Ранимая одержимость

Belgrade, Skadarlija District

РИНА

Я швырнула на пол сумочку, наслаждаясь глухим стуком, с которым она отлетела под консоль. Не сводя с него горящего взгляда, я одним яростным движением сбросила каблуки. Они отлетели в разные стороны, и глухой удар одного о стену отозвался в тишине прихожей.

Затем я резко обернулась. Мои темно-голубые глаза, налитые остатками алкоголя и чистой, неподдельной яростью, впились в него, словно два острых лезвия. Пусть видит. Пусть видит всю эту кипящую в мне ненависть — за испорченный вечер, за пьяную агрессию, за ту боль, которую он причинял мне с самого утра.

И этот его взгляд... Эта его мерзкая, кривая усмешка, что тронула уголок его губ. Ему нравилось это. Нравилось видеть меня взведенной до предела, готовой сорваться.

Предпочитал ярость безразличию? Что ж, получай.

Сжав кулаки так, что ногти впились в ладони, я резко развернулась и почти побежала по лестнице на второй этаж, не оглядываясь. Каждый шаг по ступеням отдавался в висках молоточным стуком. Я влетела в спальню, захлопнула дверь с такой силой, что дрогнули стены, и прислонилась к ней спиной, пытаясь перевести дух.

Сердце колотилось где-то в горле, бешеным, неровным ритмом. Глубокий вдох. Выдох. Не помогло. В груди все сжималось от ярости, белой и горячей, такой всепоглощающей, что в глазах стоял туман. А внизу была тишина. Та самая, давящая тишина, которая означала, что он там. Слышал все.

И, черт возьми, пусть.

Прислонившись к двери, я почувствовала, как адреналин сменяется изнурительной дрожью. Словно по команде, пальцы потянулись к молнии на боку. Я стянула черное платье через голову и швырнула его в угол. Оно приземлилось возле забытой рубашки.

Осталась только в черном кружевном белье. Воздух коснулся кожи мурашками. Я повалилась на прохладную простыню, и тело мгновенно отозвалось воспоминанием.

Не его губы. Нет.

А то пограничное пространство между нами на парковке — тот сантиметр воздуха, что дрожал от общего напряжения. Жар его тела, вжавшего меня в холодный металл. Дыхание, смешанное с виски и ее коктейлем. Это почти было страшнее любого поцелуя.

Рука сама потянулась к груди. Кончики пальцев скользнули по кружеву лифчика, нащупали твердеющий бугорок соска. Я сжала его, и по телу пробежала судорога — не сладострастия, а ярости. Его ярость, которую я теперь направляла на саму себя.

Но потом... потом воспоминание изменилось. Пальцы на моей груди стали больше, грубее. Это были уже не мои руки. Это были его руки. Теплые, с легкой шероховатостью от работы, сжимающие меня с той одержимостью, что сводила с ума.

Я ненавидела его. Боже, как я ненавидела.

Ненависть была сильнее. Она горела в горле едким комом. Но мое тело, предательское мое тело, помнило другую историю.

Другая рука поползла вниз, по животу, под кружевную резинку трусиков. Пальцы скользнули внутрь, и я зажмурилась, пытаясь стереть из памяти его насмешливый взгляд. Нет. Я представляла его взгляд другим — темным, полным той самой животной жажды, что я видела в нем секунду до того, как оттолкнула.

— Это его рука, — прошептала я в темноту, вонзая пальцы глубже. — Это он. Не я. Это он.

Я ненавидела его. Но в этой фантазии он был моим. Его ярость была моей. Его боль была моей. Его невыносимая, токсичная, всепоглощающая одержимость — моей.

Я ласкала себя, представляя, что это он трахает меня — не с нежностью, а с той же яростью, что висела между нами в воздухе. Стоны, вырывающиеся из горла, были полны злости и отчаяния. Каждое движение было одновременно и наказанием, и напоминанием. Тело изгибалось, подчиняясь давно забытому ритму, а в голове бушевала буря из обид и проклятий.

Пик накатил внезапно и яростно, вырвав короткий, сдавленный стон. Волна спазмов прокатилась по всему телу, смывая на мгновение и ярость, и боль, оставляя после себя лишь физическую разрядку и оглушительную пустоту.

Я застыла, тяжело дыша, глядя в потолок. В ушах звенело. Возбуждение уходило, оставляя после себя лишь горький привкус стыда и щемящее одиночество. Где-то внизу, за дверью, сидел он. А я здесь, с тремором в ногах и пустотой внутри, еще глубже, чем была до этого.

Тишина после спазмов была оглушительной. Только прерывистое дыхание вырывалось из груди, нарушая мертвую тишину спальни. Я лежала, раскинувшись на смятой простыне, и смотрела в потолок, где узоры из теней казались иероглифами нашего разрушенного брака.

Стыд подползал медленно, но верно, словно яд. Стыд от того, что мое тело предало меня, отозвавшись на призрак его прикосновений. Стыд от этой извращенной фантазии, где ненависть и желание сплелись в тугой, порочный узел.

Я медленно подняла руку — ту самую, что только что ласкала меня с такой яростью, — и уставилась на нее в полумраке. Та же рука, что оттолкнула его на парковке. Та же рука, что только что предательски вызвала в памяти его образ. Противоречие било по вискам тупой болью.

Где-то внизу, за дверью, сквозь толщу дерева и пространства, я почти физически ощущала его присутствие. Сидит ли он все еще на ступеньках? Курит? Прислушивается к тишине, как и я? Или... он знает? Чувствует ли он на каком-то животном уровне, что только что произошло здесь, наверху? Эта мысль заставила меня сжаться от нового приступа жара — на сей раз чисто от стыда.

Я повернулась на бок, свернувшись калачиком, и прижала лоб к прохладной стене. Остатки алкоголя все еще плавали в крови, но теперь они не пьянили, а лишь усугубляли тяжесть в голове и тошнотворное похмелье души.

— Ненавижу его, — прошептала я в подушку, пытаясь вдохнуть в эти слова прежнюю силу. Но сейчас они звучали плоско, как заезженная пластинка. Потому что за ненавистью, как изнанка дорогой ткани, проступала старая, изношенная правда. Правда, которую я боялась признать даже в самой себе.

Он был моим проклятием и моим наркотиком. Его руки, которые я так яростно представляла, были и источником моей боли, и черт возьми — единственным, что могло ее на мгновение утолить. Эта мысль была невыносима.

Резко встав с кровати, я потянулась к комоду. Просторная футболка, некогда украденная у него же и до сих пор пахнущая его дымом и парфюмом, упала на меня, скрывая кружевное белье. Я натянула ее и, не глядя на свое отражение, вышла из спальни.

Лестница скрипела под босыми ногами. Внизу, в гостиной, царил полумрак, и только узкая полоска света падала из-под двери на кухню. Я толкнула ее.

Он сидел за кухонным островом, спиной ко мне. В его сгорбленной позе читалась усталость, но я знала — это обманчиво. На столе перед ним стоял почти пустой бокал с темным золотом виски. Он не обернулся, лишь его плечи слегка напряглись, выдав, что он слышал мое приближение.

Я прошла мимо, чувствуя, как его молчание давит на виски. Открыла холодильник, достала бутылку с водой. Ледяное стекло обожгло ладонь.

Я чувствовала его взгляд на своей спине, на тонкой ткани футболки, которая вдруг стала невыносимо легкой.

— Не спится? — его голос был низким, хриплым от алкоголя. Безразличным.

Я открутила крышку, сделала глоток, давая себе секунду.

— Воздуха не хватает.

Наконец он медленно повернулся на барном стуле. Его темные глаза, почти черные в тусклом свете, скользнули по мне — по моим спутанным волосам до бедер, по моим босым ногам, по контуру тела под его же футболкой.

— Привыкай, — произнес он тихо. — Здесь не дворец твоего отца с видом на парк.

Укол был точным и болезненным. Он знал, куда бить. Мой побег из родительского дома был не благородным бунтом, а актом отчаяния. А его предложение — мрачной шуткой судьбы. «У меня есть свободная комната, — сказал он тогда. — Но это не благотворительность. Дом не убирается сам. Еда не появляется в холодильнике». Сделка. Мое унизительное спасение.

— Я не жалуюсь, — ответила я, опуская взгляд на бутылку. — Я... благодарна.

Он горько усмехнулся, отхлебнув виски.
— Не ври. Ты не благодарна. Ты в ловушке. И мы оба это знаем.

Он встал, и его тень снова накрыла меня. Он подошел вплотную, но не прикасался. Просто стоял, дыша на меня воздухом с примесью виски и дорогого мыла.

— Ты сбежала от их скандалов и драм, чтобы оказаться в моем личном цирке. И теперь терпишь мои номера. Потому что альтернатива — вернуться и сдаться. А ты, моя храбрая девочка, этого не сделаешь. Ты лучше будешь жить с тем, кто тебя ненавидит.

Его слова висели в воздухе, тяжелые и правдивые. Но он был прав — я сама выбрала эту клетку. Потому что его яд был знакомым, почти... родным. С тех самых дней, когда он был моим спасением в доме, полном криков, а потом... чем-то большим. Пока я все не разрушила.

— Может, мне просто нравится смотреть представления, — выдохнула я, поднимая на него взгляд, в котором смешались вызов и мольба.

Он замер, и в его глазах что-то дрогнуло — та самая, знакомая до боли одержимость, которую он так яростно пытался похоронить под слоями ненависти. Он медленно поднял руку, и его пальцы почти коснулись моей щеки, едва не задевая кожу.

— Это не представление, Рина, — прошептал он ледяным тоном, полным обещания боли. — Это расплата.

Он сделал движение, чтобы уйти, но замер. Его взгляд, тяжелый и пристальный, скользнул вниз по моей фигуре, задерживаясь на бедрах, очерченных тонкой тканью его же футболки, на моих босых ногах. Я почувствовала, как под этим взглядом по коже бегут мурашки, а между ног вспыхивает предательское, стыдное тепло — отголосок недавнего уединения. Инстинктивно я сжала бедра, пытаясь подавить дрожь.

Я резко отвернулась к раковине, делая вид, что поправляю уже чистую чашку. Но я чувствовала его. Слышала, как он бесшумно подходит сзади. Воздух сгустился, стал тягучим и сладким, как яд.

Я замерла, когда его ладони легли на мои бедра. Горячие, тяжелые, они прожигали ткань, впиваясь в плоть. Он наклонился так близко, что его губы почти коснулись моего уха, а дыхание, пахнущее виски и мятой, обожгло кожу.

— Рина, твое тело помнит мои руки лучше, чем твой разум мою ненависть, — прошептал он низким, вибрирующим голосом. — И оно предает тебя с каждым твоим вздохом.

Его слова повисли в воздухе, ядовитые и неоспоримые. Пальцы на моих бедрах сжались на мгновение, утверждая эту власть, это знание. Затем он убрал руки, и так же бесшумно, как и появился, растворился в темноте коридора.

Я осталась стоять, вцепившись пальцами в столешницу, тяжело и прерывисто дыша. В ушах стучала кровь, а внизу живота пылал огонь, настойчивый и постыдный. Я сжала бедра сильнее, чувствуя, как дрожь пробегает по внутренней поверхности бедер, влажной и предательской. Он ненавидел меня. Он мучил меня. Но черт возьми, он был прав — мое тело помнило его. И оно кричало об этом, пока разум цеплялся за жалкие остатки ненависти.

Слова его жгли сильнее, чем прикосновение. «Твое тело помнит... оно предает тебя...» Он всегда умел попадать в цель. Я потушила свет на кухне, и дом погрузился в полную, давящую тьму. Лишь бледный свет луны слабыми полосами ложился на пол через жалюзи.

Я поднялась по лестнице, и скрип ступеней казался невыносимо громким в ночной тишине. Дверь в его спальню была закрыта. Из-под нее не пробивалось ни лучика света. Полная тьма. Полная тишина. Что он делал там? Спал? Лежал без сна, как и я?

Я прошла в свою комнату — ту самую, что он когда-то назвал «гостевой», прежде чем наши отношения превратились в это поле боя. Дверь я закрыла, но не стала запирать. Это было бы признанием слабости, страха. И мы оба знали, что настоящие замки не в дверях.

Я сбросила с себя его футболку и упала на кровать, прижавшись лицом к прохладной наволочке. Но даже здесь, в относительной безопасности, его не было. Его запах — дым, виски, его мыло — пропитал ткань. Он был повсюду. В воздухе. В моей голове. Под кожей.

Я провела рукой по своему телу, от бедра к груди, пытаясь стереть память его пальцев. Но это было бессмысленно. Он был прав. Мое тело помнило. Оно тосковало по той ярости, что когда-то была страстью. По той боли, что граничила с экстазом.

За окном плыла луна, отбрасывая призрачные тени в комнату. Где-то вдалеке проехала машина, и ее свет на секунду скользнул по потолку, словно прожектор, выхватывающий меня из тьмы — голую, дрожащую, запертую в клетке из его ненависти и своего собственного предательского желания.

Я зажмурилась, снова сжав бедра, пытаясь заглушить пульсацию внизу живота. Но это было бесполезно.

Утро ворвалось в комнату не светом, а звуком. Глухой, сокрушительный удар где-то внизу заставил меня вздрогнуть и сесть на кровати. Сердце тут же забилось в висках, отзываясь на знакомую симфонию хаоса. Прислушалась. Тишина. Такая же звенящая и обманчивая, как вчерашняя.

Я натянула ту же футболку и, крадучись, как вор, вышла на лестничную площадку. Из кухни доносилось бряцание посуды и запах гари. Он что-то готовил. Или пытался.

Спускаться вниз было равносильно добровольному входу в клетку к голодному хищнику. Но голод — мой собственный — оказался сильнее инстинкта самосохранения. Я вошла.

Киран стоял у плиты спиной ко мне, его плечи были напряжены до каменной твердости. На сковороде догорали яичница-глазунья, превратившись в черную, дымящуюся лепешку. Он не выключил конфорку. Просто стоял и смотрел на это месиво, сжимая ручку сковороды так, что костяшки его пальцев побелели.

— Собираешься устроить пожар? — произнесла я тихо, останавливаясь у порога.

Он резко обернулся. Его лицо было бледным, глаза — запавшими, с темными кругами, но в них пылал тот самый неспящий огонь, что сводил меня с ума. Он окинул меня медленным, оценивающим взглядом, с ног до головы, снова задерживаясь на моих босых ногах.

— А ты бы стала меня спасать? — его голос был хриплым, невыспавшимся. — Или стояла бы и смотрела, как я горю?

— Это зависело бы от зрелищности, — парировала я, подходя к кофемашине. Руки слегка дрожали, но я сделала вид, что занята капсулой. — Ты всегда умел устраивать шоу.

Он резко хлопнул выключенной конфоркой. Звук был подобен выстрелу.
— Заткнись.

Я повернулась к нему, держа в руках чашку с дымящимся кофе. Запах гари смешивался с горьким ароматом арабики, создавая токсичный коктейль.

— Что, правда задела? Вчера ты был так красноречив.

Он шагнул ко мне, стремительно, отрезав мне путь к отступлению. Его тело вплотную прижалось к моему, оттеснив меня к кухонному острову. Холод столешницы впился в поясницу.

— Вчера, — прошипел он, склонившись так близко, что наши лбы почти соприкоснулись, — Ты сама вела себя как шлюха, размазывая свою ярость по стенам, а потом бежала наверх, чтобы трахнуть себя с мыслью обо мне. Не говори мне о красноречии.

Кровь отхлынула от моего лица. Он знал. Черт возьми, он знал. Он слышал. Чувствовал. Боже, как я могла быть такой глупой?

— Ты ничего не знаешь, — выдохнула я, пытаясь оттолкнуть его, но он был недвижим, как скала.

— Я знаю все, — его рука легла на мою талию, ладонь обжигающе горячей через тонкую ткань. Пальцы впились в плоть, властно и больно. — Я знаю каждый твой вздох. Каждый тремор. Ты думаешь, что можешь что-то скрыть от меня? В этом доме? От меня?

Его дыхание смешалось с запахом кофе и гари. Его глаза, темные и бездонные, пожирали меня. В них не было ни капли вчерашней насмешки. Только голая, неистовая одержимость. Та самая, что когда-то была любовью, а теперь стала проклятием.

— Ненавижу тебя, — прошептала я, но в голосе не было прежней силы. Была лишь хриплая, беспомощная правда, обращенная к самой себе.

Он горько усмехнулся, и его губы почти коснулись уголка моих.

— Ври себе дальше. Но не мне. Твое тело говорит на языке, который понимаю только я.

Его рука скользнула ниже, сжав мою ягодицу с такой силой, что у меня вырвался короткий, сдавленный стон. Не боль. Не  удовольствие. Нечто третье, чудовищное и сладкое, рожденное на стыке ненависти и похоти.

— Прекрати, — слабо выдохнула я, закрывая глаза.

— Почему? — его губы коснулись мочки моего уха, влажные и обжигающие. — Ты же хочешь этого. Ты всегда этого хотела. Даже когда раздвигала ноги.

Это было слишком. Слишком больно. Слишком правдиво. Я рванулась, оттолкнув его с силой, которой сама от себя не ожидала. Он отшатнулся, на мгновение потеряв равновесие. В его глазах вспыхнула ярость, чистая и первобытная.

— Не смей никогда... никогда говорить об этом, — прошипела я, дрожа всем телом.

Он вытер тыльную сторону ладони о свой черный футболок и медленно, с наслаждением, оскалился.

— Боишься правды, принцесса? Боишься вспомнить, как ты отдала то, что было моим по праву. Ты сломала нас. И теперь будешь жить с осколками. Вместе со мной.

Он развернулся и, не оглядываясь, вышел из кухни. Через секунду я услышала, как хлопнула входная дверь. Он ушел.

Я осталась стоять одна посреди разрушенной кухни, с запахом гари в ноздрях. Мои пальцы сжали край столешницы так, что вот-вот треснет пластик.

Тело горело. От стыда. От ярости. От его прикосновений.

Он был прав. Я боялась правды. Но больше всего я боялась того, что в его словах не было ни капли лжи. И что эти осколки, о которые мы оба истекали кровью, были единственным, что у меня осталось.

Я медленно поднялась по лестнице, чувствуя, как дрожь в коленях сменяется тяжелой, свинцовой усталостью. В спальне я машинально натянула простые джинсы и темный свитер — униформа, чтобы спрятаться, стать незаметной.

Собирая сумку, я заглянула на кухню еще раз. На столе стояла тарелка с нелепым, обугленным омлетом. Желудок сжался в комок от одного вида. Есть было невозможно. Но пустота внутри требовала хоть какого-то наполнения.

Мой взгляд упал на вазу с фруктами. Я взяла одно яблоко — твердое, прохладное, с глянцевой красной кожицей. Оно было простым, безобидным, не имеющим ни малейшего вкуса его присутствия. Я сунула его в карман пальто, ощущая его вес как маленький якорь, привязывающий меня к реальности.

Дорога до магазина прошла в тумане. Я шла, уставившись в асфальт, и понемногу откусывала кусочки яблока. Оно было сочным и кисло-сладким, его хруст оглушительно громко отдавался в тишине моего сознания. Каждый укус был маленьким усилием, возвращением к базовым потребностям: идти, жевать, глотать. Это отвлекало. Спасало.

Звонок колокольчика над дверью встретил меня как благословение. Воздух, напоенный ароматом свежемолотых зерен, ванили и влажной земли из цветочной оранжереи, обволакивал, как целебный бальзам. Здесь пахло жизнью, а не разрушением.

— Рина, солнышко, ты как выжатый лимон, — раздался мягкий, грудной голос, — Опять много заданий?

Из-за стойки появилась Лидия. Женщина в возрасте, чьи седые волосы были убраны в элегантный пучок а в глазах светилась мудрость, прошедшая огонь и воду.

Я попыталась улыбнуться, доедая последний кусочек яблока.
— Не выспалась, Лиди.

Она подошла ближе, ее внимательный взгляд скользнул по моему лицу.

— Выспаться можно. А вот душу отлить сложнее. — Она положила свою теплую, чуть шершавую руку мне на лоб. — Иди, переоденься и разгрузи свежие гортензии. Они тебя полечат лучше моего кофе.

Я кивнула с благодарностью и прошла в крошечную подсобку. С полки я сняла свою рабочую форму — коричневый льняной фартук с двумя большими карманами спереди и тесемками, которые завязывались на бант сзади. Надевая его, я чувствовала, как начинается превращение. Домашняя Рина, затравленная и злая, оставалась в уличной одежде. А сейчас появлялась Рина-бариста, Рина-флорист. Человек, который умеет делать что-то красивое и правильное.

Я затянула бант и вышла из подсобки, уже чувствуя себя немного защищенной, словно фартук был легкой броней.

Работа поглотила меня с головой. Сначала — кофе. Механические, выверенные движения: помол, тамперка, пролив. Шипение пара, благоухание свежих зерен. Я готовила капучино и латте, рисуя на пенке незамысловатые сердца. Клиенты улыбались, благодарили. Их простая человеческая реакция была бальзамом на душу.

Потом наступила очередь цветов. Я погрузила руки в ведро с гортензиями — тяжелые, прохладные шапки соцветий, нежно-голубые и сиреневые. Ритм был медитативным. Обрезка стеблей под углом, удаление лишних листьев, расстановка в чистые ведра с подкормкой. Шипение кофемашины спереди, тихая музыка, шелест оберточной бумаги.

Заказ на букет для юбилея стал отдельной историей. Пожилая пара, он — седовласый и подтянутый, она — с лучистыми глазами.

— Она обожает пионы и ранункулюсы, — сказал он, и в его голосе звучала такая нежность, что у меня сжалось сердце.

Я подбирала цвета, добавляла зелень, оборачивала композицию в шелковистую крафтовую бумагу. Каждое движение было наполнено смыслом. Я создавала не просто букет, а маленький памятник любви, которая смогла пронести что-то хрупкое и прекрасное через годы.

Когда я протянула ему готовую работу, он взял ее бережно, как что-то живое.

— Она в восхищении, — сказал он уверенно. — Спасибо вам, девушка.

В его словах не было ни капли пренебрежения или игры. Только искренняя благодарность. И в этот момент, ненадолго, пустота внутри отступила. Ее заполнило тихое, теплое чувство выполненного долга. Я сделала что-то хорошее. Что-то настоящее.

Лидия, проходя мимо с подносом свежей выпечки, молча положила руку мне на плечо и слегка сжала. Ей не нужны были слова. Она все видела.

Я подошла к кофемашине, чтобы сделать себе чашку эспрессо. Запах кофе, смешанный с ароматом цветов, был моим личным наркотиком, моим спасением. Здесь, в этом маленьком царстве красоты и покоя, под защитой коричневого льняного фартука, я могла дышать. Пусть за стенами магазина ждал весь тот кошмар, но здесь, среди лепестков и кофейных зерен, я была в безопасности. По крайней мере, до конца рабочего дня.

Когда основной наплыв клиентов немного стих, и в кофейне воцарилась привычная расслабленная атмосфера, дверной колокольчик снова мягко позвякивает. Входит молодой человек в светлом свитере, с открытой улыбкой и добрыми глазами. Он немного неуверенно оглядывается, его взгляд скользит по стойке с десертами, а затем останавливается на мне.

— Добрый день, — обращается он, подходя к цветочной витрине. — Мне нужен... небольшой, но очень яркий букет. Чтобы поднимал настроение.

— Конечно, — киваю я, вытирая руки о свой коричневый фартук. — Есть прекрасные солнечные тюльпаны или ранункулюсы. Или, может, вам что-то понежнее?

Пока мы обсуждаем варианты, я погружаюсь в работу. Мои пальцы, уже привыкшие к стеблям и листьям, сами находят нужные цветы. Я добавляю в композицию несколько веточек эвкалипта для фактуры и воздуха, аккуратно оборачиваю все в крафтовую бумагу цвета слоновой кости и перевязываю джутовой бечевкой.

— Вот, — говорю я, протягивая ему готовый букет. — Гарантировано поднимет настроение.

Он берет его, внимательно рассматривает, и его лицо озаряется еще более широкой улыбкой.

— Идеально. Спасибо вам большое.

Парень протягивает купюру, я пробиваю чек и отсчитываю сдачу. Но вместо того чтобы взять ее, он делает шаг назад и снова улыбается.

— Нет, вы не поняли. Эти цветы... они для вас.

Я замираю, не в силах понять. Мои пальцы инстинктивно сжимают край стойки.

— Простите?.. Для меня?

— Да, — кивает он, и в его глазах нет ни насмешки, ни подвоха, только искренняя, легкая доброта. — Просто потому, что вы делаете мир красивее. Хорошего дня!

Прежде чем я успеваю что-то сказать, найти нужные слова или хотя бы вернуть ему деньги, он уже разворачивается и выходит из кофейни. Колокольчик звенит ему вслед, а я остаюсь стоять с ярким букетом в руках, совершенно ошеломленная.

Я смотрю на цветы, потом на закрытую дверь, снова на цветы. В горле стоит комок — не от горя или ярости, а от неожиданной, простой человеческой доброты, к которой я совсем отвыкла. Это так не вписывается в мою реальность, состоящую из боли, ненависти и взаимных уколов.

Лидия, наблюдавшая за всей сценой, подходит ко мне, и в уголках ее глаз собираются лучики морщинок от улыбки.

— Видишь, детка, — говорит она тихо, кладя руку мне на плечо. — Мир не состоит только из неприятностей. В нем есть место и для простого солнечного света. Прими это.

Я медленно подношу букет к лицу, вдыхая свежий, сладковатый аромат тюльпанов. И впервые за долгое время на моих губах появляется не вымученная, а самая настоящая, робкая улыбка. Она трепетная и неуверенная, но она есть. Я нахожу пустую стеклянную вазу, наливаю в нее свежей воды и ставлю свой неожиданный подарок на видное место рядом с кассой.

Пусть он напоминает не только мне, но и всем, кто заходит, что иногда доброта приходит от незнакомцев просто так, без причин и условий. И это, возможно, самое ценное, что может случиться за весь день.

Вечер медленно опустился на город, окрашивая небо в сиреневые и золотые тона. В кофейне поутихло, последние посетители допивали свои капучино, унося с собой кусочки вечерней атмосферы.

Я закончила протирать кофемашину, расставила стулья на столиках и сняла свой коричневый фартук. Ткань была немного помята, в кармашке затерялась пара засушенных лепестков — следы прожитого дня. Сложив фартук на полку в подсобке, я на мгновение задержалась, глядя на свою уличную одежду. Возвращаться в нее было все равно что снимать доспехи. Доспехи, под которыми скрывалась не воительница, а испуганная девочка, которой предстояло идти туда, где ее не ждали.

Когда я вышла, Лидия как раз заканчивала подсчет дневной выручки. Она подняла на меня взгляд, и ее мудрые глаза смягчились. В них не было той вечной усталой тревоги, что была в глазах моей родной матери. Не было и молчаливого упрека. Только теплое, твердое понимание.

— Не торопись уходить, солнышко, — сказала она, и в ее голосе звучало то, чего мне так не хватало дома, — безусловное принятие.

— Нужно, Лиди, — я попыталась улыбнуться, но чувствовала, как губы предательски дрогнули. — Иначе так и останусь здесь ночевать.

Она отложила пачку купюр и обошла стойку. Ее движения были спокойными и размеренными, словно она была центром вселенной, в которой никогда не было места хаосу.

— Дом — это не то место, откуда хочется бежать. Но я понимаю. — Она потянулась и обняла меня, крепко, по-матерински, но без той давящей тяжести, что была в объятиях моей настоящей матери. Ее объятия пахли кофе, ванилью и чем-то неуловимо домашним, тем самым «домашним», которого у меня никогда по-настоящему и не было. — Береги себя. И помни про букет.

Я кивнула, прижавшись лбом к ее плечу на секунду, вдыхая этот спасительный запах. Слез не было, только глубокая, щемящая благодарность. Она была мне больше, чем начальницей. Больше, чем подругой. Она была тем якорем, той тихой гаванью, которую я безуспешно искала в собственной семье.

— Спасибо, — выдохнула я.

Подойдя к стойке, я бережно взяла тот самый букет в крафтовой бумаге. Тюльпаны слегка поникли за день, но все равно выглядели удивительно живыми, ярким пятном в наступающих сумерках и в моей собственной жизни.

— Все наладится, Рина, — донесся до меня ее голос, пока я уже открывала дверь. — Обязательно.

Я вышла на улицу, и вечерний воздух обжег легкие прохладой. В руке я сжимала стебли букета, словно он был моим талисманом, оберегом от той тьмы, что ждала меня дома. Шаг за шагом, я приближалась к дому, и с каждым шагом яркие краски цветов казались все более неуместными на фоне моих мрачных мыслей. Но я несла их с собой. Как хрупкое доказательство того, что в мире есть другое измерение — где пахнет кофе и добротой, и где тебя понимают без слов. И этот лучик света, подаренный и незнакомцем, и Лидией, был моим маленьким, личным сопротивлением против всего того мрака, что звался домом.

Я подошла к дому Кирана, и каждый шаг по знакомой дороге отзывался тяжестью в ногах. Дом, темный и безмолвный, казался огромным мрачным стражем на фоне угасающего неба. Я на мгновение задержалась у двери, сжимая в руке букет, словно пытаясь в последний раз вдохнуть в себя ту легкость, что осталась за спиной.

Дверь открылась с тихим щелчком. Внутри царила абсолютная тишина. Та самая, густая и давящая, которая всегда висела здесь в его отсутствие. Я сняла обувь и, стараясь не шуметь, прошла в свою комнату.

Комната была моим убежищем, но даже здесь витал его дух. Я поставила букет тюльпанов на прикроватную тумбочку. Яркие лепестки казались вызывающе чуждыми на фоне строгого, почти аскетичного интерьера. Затем я медленно переоделась в простые домашние вещи — старые удобные штаны и футболку. С каждой сменой предмета одежды я словно снимала с себя тонкий слой той уверенности, что дарила мне работа.

Пришло время выполнять условие. Ту самую унизительную сделку, что позволила мне сбежать из родительского дома: «Дом не убирается сам. Еда не появляется в холодильнике».

Кухня встретила меня стерильным холодом. Я включила свет, и яркий луч люстры высветил пустоту. Открыв холодильник, я принялась изучать его содержимое с видом заключенной, выполняющей повинность. Куриное филе, овощи, пачка риса. Безразличные продукты для безразличной трапезы.

Я начала готовить. Механически, без души. Шум ножа, шипение масла на сковороде — эти звуки лишь подчеркивали звенящую тишину. Я не испытывала ни голода, ни желания есть. Это был просто ритуал. Еще одна обязанность в длинном списке обязанностей, которые я должна была исполнять, чтобы иметь крышу над головой.

Пахло едой. Пахло домашним уютом. Но это был обманчивый аромат. За ним скрывалась лишь пустота и гнетущее ожидание. Ожидание его возвращения. Ожидание новых колкостей, нового витка нашей бесконечной войны.

Я поставила накрывать на стол на двоих, хотя и не была уверена, вернется ли он. Это тоже было частью правил. Частью моей роли в этом спектакле, где мы оба были и актерами, и заложниками.

Присев на стул, я уставилась на парящий над тарелками пар. И ждала. Как всегда. С букетом тюльпанов в комнате, который напоминал о другом мире, и с едой на столе, которая была лишь напоминанием о моей зависимости.

Я сидела за кухонным столом, уставившись в стену, когда за спиной раздались шаги. Тяжелые, уверенные. Я не обернулась, лишь плечи сами собой напряглись.

Киран прошел на кухню и остановился в дверном проеме, прислонившись к косяку. В его руке болталась маленькая, смятая бумажка. Он поднес ее к глазам с преувеличенным интересом, а потом его голос, холодный и сладкий, разрезал тишину.

— Улыбайтесь почаще, — прочел он вслух, растягивая слова, — от вашей улыбки мир становится ярче. Какая трогательная записка.

Внутри у меня все оборвалось. Я совсем забыла, что тот парень мог оставить что-то с цветами. В тот момент я была слишком ошеломлена, чтобы проверять.

Я медленно повернула голову. Он держал записку между большим и указательным пальцами, словно какую-то гадость, а на его губах играла та самая мерзкая, кривая усмешка, что сводила меня с ума.

— Нашла нового поклонника, Рина? — спросил он, и в его голосе звенела ядовитая насмешка. — Как мило. Подарил цветы, написал комплимент. Думаешь, он тебя спасет? Увезет отсюда на белом коне?

Он сделал несколько шагов в мою сторону, его глаза, темные и пустые, сверлили меня.

— Ты ему, конечно, не рассказала, правда? О том, какая ты на самом деле. Испорченная. Грязная.

— Заткнись, — прошептала я, но мой голос прозвучал слабо и беспомощно.

— О, нет, милая, — он зло ухмыльнулся. — Я просто хочу, чтобы ты улыбалась почаще. Раз мир от этого становится ярче.

Он поднял руку с запиской прямо перед моим лицом. Его пальцы сжались. Медленно, с наслаждением, он начал рвать бумагу. Резкий, сухой звук рвущейся бумаги казался невыносимо громким. Он рвал ее на мелкие кусочки, не сводя с меня глаз, и бросал эти клочки мне под ноги, словно мусор.

— Вот твои надежды, — прошипел он, когда последний обрывок упал на пол. — Вот твое спасение. Запомни, здесь, в этих стенах, никакие цветы и улыбки тебя не спасут. Ты никому не нужна. Кроме меня. Только я могу выносить это твое грязное присутствие.

Он развернулся и ушел, оставив меня сидеть за столом и смотреть на маленькую кучку растерзанной бумаги на полу. Запах готовой еды внезапно стал противен. Ком в горле сдавил так, что не было сил даже пошевелиться.

Я смотрела на эти белые клочки и чувствовала, как внутри снова затягивается та пустота, которую на несколько часов заполнили цветы и доброта незнакомца. Он снова все отнял. Как всегда.

Я сидела, не двигаясь, еще несколько минут, глядя на разорванные клочки бумаги. Они лежали на полу, как символ всего, что он систематически уничтожал во мне — надежду, невинность, веру в простую доброту.

Но потом из глубины поднялся другой, более примитивный инстинкт. Голод. Я почти ничего не ела с утра, если не считать того яблока. Тело, предательское и живое, требовало топлива, несмотря на то, что творилось в душе.

Сжав зубы, я заставила себя подойти к плите, где остывала еда. Я наложила себе в тарелку кусок курицы и риса. Рука дрожала, когда я подносила первую ложку ко рту. Еда казалась безвкусной, словно пепел. Но я жевала и глотала, механически, методично. Каждый кусок был маленькой победой над ним, над его желанием видеть меня сломленной и уничтоженной. Я не позволю ему довести меня до изнеможения. Не позволю.

Закончив, я отнесла тарелку к раковине. Потом встала на колени и собрала все до единого клочка той злосчастной записки. Я не выбросила их в ведро, а сжала в кулаке, ощущая острые края бумаги в ладони. Затем я выбросила их в мусор, как и положено.

Я принялась за уборку. Включила горячую воду, и кухня наполнилась шумом и паром. Я мыла сковороду, оттирала тарелки, вытирала столешницу. Каждое движение было резким, почти яростным. Я стирала следы его присутствия, следы его слов. Я возвращала кухне порядок, тот самый порядок, который была обязана поддерживать по нашему унизительному договору.

Когда все было вымыто, вытерто и расставлено по местам, я выключила свет и стояла в темноте, опершись о столешницу. Физически я чувствовала себя лучше — голод утолен, чистота вокруг. Но внутри по-прежнему была та же пустота, лишь прикрытая тонким слоем повседневных дел.

Я поднялась на второй этаж, чувствуя, как с каждым шагом свинцовый ком в животе становится все тяжелее. Дверь в мою комнату была приоткрыта.

Странно. Я всегда закрываю ее.

Я толкнула ее, и рука сама потянулась к выключателю. И тогда мой мир остановился. Свет ударил в глаза, и я застыла на пороге, не в силах сделать вдох.

Комната была усыпана лепестками.

Казалось, не человек, а ураган безумия прошелся здесь. Головки гортензий были не просто сорваны, а размазаны по стенам, по простыне, по зеркалу — сиреневые и голубые кляксы, словно следы окровавленных пальцев. Стебли не сломаны, а перекручены, разорваны на волокна, с торчащими, как обглоданные кости, белыми прожилками.

А в центре комнаты... в центре лежал он.

Тот самый букет. Но это было уже не просто растение. Это было нечто оскверненное. Крафтовая бумага была не просто смята, а изорвана в клочья, будто ее рвали зубами. Стебли были переломаны в нескольких местах, искажены в неестественных, мучительных позах

Он входил в комнату и методично, с особой жестокостью, топтал их. Топтал, вдавливал в пол. Лепестки тюльпанов были не просто разорваны, а вбиты в текстуру деревянного пола, превращены в часть этого грязного узора насилия.

Это не был акт ярости. Это было послание. Холодное, расчетливое, выверенное. Он вошел сюда, посмотрел на этот хрупкий символ чужой доброты, и решил не просто уничтожить его, а осквернить. Превратить в грязь. Втоптать в пол.

Воздух был густым и сладким — не от аромата, а от смрада раздавленной, гниющей плоти цветов, смешанного с запахом пыли и грязи.

У меня не перехватило дыхание. Оно просто ушло. Весь воздух из легких вырвался одним коротким, беззвучным стоном. Я не почувствовала ни ярости, ни горя. Только абсолютную, физическую боль. Такую острую, будто это не цветы растоптали, а меня саму.

Ноги подкосились, и я рухнула на колени на пороге, не в силах переступить через этот рубеж. Руки бессильно упали на пол, и пальцы коснулись липкой, холодной каши из лепестков.

И тогда из меня вырвался звук. Не плач. Не рыдание. А тихий, животный вой, полный такой безысходной боли, что, казалось, он должен разорвать стены этого проклятого дома. Я сидела на коленях в своем унижении, втоптанном в пол вместе с этими цветами, и рыдала, не в силах остановиться, потому что понимала — это не просто месть. Это демонстрация власти. Он показал мне, что может не просто забрать что-то красивое. Он может превратить его в грязь. И часть меня, та самая, что еще надеялась, еще верила в хоть каплю света, была растоптана вместе с этими тюльпанами. Окончательно и бесповоротно.

Я не знаю, сколько времени прошло, пока рыдания не сменились прерывистыми, глухими всхлипами, а затем и полной, оглушающей тишиной. Слезы высохли на щеках, оставив после себя стянутость кожи и ледяную пустоту внутри. Голова раскалывалась, тело ныло, будто меня избили.

Но среди этого онемения пробивалась другая, знакомая боль — острая, щемящая жалость. Не к себе. К ним. К этим беззащитным созданиям, которые принесли в этот дом лишь красоту, а получили за это только уничтожение. Я всегда любила цветы. Любила их тихую, совершенную жизнь, их хрупкую стойкость. Для меня они никогда не были просто украшением. Они были душой природы, заключенной в стебель и лепестки. И видеть их так... так изувеченными... это было кощунством.

Словно во сне, я поднялась с пола. Ноги были ватными, но они повиновались. Я дошла до ванной, промыла лицо ледяной водой, глядя на свое бледное, опустошенное отражение. Потом вернулась в комнату, взяла с полки небольшую картонную коробку, в которой хранила безделушки, и высыпала их на кровать.

Затем я опустилась на колени. Осторожно, с болезненной нежностью, я начала собирать остатки. Не как мусор, а как тела павших солдат. Каждый смятый, залитый грязью лепесток. Каждый обломанный, искривленный стебель. Каждый клочок испачканной крафтовой бумаги. Мои пальцы дрожали, когда я отделяла лепесток гортензии от прилипшей к нему грязи. Это было больно. Физически больно.

Я складывала все это в коробку. Это было похоже на похороны. Тихие, одинокие похороны чего-то прекрасного, что не имело шансов против той тьмы, что царила в этом доме. Когда последний, истоптанный в липкую кашицу тюльпан был бережно помещен поверх остального, я закрыла коробку крышкой.

Я не выбросила ее. Я поставила в дальний угол комнаты, у стены. Как надгробие. Как напоминание. Не о жестокости Кирана — я и так ее знала. А о том, что даже самая чистая красота обречена на гибель в его присутствии. И что я, добровольно живущая в этом аду, становлюсь соучастником этого уничтожения.

Только после этого я взяла тряпку и ведро с водой, чтобы стереть с пола следы. Я оттирала их с тем же остервенением, с каким готовила ужин, пытаясь уничтожить любые доказательства того, что здесь что-то происходило. Но запах — сладковатый и гнилостный запах растоптанной жизни — еще долго витал в воздухе, и я знала, что он въелся в стены, в пол, в меня. И его уже ничем не стереть.

Собрав последние следы уничтоженных цветов, что-то во мне щелкнуло. Та самая ледяная пустота вдруг заполнилась кипящей, черной яростью. Она поднялась из самого нутра, сжигая остатки оцепенения и боли. Он не имел права. Не имел права трогать то немногое, что принадлежало только мне.

Я резко распрямилась, сжав кулаки так, что ногти впились в зажившие ранки на ладонях. Дверь моей комнаты с грохотом ударилась о стену, когда я вышла. Я не шла, а почти бежала по коридору, кровь гудела в ушах.

Он стоял на кухне, у плиты, спокойно наливая себе виски. Из динамика в углу тихо лилась The Grey — Bad Omens. Его спина была ко мне, поза — расслабленной, будто ничего не произошло.

— Доволен? — мой голос прозвучал хрипло и резко, он вибрировал от невысказанной ярости.

Киран медленно обернулся, поднял бокал, сделал небольшой глоток. На его лице играла та самая мерзкая, самодовольная усмешка.

— А что такое, принцесса? Что-то случилось?

— Цветы! — выкрикнула я, подходя к нему вплотную. — Что ты наделал?! Это были просто цветы! Живые, красивые! Что они тебе сделали?!

Он поставил бокал на столешницу с таким звонким стуком, что едва не разбил его.

— А что они тебе сделали, а? — его голос стал тише, но от этого только опаснее. — Подарили иллюзию? Напомнили, что кто-то может смотреть на тебя без отвращения?

— Они напомнили мне, что в мире есть что-то кроме твоего гнилого нутра и нашей больной игры! — закричала я, теряя над собой контроль. Вся накопившаяся боль, унижение и злость вырвались наружу. — Ты не человек! Ты мразь, которая может только уничтожать! Ты даже красоту не можешь видеть, не пытаясь ее испохабить!

Я не помню, как моя рука взметнулась и со всей силы врезалась ему по щеке. Звук получился глухой, приглушенный. Но эффект был мгновенным.

На его лице не осталось и тени усмешки. Его глаза, еще секунду назад насмешливые, стали плоскими и абсолютно черными. В них не было ни ярости, ни удивления. Была лишь холодная, бездонная пустота, из которой вдруг вырвался демон.

Он не закричал. Он двинулся вперед с такой звериной скоростью, что я не успела среагировать. Его руки впились в мои плечи, он с силой рванул меня на себя, а затем, развернув, с размаху швырнул спиной на стену. Удар был оглушительным. Воздух с хрипом вырвался из легких, в глазах потемнело от боли.

Прежде чем я смогла сделать вдох, он был уже вплотную. Одной рукой он прижал мое запястье к стене над головой, второй — вцепился в подбородок, заставляя меня смотреть на него. Его тело придавило меня, лишая возможности пошевелиться. Дышать было нечем.

— Больно? — прошипел он, и его дыхание, с запахом виски, обожгло мои губы. Его голос был низким, хриплым и невероятно тихим, отчего становилось только страшнее. — А мне как было больно, а, Рина? Когда ты, вся такая невинная. Когда то, что должно было принадлежать мне, ты отдала просто так.

Он прижался еще ближе, его губы почти касались моих, когда он говорил, и каждое слово было похоже на удар кинжала.

— Я тебя боготворил. Считал хрупким хрустальным сосудом. А ты оказалась дырявой глиняной кружкой, из которой каждый может попить. Ты думаешь, эти твои цветы что-то значат? По сравнению с той болью, что ты мне нанесла? Это просто пыль.

Он говорил это почти шепотом, впиваясь в меня взглядом, полным ненависти, боли и той самой извращенной одержимости, что связывала нас неразрывными узами. Я тяжело дышала, пытаясь вырваться, но его хватка была железной. И сквозь ярость, сквозь отчаяние, я с ужасом понимала, что в его словах, в этой ужасной, исковерканной форме, была своя правда. И от этого осознания внутри все обрывалось, оставляя лишь леденящий душу вакуум.

Я тяжело дышала, прижатая к стене, его слова впивались в сознание острее любого ножа. Боль в спине от удара и боль от его речи сплелись в один тугой, порочный узел. Воздух между нами был раскаленным, густым от ненависти и чего-то еще, древнего и животного.

— Ты сломал не только их, — выдохнула я, и мой голос прозвучал хрипло, но уже без истерики. В нем была та же ледяная ярость, что и в его тишине. — Ты пытаешься сломать все, что ко мне прикасается. Все, что может напомнить, что я — не твоя вещь. Но знаешь что?

Я попыталась вырвать запястье, но он лишь сильнее вдавил его в стену. Боль пронзила руку, но я не отводила взгляда.

— Ты не Бог. И не судья. Ты просто парень, которого я когда-то знала. И твоя боль не дает тебе права на это. Ни на что.

В его глазах что-то дрогнуло. Та самая одержимость, что пылала секунду назад, на мгновение затмилась чем-то другим — яростью от того, что я осмелилась говорить с ним на равных. Что я не сломалась, не расплакалась, а бросила вызов.

— Мое право, — прошипел он, и его губы, наконец, коснулись моих. Но это не был поцелуй. Это было осквернение. Жесткое, властное прикосновение, полное гнева и утверждения власти. — Мое право решать, что ты заслуживаешь. И ты заслуживаешь только этой боли. Только меня.

Он оторвался так же резко, как и начал, оставив на моих губах вкус его виски и его ненависти. Его рука все еще сжимала мое запястье, а другая впилась в мой подбородок.

— Будешь еще бить? — спросил он, и в его голосе снова появились нотки насмешки, но теперь они были прикрыты тонким слоем льда. — Или поняла, что детские истерики со мной не работают?

Я смотрела на него, чувствуя, как адреналин отступает, оставляя после себя лишь леденящую усталость и странное, опустошающее спокойствие. Битва была проиграна. Он был сильнее. Физически. Но в этот момент я поняла, что он и сам в ловушке. В ловушке своей боли, своей одержимости, своей ненависти ко мне и к самому себе.

— Работает, — тихо сказала я, и он нахмурился, не понимая. — Твоя ненависть. Она работает. Она доказывает, что ты все еще здесь. Со мной. И никуда не денешься.

Я увидела, как скулы на его лице напряглись. Мои слова попали в цель. Он хотел видеть меня сломленной, но не ожидал, что я смогу анализировать его игру.

Он резко отпустил меня, пошатнувшись назад, словно я была раскаленным металлом. Он прошел к стойке, схватил свой бокал и залпом выпил остатки виски.

— Иди к черту, — бросил он, не глядя на меня.

Я медленно оторвалась от стены, потирая онемевшее запястье. Спина ныла.

— Я уже там, — ответила я так же тихо и вышла из кухни, оставив его одного с его демонами и пустым бокалом. На этот раз отступление не было поражением. Это было перемирие, заключенное на окровавленной земле, где мы оба были и победителями, и побежденными.

СПАСИБО за то, что вы здесь, за то, что читаете и чувствуете ВМЕСТЕ со мной. 💫 Каждая ЗВЁЗДОЧКА, каждое ваше слово под главой — это не просто ПОДДЕРЖКА, это энергия, которая помогает мне продолжать и верить в свои ИСТОРИИ. Пишите, что думаете — я с радостью читаю всё, что вы ОСТАВЛЯЕТЕ. А если вам мало и ХОЧЕТСЯ заглянуть за кулисы — в моём тгк Кира Минаевская (ссылка в описании профиля) я делюсь СПОЙЛЕРАМИ, мыслями и КУСОЧКАМИ будущих глав. Там атмосфера чуть теплее и ОТКРОВЕННЕЕ ❤️