каждое ваше слово под главой — это не просто ПОДДЕРЖКА, это энергия, которая помогает мне продолжать и верить в свои ИСТОРИИ. Пишите, что думаете — я с радостью читаю всё, что вы ОСТАВЛЯЕТЕ. А если вам мало и ХОЧЕТСЯ заглянуть за кулисы — в моём тгк Кира Минаевская (ссылка в описании профиля) я делюсь СПОЙЛЕРАМИ, мыслями и КУСОЧКАМИ будущих глав. Там атмосфера чуть теплее и ОТКРОВЕННЕЕ ❤️