Ранимая одержимость

КИРАН

Посмотри на меня, прошу.
Я хочу видеть, как твои глаза медленно умирают во мне. Хочу, чтобы ты смотрела, как я рву себя на части, как исчезаю.
Ведь всё, чего я касаюсь — гибнет. И ты не стала исключением.

Она вышла. Дверь за ней закрылась беззвучно, но в воздухе осталось эхо ее слов. Я уже там. Чертовски права.

Я с силой поставил бокал на столешницу, и хрусталь жалобно звякнул, умоляя не разбиться. Еще одна вещь, которую я могу сломать. Талант, отточенный до совершенства.

Твоя ненависть работает. Она доказывает, что ты все еще здесь. Со мной.

Вот сука. Вот ведь сука. Она всегда умела бить точно в цель. Она увидела это. Увидела ту истину, которую я годами прятал под слоями ярости и цинизма. Я не просто ненавидел ее. Я был привязан к ней. Прикован. Как наркоман к своей дозе, как утопающий к спасательному кругу, который одновременно и тянет ко дну.

Я провел рукой по лицу, пытаясь стереть воспоминание о ее прикосновении. О том, как ее ладонь обожгла мою щеку. Никто. Никто не смел поднять на меня руку. А она посмела. И вместо того чтобы сломать ее хрупкие кости в ответ, я... я прижал ее к стене и впился в ее губы, как голодный зверь.

И это было не осквернение. Это было признание. Поражение.

Губы до сих пор горели ее вкусом — клубника от блеска, который она использовала, и что-то неуловимо ее, только ее. Вкус, который преследовал меня все эти годы. Вкус, который я пытался затопить виски, другими женщинами, работой. Бесполезно.

Я снова налил виски, не глядя. Жидкость обжигающе ударила в горло, но не смогла смыть этот привкус. Не смогла заглушить голос в голове, который шептал, что я не просто хотел ее унизить. Я хотел ее. С той же самой животной, неистовой страстью, что и в семнадцать лет, когда она смотрела на меня своими огромными голубыми глазами, как на старшего брата, а я сходил с ума, мечтая о том, чтобы стать для нее кем-то большим.

Я толкнул бокал, и он полетел в раковину, разбившись с оглушительным треском. Стекло брызнуло во все стороны. Громко. Но недостаточно громко, чтобы заглушить войну внутри.

Она там, наверху. За тонкой стенкой. Чувствует ли она то же опустошение, что и я? Ненавидит ли так же сильно? Или, черт возьми, в ее тихой комнате, под ее одеялом, она... улыбается? Потому что поняла, что держит меня на крючке. Поняла, что ее сила не в сопротивлении, а в этой проклятой, неразрывной связи.

Я сидел, уставившись на осколки стекла в раковине, пытаясь силой воли заткнуть голос в голове. Голос, который шептал, что она права. Что я сам загнал себя в эту ловушку.

Внезапно вибрирующий в кармане телефон заставил меня вздрогнуть. На экране — Раян. Я с силой провел пальцем по экрану.

— Что? — мой голос прозвучал хрипло.

— Брооо! Мы в новом клубе, тут просто огонь! Заскакивай!

В этот момент дверь на кухню скрипнула. Я поднял взгляд — и забыл, как дышать.

В дверях стояла Рина. В тонких шелковых шортах и просторной футболке, которая сползала с одного плеча. Ее темные волосы, обычно собранные, теперь тяжелой волной спадали почти до пояса, оттеняя бледность кожи. В руках она бережно держала Милку. Кошка, маленький коричневый комочек, мурлыкала, уткнувшись мордочкой в ее шею.

Она прошла к холодильнику, абсолютно игнорируя мое присутствие. Ее босые ноги бесшумно ступали по кафелю. Каждый шаг, каждое движение отдавались в моей крови глухим стуком. Она поставила кошку на пол, достала пакет с кормом, и ее пальцы, тонкие и изящные, разрывали упаковку с той самой концентрацией, что сводила меня с ума.

— ...так ты как, приедешь? Киран? Ты меня слышишь? — в трубке назойливо пилил Раян.

Я не слышал. Я видел только ее. Видел, как шелковая ткань шорт обтягивает ее бедра, когда она наклонилась, чтобы насыпать корм в миску. Видел, как волосы скользят по ее щеке. Видел эту уязвимость, эту домашнюю, интимную сцену, которая была острее любого ножа. Она была здесь, в нескольких шагах, живая, дышащая, и мы только что разорвали друг друга в клочья, а теперь она кормила нашу общую кошку, будто ничего не произошло.

— Киран?

— Да, — выдавил я, голос прозвучал чужим. — Приеду. Скоро.

Я бросил трубку, даже не попрощавшись, не отрывая от нее взгляда. Она подняла кошку, прижала к себе, и их двое — она и этот проклятый пушистый комок — вышли из кухни, не удостоив меня ни взглядом, ни словом.

Тишина, что воцарилась после, была в тысячу раз громче музыки из телефонной трубки. Я все еще стоял, сжимая в руке телефон, и смотрел на пустой дверной проем. Запах ее шампуня, легкий и цветочный, все еще висел в воздухе, смешиваясь с запахом кошачьего корма и моей собственной ярости.

Она снова это сделала. Одним своим появлением, одним этим видом — беззащитная и недосягаемая одновременно — она перечеркнула все. Все мои попытки вырваться, все решения уйти и забыть.

Я резко развернулся, схватил ключи со стола и вышел из дома, хлопнув дверью так, что та самая вставка снова задрожала.

Я швырнул себя на водительское сиденье, с силой захлопнув дверь. Замкнутое пространство салона мгновенно наполнилось запахом кожи и моим собственным адреналином. Палец привычным движением ткнул в кнопку зажигания. Двигатель отозвался низким рычанием, и вибрация прошла через руль прямо в мои кости. Готовность к бегству. К скорости. К тому, чтобы оставить этот дом и все, что в нем, далеко позади.

Я уже собирался переключить передачу, когда до моего сознания донесся эхо-сигнал из телефонного разговора. «...бухло льется рекой...»

Черт. Пить. Они все будут пить. А я за рулем. Мысль была идиотской и опасной. В моем нынешнем состоянии — взведенном, яростном, отчаянном — сесть за руль после даже пары рюмок было равносильно самоубийству. Или убийству.

С глухим стоном я выключил двигатель. Рычание стихло.

Я вышел из машины, снова оказавшись в холодном ночном воздухе. Ключи звякнули у меня в кармане. Новый клуб был не близко. Пешком — минут сорок, не меньше. Но сейчас мысль о долгой, утомительной прогулке казалась меньшим из зол. Физическая усталость могла стать тем клапаном, который выпустит пар из моего перегретого мозга.

Я тронулся с места, засунув руки в карманы кожаной куртки. Первые несколько минут я шел быстро, почти бежал, пытаясь убежать от самого себя. От образов, что преследовали меня: растоптанные цветы, ее губы, ее слезы, ее спина в дверном проеме, когда она уходила с этой чертовой кошкой на руках.

Но куда бы я ни шел, они шли со мной. Шаг за шагом, тень за тенью. Я проходил мимо освещенных окон, за которыми кипела чужая, нормальная жизнь. Смех, разговоры, свет. Все это было за толстым стеклом, недосягаемое. Мой мир был здесь, на этой темной улице, в моей голове, в моей груди — сжатый в кулак ком из ненависти, боли и той самой проклятой одержимости.

Я замедлил шаг. Бегство было бессмысленным. Я нес свою тюрьму с собой. А клуб и пьяные крики Раяна были просто другой ее версией — более шумной, более яркой, но не менее безвыходной.

Но я продолжал идти. Потому что оставаться в том доме, дышать одним воздухом с ней, зная, что она там, за стеной... это было бы хуже. Все, что угодно, было лучше этого. Даже эта бессмысленная прогулка в ад.

Я добрался до клуба, и даже не заходя внутрь, сквозь толстые стены чувствовался гулкий, сокрушительный бас, от которого вибрировал асфальт под ногами. Вышибала, узнав меня, кивнул и отодвинул бархатный канат.

Стена звука, тепла и человеческого пота обрушилась на меня, едва я переступил порог. Воздух был густым, сладким от парфюма, алкоголя и чего-то еще — пота, азарта, бегства. Мигающие стробоскопы резали глаза, выхватывая из темноты обрывки лиц, блеск стекла, движения тел на танцполе.

Мне потребовалась минута, чтобы привыкнуть к этому хаосу. И тогда я услышал ее. Не ту, что осталась дома. Другую. Музыку.

Это была Lonely — Palaye Royale. Изнанка всего этого веселья. Надрывный, почти истеричный вокал, гитары, плачущие от боли, и этот навязчивый, отчаянный ритм, который врезался прямо в грудную клетку, в такт моему собственному сердцу.

«I've been waiting for someone like you, but nobody ever comes...»

Черт. Черт возьми. Казалось, сама судьба издевалась надо мной, подбирая саундтрек к моему личному аду.

Я пробился к бару, отстраняя локтями пьяные тела.

— Виски. Без льда, — бросил я бармену, даже не глядя на него.

— Братан! Наконец-то!

Раян обрушился на меня сзади с медвежьими объятиями, пахнущий пивом и дорогим одеколоном. Рядом с ним стояли Терри и Лекс, их лица уже заплывшие, улыбки — слишком широкие и пустые.

— Мы уж думали, ты слился! — кричал Раян прямо в ухо, перекрывая музыку. — Смотри, какая тема вокруг! Раздолье!

Он жестом показал на танцпол, где в клубах искусственного дыма извивались полуобнаженные тела. Девушки бросали на меня оценивающие взгляды, быстрые, заинтересованные. Обычно это работало. Обычно я позволял этому отвлечь себя. Но сегодня их взгляды скользили по мне, не задерживаясь, будто я был призраком.

Я кивнул, поднес бокал к губам и залпом осушил половину. Алкоголь обжег горло, но не принес желанного онемения. Только подлил масла в огонь.

«And I'm so lonely, everything I touch is turning to stone...» — выл вокалист, и каждая строчка была будто обо мне.

— Что с тобой? — нахмурился Терри, хлопая меня по плечу. — Вид какой-то помятый.

— Все нормально, — отрезал я, допивая виски. — Просто работа.

Ложь была горькой на языке, горче алкоголя. Я стоял посреди этого безумного, пульсирующего клубного ада, в окружении друзей и красивых женщин, а чувствовал себя абсолютно одиноким. Более одиноким, чем в пустом доме. Потому что здесь мое одиночество было таким громким, таким кричащим на фоне всеобщего веселья.

Музыка сменилась на что-то более ритмичное, бездумное. Но слова той песни уже въелись в мозг. «I'm so lonely». Они были правы. Я был один. Всегда. Даже когда она была рядом. Особенно когда она была рядом.

Я поймал взгляд бармена и показал на свой пустой бокал. Нужно было напиться. Напиться до состояния, когда перестаешь слышать собственные мысли. До состояния, когда ее лицо наконец-то размывается.

Спустя несколько часов и неопределенного количества виски мир наконец приобрел желанную размытость. Резкие углы сгладились, громкая музыка превратилась в приглушенный гул где-то на фоне. Я сидел в полумраке VIP-зоны, развалившись на кожаном диване, когда мой взгляд упал на нее.

Темные волосы, ниспадающие волнами на плечи. Та же хрупкость в плечах. Не копия, конечно. Но сходство, брошенное в пьяное сознание, было достаточно сильным, чтобы по телу пробежал разряд грязного, желанного тока.

Мое тело двигалось само. Я поднялся и направился к ней, отсекая ее от подруги своим появлением.

— Танцуешь? — мой голос прозвучал низко и властно.

Она обернулась, ее карие глаза — не те, совсем не те — широко раскрылись, но в них тут же вспыхнул интерес. Она видела деньги и статус, излучаемые моей позой, и это было достаточно.

— Зависит от того, кто приглашает, — улыбнулась она.

Я не стал тратить слова. Я просто взял ее за руку и повел на танцпол. Музыка была медленной, тягучей. Я притянул ее к себе, и ее тело прижалось ко мне. Оно было другим, но в полумраке, сквозь алкогольную пелену, я мог закрыть глаза и представить...

Я наклонился, и мои губы коснулись ее шеи. Она вздрогнула, затем рассмеялась — слишком громко и фальшиво.

— Не так быстро...

— Тише, — приказал я, и моя рука плотнее прижала ее к себе, не оставляя пространства для протеста. Я дышал ей в волосы, пытаясь уловить тот самый запах, но пахло только чужими духами. Но я уже вошел в роль. В моем пьяном, воспаленном мозге это была она. Та, что должна была принадлежать мне. Та, что сейчас была где-то далеко, ненавидя меня.

— Как тебя зовут? — прошептала она, пытаясь отстраниться, чтобы посмотреть мне в лицо.

Я не позволил. Моя рука скользнула в ее волосы, мягко, но неумолимо притягивая ее голову к моему плечу.

— Неважно. Просто... не двигайся.

Она замерла, ощутив серьезность в моем голосе. Я чувствовал, как ее сердце колотится где-то рядом. Это было не то. Совсем не то. Но это было лучше, чем ничего. Лучше, чем та ледяная пустота, что ждала меня дома.

Мои пальцы впились в ее бок сквозь тонкую ткань платья. Я представлял, что это ее ребра. Что это ее кожа под моей рукой. Что это она, наконец, в моих объятиях без борьбы, без ненависти.

— Пошли отсюда, — прошептал я ей в ухо, и это не было просьбой. Это было решение.

Она кивнула, ее глаза блестели от возбуждения и, возможно, легкого страха. Ее это заводило — моя властность, моя опасность. Она не знала, что была всего лишь бледной тенью. Заменой. Способом наказать ту, настоящую, что посмела меня предать.

Я крепко держал ее за руку, ведя через толпу к выходу. Раян что-то кричал мне вслед, подмигивая. Он думал, что я «развлекаюсь». Он не понимал, что это был не отдых. Это была месть. Грязная, пьяная месть самой себе и ей, которую я тащил с собой в первый попавшийся гостиничный номер, чтобы на мгновение притвориться, что трещины в моем мире можно залатать чужим телом.

Я вытолкал нас на холодную улицу, и ночной воздух ударил в лицо.  Девушка — я даже не запомнил ее имя — прижалась ко мне, дрожа от холода и предвкушения. Ее пальцы вцепились в мой рукав.

— У тебя есть машина? — спросила она, и в ее голосе слышался наигранный восторг.

— Такси, — бросил я, не глядя на нее, и достал телефон. Мои пальцы с трудом попадали по экрану. Все мое существо было сосредоточено на одной цели — добраться до номера. Запереться. И сделать это. Стереть. Забыть.

Мы молча ехали в такси. Она болтала о чем-то — о музыке в клубе, о своих подругах. Ее слова пролетали мимо моих ушей, как назойливые мухи. Я смотрел в окно на мелькающие огни, но видел только другое лицо. С темно-голубыми глазами, полными ненависти.

Я зарегистрировал нас в первой попавшейся гостинице у дороги, бросив на стойку пачку купюр, чтобы избежать лишних вопросов. Комната была безликой, пахла хлоркой и чужими жизнями. Я щелкнул выключателем, и зажегся тусклый свет.

И тут иллюзия, которую я так яростно строил, начала трещать по швам. При ярком свете она была совсем не похожа на Рину. Черты лица другие, выражение — пустое и ждущее. Просто очередная девушка, ищущая острых ощущений.

Но отступать было поздно. Адреналин и алкоголь требовали разрядки. Я шагнул к ней, и она улыбнулась, обвивая руками мою шею.

— Какой ты нетерпеливый...

Я не ответил. Я прижал ее к стене, так же, как несколько часов назад прижимал Рину. Но здесь не было сопротивления. Не было той огненной ярости, что делало бы борьбу сладкой. Ее тело было податливым, согласным. Пустым.

Я целовал ее, но мысленно видел другие губы. Сжимал ее бедра, но чувствовал под пальцами другую кожу. Она стонала, но я хотел слышать другие звуки — сдавленные, полные ненависти и страсти.

Это было пародией. Фарсом. Самой жалкой попыткой моего сломленного рассудка обмануть себя. Но я продолжал, с ожесточением, с яростью, впиваясь губами в ее плечо, стараясь не видеть, не слышать, не чувствовать ничего, кроме призрака, который я сам же и призвал.

В какой-то момент она что-то прошептала, может быть, мое имя — я не разобрал. И это окончательно вырвало меня из иллюзии. Рина никогда не прошептала бы мое имя с такой легкостью. Не в таком контексте.

Я замер над ней, внезапно осознав всю глубину своего падения. Я лежал с чужой женщиной в дешевом номере, пытаясь при помощи ее тела наказать ту, которую... которую что? Ненавидел? Да. Но эта ненависть была единственным, что у меня осталось. Единственным, что связывало меня с ней.

Но смыть чувство пустоты и собственного отвращения было невозможно. Я проиграл. И не ей. Я проиграл самому себе. Потому что даже в самом глубоком пьяном забытьи, даже в объятиях другой, мой разум, мое тело — все стремилось только к ней. К ее ненависти. К ее боли. К ней.

Я посмотрел на свое отражение в зеркале — бледное, искаженное гримасой самоотвращения лицо. И тихо, почти беззвучно, рассмеялся. Это был хриплый, безумный звук. Потому что ирония ситуации была убийственной. Я пытался убежать, а прибежал только к пониманию простой истины: от себя не убежишь. И от нее — тоже. Мы были обречены друг на друга. До самого конца.

Я замер над ней, и вдруг пьяный туман в голове рассеялся, сменившись ледяным, болезненным осознанием. Что я делаю?

Вот эта девушка подо мной — не ее имя, не ее глаза, не ее голос. Ее тело — чужая территория. А где-то там, в моем доме, спит Рина. Она лежит в своей кровати, ее темные волосы раскиданы по подушке.

Я резко отстранился, как будто коснулся раскаленного металла. Девушка что-то сказала, ее голос был полон недоумения и обиды. Я не слышал. Я уже одевался, движения были резкими, отрывистыми, полными ярости. Не на нее. На себя. На Рину. На всю эту проклятую ситуацию.

— Эй, куда ты? Мы только начали!

Я не оглянулся. Я вылетел из номера, хлопнув дверью, и ринулся вниз по лестнице. Холодный ночной воздух обжег легкие, но не смог потушить пожар внутри.

Я шел по пустынным улицам, и каждая мысль в моей голове была о ней. Она все испортила. Всегда. Она испортила мне эту ночь. Она испортила мне жизнь! Я пытался забыться, пытался заглушить ее голос в голове чужим телом, а она снова победила. Ее тень оказалась сильнее любой реальной женщины.

Я сжал кулаки, и гнев, горячий и беспомощный, подступил к горлу. Я ненавидел ее в этот момент лютой, слепой ненавистью. За то, что она имеет такую власть надо мной. За то, что даже в ее отсутствие она управляет мной, как марионеткой. За то, что я не могу коснуться другой, не чувствуя ее призрачного, осуждающего взгляда.

Она отняла у меня все. Даже простое, животное удовольствие. Даже возможность на несколько часов забыться. Она превратила меня в этого — в злого, одержимого призрака, бродящего по ночному городу с одной только мыслью в голове.

И самое ужасное было в том, что я сам позволил этому случиться. Я сам впустил ее так глубоко, что теперь никакой нож не мог бы вырезать ее оттуда.

Я зашел в круглосуточный магазин, купил бутылку виски, открутил крышку и сделал долгий глоток прямо на улице. Но теперь алкоголь не помогал. Он лишь заливал бензин в огонь моей ярости. Ярости на нее. На себя. На этот мир, в котором мы были обречены мучить друг друга до конца своих дней.

Сознание вернулось ко мне волной тошноты и раскалывающейся боли в висках. Я лежал на чем-то твердом и холодном. С трудом разлепив веки, я увидел потолок прихожей. И тут же — ее.

Рина стояла на коленях рядом, ее бледное лицо было искажено смесью тревоги и раздражения. В темноте ее глаза казались огромными.

— Ты в порядке? — ее голос был тихим, но резким. — Что случилось?

Память была черной дырой. Обрывки: клуб, музыка, чужая улыбка, запах духов, который теперь казался отвратительным. И все. Как я оказался здесь, на полу, я не имел ни малейшего понятия.

— Убирайся, — прохрипел я, пытаясь перевернуться на бок, но мир поплыл. — Отстань от меня.

— Ты не можешь спать на полу, — ее пальцы осторожно коснулись моего плеча. — Вставай. Тебе нужно в кровать.

Ее прикосновение обожгло, как раскаленное железо. Я рванулся, отбрасывая ее руку.

— Я сказал, отстань! Мне и тут хорошо.

Но она не уходила. Упрямая, чертовка. Она снова наклонилась, схватив меня под руку, пытаясь приподнять. Ее тело было хрупким против моего, но в ее движении была та самая стальная решимость, что сводила меня с ума.

— Киран, помоги мне, черт возьми! — выдохнула она, теряя равновесие под моей тяжестью.

Ярость, мутная и бесцельная, закипела во мне. Но где-то под ней, в глубине опьяненного сознания, зашевелился инстинкт. Инстинкт не упасть и не дать упасть ей. С проклятием, я уперся локтем в пол и с ее помощью поднялся на ноги. Мир закачался, и я едва не рухнул обратно, но она подставила свое плечо, взяв на себя часть моего веса.

Мы пошли к лестнице, двигаясь как одно многоногое, неуклюжее существо. Я тяжело дышал, она — тоже, от напряжения. Ее волосы пахли сном и ее шампунем. Этот знакомый запах пронзил алкогольный туман, вызывая странное, болезненное сжатие в груди.

Каждый шаг по ступеням был пыткой. Наверху мы пошатнулись, и я, пытаясь сохранить равновесие, потянул ее за собой. Мы влетели в мою спальню и рухнули на кровать в беспорядочной куче конечностей.

На секунду воцарилась тишина, нарушаемая только нашим тяжелым дыханием. Я лежал на спине, она — наполовину на мне, ее рука все еще была зажата между моей спиной и матрасом. Ее тепло просачивалось сквозь ткань, и это было невыносимо и... знакомо.

Она попыталась вырваться, но я, движимый внезапным импульсом, не отпустил. Моя рука, тяжелая и неловкая, легла ей на спину, прижимая ее еще ближе.

— Киран... — ее голос прозвучал как предупреждение, но в нем слышалась и неуверенность.

— Молчи, — прошептал я, закрывая глаза, тонув в головокружении и в этом противоречивом ощущении — ярости к ней и одновременно жгучей потребности в том, чтобы она была прямо здесь. В моем беспамятстве, в моем падении, она была единственной, кто оказался рядом. И это бесило больше всего.

Я не отпускал ее. Наоборот, моя рука, все еще тяжелая и непослушная от выпивки, впилась в ее бедро, прижимая так, чтобы она поняла — любое движение бесполезно. Я уткнулся лицом в ее шею, вдыхая ее запах, пытаясь стереть память о чужих духах.

Она резко дернулась, пытаясь вырваться.

— Отстань, Киран! Ты пьян и омерзителен!

— Ага, — пробормотал я, проводя губами по ее ключице, чувствуя, как она содрогается от отвращения. — А ты... как узнала? Что я там, на полу.

— Ты грохнулся, как свинья! — выкрикнула она, и ее ладони с силой уперлись в мою грудь, отталкивая. — Я спустилась, чтобы ты не разбудил всех соседей!

Я горько усмехнулся.

— Жаль, что не разбил голову.

Тогда она взорвалась. Ее нога резко дернулась, пытаясь ударить меня в колено. Руки впились в мои волосы, дергая с такой силой, что боль пронзила череп. Это не было игрой. Это была настоящая ярость.

— Я тебя ненавижу! Отпусти! — ее голос сорвался на крик.

Ярость вспыхнула во мне с новой силой. Я перевернул ее, прижав к матрасу, стараясь обездвижить. Она извивалась подо мной, как угорь, ее локти и колени находили мои ребра, мои плечи. Мы боролись в полумраке, как звери, наше дыхание сбивалось, перемешиваясь с хриплыми ругательствами и проклятиями.

— Ты... всегда... все... портишь! — выдыхала она, пытаясь вырвать руку.

— А ты... думаешь... мне легко? — рычал я в ответ, прижимая ее запястье к простыне.

Мы дрались не на жизнь, а на смерть, но это была странная, извращенная битва. Каждое ее прикосновение, даже болезненное, было электрическим разрядом. Каждый ее вздох, полный ненависти, заставлял кровь бежать быстрее.

Но постепенно ее сопротивление стало ослабевать. Долгий день, стресс, нервное истощение — все это брало свое. Ее удары стали слабее, дыхание — более прерывистым. Наконец, она просто замерла подо мной, вся взмокшая, дрожа от напряжения и усталости. Ее глаза, еще секунду назад полые огня, теперь смотрели в потолок пусто и безучастно.

Внезапная тишина оглушила меня. Я все еще держал ее, все еще чувствовал жар ее кожи под своими ладонями. Мои пальцы потянулись к резинке ее пижамных шорт, и она даже не шелохнулась. Я потянул ткань вниз, обнажая тонкую полоску кружевных трусиков, и в этот момент мой взгляд упал на ее лицо.

Ее глаза были закрыты. Длинные темные ресницы лежали на бледных щеках. Губы чуть приоткрыты в беззвучном вздохе. Она не просто сдалась. Она... отключилась. Ее тело обмякло, дыхание стало глубоким и ровным. Она уснула. Прямо подо мной, посреди этого хаоса, она нашла единственное возможное спасение — сон.

Вся ярость разом вышла из меня, как воздух из проколотого шарика. Я замер, глядя на нее, на эту хрупкую, сломленную усталостью девушку, которую секунду назад готов был взять силой. Что я делал? До чего я докатился?

С глухим стоном я рухнул рядом с ней, на спину. А затем, движимым инстинктом, более древним, чем ненависть, я повернулся на бок и притянул ее к себе. Она не сопротивлялась. Ее голова упала мне на грудь, а рука бессильно легла на мой бок. Она была без сознания, но ее тело искало тепла и защиты. Даже у меня.

Я лежал, не в силах пошевелиться, прикованный к месту тяжестью ее тела и еще более тяжелым грузом собственного осознания. Ее дыхание было ровным и глубоким, горячим пятном на моей коже через тонкую ткань футболки. Каждый ее вздох отдавался эхом в моей пустой грудной клетке.

Она спала. После всего. После моих криков, моих рук, впивающихся в нее, после той животной борьбы.

Я медленно, стараясь не потревожить ее, провел рукой по ее волосам. Они были спутаны и влажны от пота. Я убрал прядь с ее лба, и мои пальцы на мгновение задержались на ее щеке. Кожа была горячей. Хрупкой.

Что я вообще делал? Я чуть не изнасиловал ее. Я, который клялся когда-то, пусть и про себя, что будет защищать ее от всего мира. Я стал тем, от кого ее следовало бы защищать.

Она пошевелилась во сне, ее лицо исказилось гримасой, и тихий, жалобный стон вырвался из ее губ. Не от меня. От какого-то другого кошмара. Ее пальцы судорожно сжали мою футболку, и она прижалась ко мне сильнее, ища убежища.

И я... я притянул ее ближе. Моя рука легла на ее спину, совершая медленные, успокаивающие круги, как я делал это давным-давно, когда ей снились кошмары, и она прибегала в мою комнату, еще маленькая девочка с большими, испуганными глазами.

— Все хорошо, — прошептал я в темноту, и мой голос прозвучал хрипло и незнакомо. — Спи.

Она утихла, ее дыхание снова выровнялось. А я остался лежать, глядя в потолок, с этой спящей грешницей на груди. Ненависть ушла, оставив после себя только леденящую пустоту.

Сознание вернулось ко мне медленно и неохотно, пробиваясь сквозь плотную завесу похмелья. Голова раскалывалась, во рту стоял вкус перегара и тления. Я застонал, пытаясь перевернуться, и тут же замер.

Она сидела на мне. Вернее, на моих бедрах, приковывая меня к кровати собственным весом. В полумраке утра ее силуэт был угрожающе спокоен. А ее глаза... ее глаза были двумя острыми осколками синего льда, впивающимися в меня с такой немой, сконцентрированной яростью, что у меня перехватило дыхание.

Мы молча смотрели друг на друга. Я — разбитый, опустошенный, она — собрана, как пружина.

— Ну что, — ее голос был тихим, но каждое слово било точно в цель, — Вчерашнего вечера тебе мало показалось?

Я попытался сесть, но она даже не шелохнулась, и острая боль в висках заставила меня снова рухнуть на подушку.

— Рина... — я провел рукой по лицу. — Не сейчас. Ради бога.

— А когда? — она наклонилась чуть ближе, и ее распущенные волосы завесили мне лицо, пахнущие нашей совместной ночью, потом и ее шампунем. — Когда ты трезвый? Но ты же никогда не бываешь трезвым, когда дело доходит до меня! Ты напиваешься в стельку и сразу же лезешь ко мне! Это твой единственный способ быть со мной?

— Я не лез... — начал я, но голова гудела, и воспоминания о вчерашнем были отрывочными и смутными. Ее тело подо мной. Ее сопротивление. Ее усталость.

— Врешь! — ее голос сорвался, и в нем прозвучала настоящая боль. — Ты вчера... ты чуть не... И все потому, что был пьян! Ты ненавидишь меня, Киран! Я вижу это каждый день! Так зачем? Зачем тогда прикасаться ко мне? Почему ты не можешь просто оставить меня в покое, когда в тебе хоть капля алкоголя?

Ее слова висели в воздухе, и на них не было ответа. Потому что ответ был слишком жалким и слишком правдивым. Алкоголь был не причиной. Он был лишь жалким оправданием, разрешением на то, что я хотел сделать все время.

Я смотрел на нее — взъерошенную, злую, прекрасную — и чувствовал, как все внутри превращается в прах. Не было сил ни на новую битву, ни на оправдания.

— Рина черт возьми, — мои слова прозвучали как скрип ржавой двери. — Просто... подай сигареты.

Она замерла, ее гневное выражение лица сменилось недоумением, а затем чем-то еще — странной, усталой покорностью. Она медленно слезла с меня, и мой взгляд, против моей воли, прилип к ее фигуре. К тому, как тонкая ткань пижамных шорт обтягивает ее бедра, к изгибу ее спины, когда она наклонилась к тумбочке. Даже сейчас, разбитый и злой, я не мог оторваться. Она взяла пачку и зажигалку.

И тогда она сделала нечто, от чего у меня перехватило дыхание по другой, совершенно новой причине. Она вытащила одну сигарету, вставила ее между своими, чуть дрогнувшими губами, и чиркнула зажигалкой. Пламя осветило ее лицо — осунувшееся, с синяками под глазами, но от этого не менее прекрасное. Она сделала короткую, неловкую затяжку, и тут же ее прорвал сухой, надрывный кашель. Глаза наполнились слезами. Она никогда не курила. Ненавидела запах табака.

Но она, стиснув зубы, сделала еще одну затяжку, чуть увереннее, и протянула мне сигарету. Кончик был влажным от ее губ.

В этот момент что-то внизу живота сжалось горячим, тугим узлом. Вид ее с сигаретой, этого запретного, греховного действия в ее невинных руках, ее влажные губы, обхватывающие фильтр... Это было до неприличия эротично. Возбуждающе до боли. Я никогда не видел ее такой — бунтующей, отчаянной, осквернившей себя ради того, чтобы сделать мне больно или просто чтобы... просто чтобы быть со мной на этом уровне саморазрушения.

— На, — прохрипела она, все еще покашливая. — Твое зелье. Может, оно поможет тебе придумать новое оправдание.

Я взял сигарету. Бумага все еще была теплой там, где касались ее губы. Я затянулся, и дым заполнил легкие. Это было одновременно отвратительно и... невероятно интимно. Маленькая, извращенная капитуляция. Ее и моя.

Мы молча смотрели друг на друга сквозь табачную дымку. Война не закончилась. Но теперь она знала, что мое безумие простирается дальше простой ненависти. И это знание, вместе с этим новым, порочным образом ее с сигаретой, висело между нами, еще более тяжелое, невыносимое и возбуждающее.

Я затянулся, не отрывая от нее взгляда. Дым был густым и горьким, но на языке оставался сладковатый привкус ее губ. Этот контраст сводил с ума. Как и она сама. Все в ней было контрастом — невинность и эта внезапная, ядовитая дерзость.

Она все еще стояла у кровати, наблюдая за мной. Ее грудь вздымалась от остаточного кашля, а глаза слезились.

— Доволен? — выдохнула она, и голос ее все еще хрипел. — Получил свое зрелище?

Я медленно выдохнул дым в сторону, не переставая изучать ее. Ее образ врезался в память — утренние лучи, пробивающиеся сквозь шторы, освещали табачный дымок вокруг ее головы, как ореол грешной мадонны.

— Почему? — спросил я тихо. Мои пальцы сжимали сигарету так, что она вот-вот могла сломаться. — Ты же ненавидишь это.

Она пожала одним плечом, отводя взгляд. Ее поза была неестественной, будто она сама не понимала, что только что сделала.

— Может, я просто устала быть единственной трезвой в этом цирке, — ее голос прозвучал устало. — Может, я хочу понять, что ты в этом находишь. Кроме возможности забыть.

Ее слова попали в точку, как всегда. Она пыталась проникнуть в мой мир, даже если это означало отравить себя тем же ядом. Это было страшнее любой истерики. Это было... сближение. Пусть и извращенное.

Я протянул ей обратно сигарету.

— Держи. Раз уж начала.

Она колебалась секунду, затем взялa ее. Ее пальцы слегка дрожали. Она снова поднесла ее к губам, и на этот раз затяжка получилась более уверенной. Она не закашлялась, лишь выдохнула дым тонкой струйкой, стараясь сделать это грациозно и неловко одновременно.

Я не мог отвести глаз. Каждый мускул в моем теле был напряжен. Похмелье и тошнота отступили, сменившись другим, более острым и опасным чувством. Она разрушала все мои представления о ней, один за другим. И с каждым разрушенным барьером желание становилось только сильнее.

— Тебе идет, — хрипло сказал я, и сам удивился своим словам.

Она фыркнула, но легкий румянец выступил на ее щеках.

— Врешь.

— Никогда не врал тебе в этом, — возразил я, приподнимаясь на локте. Мир снова закружился, но на этот раз от ее близости, а не от алкоголя. — Ты всегда была... эффектной.

Она затянулась снова, глубже, и на этот раз ее не стошнило. Она привыкала. К дыму. Ко мне. К этому безумию. И это было самой опасной игрой из всех, в которые мы когда-либо играли.

Потому что если она станет такой же испорченной, как я, то что тогда останется от нас? От той чистоты, которую я когда-то в ней боготворил и которую так яростно пытался уничтожить?

Она стояла, куря мою сигарету, и каждый ее вздох был пощечиной и лаской одновременно. Ненависть кипела во мне, густая и едкая, как этот дым. Ненависть за то, что она видела меня таким — разбитым, слабым. За то, что теперь она тоже прикасалась к этому грязному ритуалу, оскверняя себя, чтобы... чтобы что? Быть ближе? Или чтобы еще сильнее оттолкнуть?

— Брось это, — рыкнул я, голос прозвучал хрипло и резко.

Она подняла на меня удивленный взгляд, сигарета замерла у ее губ.

— Только что говорил, что мне идет.

— Я много чего говорю, когда голова раскалывается, — я с силой затушил свою сигарету о тумбочку, оставляя черный след на дереве. — Ты не для этого. Не для этого дерьма.

Горькая усмешка тронула ее губы.

— А для чего я, Киран? Для чего я, по-твоему? Чтобы ты мог приползти пьяным? Или чтобы терпеть твои издевательства трезвым? Какая разница, от чего меняться — от твоего прикосновения или от никотина?

Она была права. Черт возьми, как она всегда была права. Я ненавидел ее за эту проницательность. Ненавидел за то, что она видела меня насквозь, даже когда я сам себя не понимал.

Я резко встал с кровати, мир накренился, но я устоял, схватившись за спинку кровати. Я подошел к ней вплотную.

— Разница в том, — прошипел я, хватая ее за подбородок и заставляя смотреть на себя, — Что это мое дерьмо. Мое. И я не позволю тебе в нем валяться. Ты будешь ненавидеть меня трезвой. Чистой. Чтобы я всегда видел, что уничтожаю.

Глаза ее расширились — от гнева, от боли, от чего-то еще. Ее губы дрожали так близко от моих.

— Ты сумасшедший, — выдохнула она, и ее дыхание смешалось с моим.

— Да, — безжалостно согласился я. — И ты тоже. Иначе давно бы сбежала.

Я не отпускал ее. Мои пальцы впивались в ее кожу, и я видел, как в ее взгляде борются отвращение и та самая, проклятая связь, что держала нас здесь.

Я ненавидел ее. Боже, как я ненавидел. Но в этой ненависти была вся та любовь, что когда-то отравили и превратили в нечто чудовищное. И я бы скорее сжег ее дотла, чем позволил бы ей стать такой же испорченной, как я. Потому что ее чистота, даже искалеченная, была единственным, что оставалось от нас прежних. И я был готов уничтожить все вокруг, лишь бы сохранить эту последнюю, хрупкую нить. Даже если это означало вечную войну.

Я не дал ей опомниться. Я прижал ее к высокому комоду, впиваясь пальцами в ее тонкие запястья. Ее грудь быстро вздымалась, упираясь в мою. Ее глаза, широко раскрытые, смотрели на меня с немым вопросом и гневом. Темно-синие, как омут. Ее ресницы, длинные и влажные от слез, хлопали по щекам, словно крылья пойманной бабочки.

— Я тебя ненавижу, — прошептала она, но в ее голосе не было силы, только истощение.

— Знаю, — бросил я, и мой взгляд упал на вырез ее футболки. Тонкая ткань обтягивала грудь, выдавая твердые очертания сосков. Ядовитый, знакомый жар прокатился по мне.

Я провел тыльной стороной пальцев по ее груди, сверху вниз, медленно, ощущая, как под тканью напрягается ее тело. Она вздрогнула и попыталась вырваться, но я лишь сильнее прижал ее.

— Не смей, — ее голос дрогнул.

Я ухмыльнулся, чувствуя, как нарастает та самая, грязная власть над ней. Я повторил движение, но на этот раз мой палец намеренно, почти небрежно, провел прямо по одному из сосков, задев его через ткань.

Она вскрикнула — коротко, сдавленно — и все ее тело напряглось, как струна. Не от удовольствия. От шока. От унижения. От того, что ее тело предательски откликнулось на мое прикосновение, даже сквозь ненависть. Ее щеки залились густым румянцем, а в глазах вспыхнула такая ярость, что, казалось, она могла меня испепелить.

И это было то, что мне было нужно. Эта реакция. Чистая, нефильтрованная, животная.

Я отпустил ее запястья и отступил на шаг, наслаждаясь картиной: она, прижатая к комоду, вся дрожащая, с разгоревшимися щеками и грудью, все еще колышущейся от прерывистого дыхания.

— Видишь? — тихо сказал я, поворачиваясь к выходу. — Даже это работает.

И я ушел. Следы моих пальцев на ее коже и знание, что как бы сильно она меня ни ненавидела, связь между нами была куда глубже и прочнее. И это знание согревало меня изнутри жутким, нездоровым теплом.

Я спустился на кухню, и холод кафеля под босыми ногами немного остудил пылающую кожу. Я открыл холодильник, уставившись на его содержимое, но не видя ничего. Перед глазами все еще стояла она — прижатая к комоду, с раздувающимися ноздрями и глазами, полными униженной ярости. И ее соски, твердые под тонкой тканью.

Черт. Черт возьми.

Я схватил бутылку с водой и сделал несколько долгих глотков, пытаясь смыть ком в горле. Но он не исчезал. Он состоял из ненависти, желания и той самой, едкой жалости к себе и к ней.

Сверху не доносилось ни звука. Что она делала? Плакала? Приходила в себя? Снова курила, назло мне? Мысль о том, что она может сейчас держать в руках сигарету, заставляла кровь снова бежать быстрее. Эта картина была моим новым проклятием.

Я подошел к окну и уперся лбом в холодное стекло. За окном был обычный утренний мир. Люди шли на работу, машины проезжали мимо. Нормальная жизнь. А здесь, в этом доме, мы продолжали наш извращенный танец, где каждое прикосновение было ударом, а каждое слово — отравленной стрелой.

Я снова почувствовал ее кожу под своими пальцами. Ее взгляд. Ее ненависть. И что-то еще... Что-то, что было там, в глубине, за всей этой яростью. Что-то, что заставляло ее оставаться. Что заставляло ее спускаться вчера ночью к пьяному мне на полу. Что заставляло ее сегодня утром поднести сигарету к своим, всегда таким чистым, губам.

Она пыталась понять меня. Проникнуть в мой мир. И это было страшнее любой драки. Потому что если она поймет... если она действительно увидит все то дерьмо, что копилось во мне годами... она либо сбежит окончательно, либо... либо останется. И станет такой же, как я.

Оба варианта были невыносимы.

Я услышал тихий скрип на лестнице. Она спускалась. Я не оборачивался, но каждый мускул напрягся в ожидании. Какой она будет теперь? Будет ли кричать? Бросать в меня что-то? Или просто пройдет мимо, с холодным, ледяным безразличием, которое было в тысячу раз хуже ее криков?

Ее шаги затихли в гостиной. Она не пошла на кухню. Я почувствовал странное разочарование. Я готовился к новой битве, а она... отступила.

Или просто дала мне передышку, чтобы собраться с силами для нового раунда.

Я с силой сжал бутылку в руке, и пластик затрещал. Нет, передышки не будет. Не сегодня. Не для нас. Эта война была нашим единственным способом существовать. И мы будем вести ее до последнего вздоха.

Я стоял у окна, все еще чувствуя на кончиках пальцев память о ее коже, когда в кухню впорхнул маленький коричневый комочек. Милка. Она подбежала ко мне и принялась тереться о мои ноги, издавая требовательное мурлыканье. Ее огромные карие глаза смотрели на меня с безграничным доверием, которого я был абсолютно недостоин.

Я вздохнул, отставив в сторону свою ярость и смятение, и потянулся к шкафчику, где хранился корм. Я насыпал гранулы в ее фарфоровую миску, и она тут же принялась уплетать их, громко чавкая. Я присел на корточки и начал механически гладить ее по спинке. Ее шерстка была невероятно мягкой, а под ней прощупывались хрупкие косточки. Она выгнула спинку, блаженно мурлыча, и на мгновение в кухне воцарилось подобие мира.

И тут я услышал ее голос из гостиной. Она говорила по телефону.

— Да, я понимаю... — пауза. — Нет, все в порядке. Я приеду.

Тон ее голоса был ровным, но в нем слышалась какая-то... собранность. Решимость.

— Хорошо, Дамир. Увидимся. — еще одна пауза, будто она слушала что-то. — Да. Я буду. Не волнуйся.

Дамир. Ее брат. Мой бывший друг.

Мое сердце почему-то сжалось. Зачем? О чем они говорили? Почему ей нужно было ехать именно сегодня? Может, он узнал что-то? Может, он предлагал ей... уехать? Насовсем?

Я продолжал гладить Милку, но взгляд мой уставился в одну точку. Рина быстро поднялась наверх, в свою спальню. Я слышал, как захлопнулась дверь.

Я остался сидеть на корточках, с кошкой, жующей у моих ног, и с внезапно нахлынувшей тревогой, холодной и липкой. Ее отъезд... даже на один вечер... казался угрозой. Разрывом в нашем привычном, болезненном симбиозе. Что, если она там, в другом месте, с другим человеком, поймет, что может жить без этого ада? Без меня?

Милка, закончив трапезу, облизнулась и ткнулась мордочкой мне в руку, требуя продолжения ласк. Я бессознательно почесал ее за ухом.

Мысль о том, что она может не вернуться, была иррациональной. У нее не было денег, не было места, куда можно было бы уйти. Но это был не расчет, а что-то другое, примитивное и пугающее. Страх потерять свою самую главную боль. Свой якорь. Свое отражение в ее полных ненависти глазах.

Я медленно поднялся, и кошка, фыркнув, убежала по своим делам. Я остался один посреди кухни, и тишина в доме внезапно стала зловещей. Сегодня она уедет. И я останусь здесь. Один. Со своими демонами и с пустотой, которую могла заполнить только она.

Даже своей ненавистью.

СПАСИБО за то, что вы здесь, за то, что читаете и чувствуете ВМЕСТЕ со мной. 💫 Каждая ЗВЁЗДОЧКА, каждое ваше слово под главой — это не просто ПОДДЕРЖКА, это энергия, которая помогает мне продолжать и верить в свои ИСТОРИИ. Пишите, что думаете — я с радостью читаю всё, что вы ОСТАВЛЯЕТЕ. А если вам мало и ХОЧЕТСЯ заглянуть за кулисы — в моём тгк Кира Минаевская (ссылка в описании профиля) я делюсь СПОЙЛЕРАМИ, мыслями и КУСОЧКАМИ будущих глав. Там атмосфера чуть теплее и ОТКРОВЕННЕЕ ❤️