Глава два
КИРАН
Боль.
Это было первое, что я осознал. Не резкая, свежая боль, а глухая, разлитая по всему телу, знакомая до тошноты.
Мне тринадцать. Я прижат к стене в коридоре. Сердце колотится где-то в горле, предательски выскакивая наружу с каждым ударом. Передо мной — Марк. Его тень накрывает меня с головой, и в этой тени я тону.
— Ну что, гений? — его голос обволакивает, как патока. Ядовитой, липкой лаской, за которой всегда следует удар. Он вертит в руках мой дневник. — Опять «удовлетворительно». Знаешь, как это переводится, Киран? Это переводится как «ты — ничто».
Я молчу. Слова застревают в горле комом, таким же твердым и болезненным, как его кулаки. Я пытаюсь вжаться в шершавые обои, стать частью стены, исчезнуть.
Не помогает. Никогда не помогает.
— Ничего не скажешь? — он наклоняется ближе. Его дыхание обжигает щеку. — Ну конечно. Потому что ты не только ничто, ты еще и трус.
Его ладонь со всей дури бьет меня по лицу.
Не больно. Сначала не больно.
Просто мир взрывается белой вспышкой, а в ушах начинается оглушительный звон. По щеке растекается жар, и я чувствую, как по ней ползут предательские, горячие слезы. Я ненавижу себя за эти слезы больше, чем ненавижу его за удар.
— Киран.
— Не реви, — он шипит прямо в ухо, и от этого шепота по спине бегут ледяные мурашки. — Реветь — для девчонок. И для слабаков. Ты кто, Киран? Девчонка? Слабак?
Я зажмуриваюсь, пытаясь сдержать рыдание, которое рвется из груди. Отвечаю хриплым, сдавленным «нет».
— НЕТ? — он издает короткий, лающий смешок, от которого сжимается все внутри. — А по-моему, так. Ты — никто.
Он хватает меня за волосы и с силой прижимает затылком к стене. Больно. Унизительно. Я чувствую себя букашкой, которую вот-вот раздавят.
— Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю! Ты — позор нашей семьи. Папа с мамой меняются в лице, когда видят тебя.
Им стыдно, понимаешь? Стыдно, что они произвели на свет такое ничтожество.
Каждое его слово — это не звук. Это гвоздь, который вбивают мне в грудь. Это раскаленный штык, который входят в самое нутро и выжигает все внутри. Стыд. Жгучий, всепоглощающий стыд.
Он прав. Я ничтожество. Я слабак. Я заслуживаю каждое его слово, каждый удар.
Он отпускает мои волосы, и я падаю на колени, тяжело дыша.
— Встань.
Я пытаюсь, но ноги не слушаются. Он с размаху бьет меня ногой в бедро. Острая, жгучая боль пронзает тело.
— ВСТАНЬ, Я СКАЗАЛ!
Удар в ребра. Еще один. Я падаю на пол, сворачиваюсь калачиком, подставляя ему спину — привычный, жалкий щит. Он бьет и бьет, и с каждым ударом во мне умирает какая-то маленькая часть.
Уходит надежда. Уходит вера. Остается только эта боль.
Физическая — тупая, ноющая. И душевная — острая, как лезвие, чувство полной, абсолютной никчемности.
— Киран! Черт возьми, КИРАН!
Голос. Он пробивается сквозь толщу лет и наркотического тумана. Он не из прошлого. Он — отсюда.
Сейчас. Он полон паники.
— Дыши, слышишь меня?
Чьи-то руки хватают меня за плечи, трясут. Но я не здесь. Я там, на полу, в пыли, и Марк все еще стоит надо мной.
— Ты на вечеринке! У Лекса! Все хорошо, просто дыши!
«Все хорошо». Какая насмешка. Ничего не хорошо. Никогда не будет. Воздух не идет в легкие. Я задыхаюсь. Я чувствую, как по лицу текут слезы — те самые, за которые он меня бил.
— Отстань... — хриплю я, пытаясь отбиться от невидимых рук Марка. — Оставь...
— Нет! Ни за что! — голос становится тверже, настойчивее. Руки не отпускают, а, наоборот, держат крепче. — Я здесь. Я с тобой. Это Райан. Посмотри на меня.
Райан. Имя как удар тока. Оно не вписывается в тот мир.
— Ты в безопасности. Никто тебя не бьет. Это пройдет. Просто сосредоточься на моем голосе.
Я пытаюсь. Изо всех сил. Я пытаюсь вынырнуть из этого океана боли и стыда. Его голос — как спасательный круг, брошенный в бушующее море. Я цепляюсь за него. Я делаю судорожный, прерывистый вдох. Потом еще один. Воздух все еще сладкий и ядовитый, но он — настоящий.
— Вот так... Молодец. Еще. Вдох и выдох.
Я медленно открываю глаза. Мир плывет, но я уже вижу не стены детского коридора, а затемненную комнату с мигающими гирляндами. Надо мной — не лицо Марка, искаженное ненавистью, а бледное, испуганное лицо Райана.
В его глазах — не презрение, а страх за меня.
Он не видел моего кошмара. Он не знал, какого демона я только что отгонял. Он просто видел, что его друг задыхается и бьется в конвульсиях на полу.
И он не убежал. Он остался. Он боролся.
Я снова сделал вдох. Глубже. И впервые за этот вечер почувствовал, как острая боль в ребрах, которой на самом деле не было, начала понемногу отступать, уступая место дрожи в коленях и оглушительной усталости.
Но я был здесь. И я дышал.
Дыхание вырывалось прерывистыми, влажными порывами. Я все еще чувствовал себя так, будто меня переехал каток, а потом собрали по кусочкам, но кричащая ясность боли уже отступала, оставляя после себя дрожь в коленях и оглушительную пустоту.
Я был здесь. На липком полу. Под мигающими гирляндами.
Райан не отпускал мои плечи, его пальцы впивались в кожу почти так же больно, как те удары, но эта боль была... настоящей. Она была якорем.
— Вот так, — его голос был хриплым, он сам дышал тяжело. — Возвращайся.
Я смог наконец сфокусироваться на его лице. Он был бледным, на лбу выступили капельки пота. Он выглядел так, будто только что пробежал марафон. Или дрался с призраком. С моим призраком.
— М... Марк... — просипел я, и имя обожгло язык, как раскаленное железо.
— Его здесь нет, — резко, почти сердито, сказал Райан. — Понимаешь? Его. Нет. Это в твоей башке, Кир. Это она с ним разбирается.
Он медленно, будто боясь спугнуть, отпустил одно мое плечо и провел рукой по лицу, смахивая влагу. Вокруг все еще гремела музыка, кто-то кричал от смеха, слышался звон бокалов. Жизнь, настоящая, шумная и безразличная, кипела вокруг, а мы сидели в ее эпицентре, как два потерпевших кораблекрушение.
Райан посмотрел на меня прямо, и в его глазах я увидел не жалость, от которой сжималось бы все внутри, а нечто более твердое. Суровую решимость.
— Слушай, — он наклонился ближе, чтобы перекрыть грохот басов. — С этой дрянью тебе надо завязывать. Окончательно. Ты понял меня?
Я попытался отвести взгляд, но он поймал мой подбородок, мягко, но настойчиво.
— Нет, ты посмотри на меня. Ты только что чуть не отправился к праотцам, а все вокруг даже не заметили. Ты вырубился, ты задыхался, ты... — он замолчал, сглотнув. — Ты плакал, Киран. Звал его. Этого ублюдка.
От его слов стало жарко. Стыд, старый, знакомый, накатил новой волной. Он видел это. Видел меня сломанным.
— С этим нужно кончать, — повторил Райан, и его голос дрогнул. — Я не хочу в следующий раз вызывать скорую. Или, того хуже, слушать, как ты... как ты уходишь на моих глазах. Потому что эта наркота... — он мотнул головой в сторону невидимого источника моего кошмара, — она не просто кайфует. Она выпускает наружу всех твоих демонов. И я не смогу всегда быть рядом, чтобы загнать их обратно. Пора уже самому с ними разобраться. Но трезвым.
Он выдохнул и откинулся назад, выглядя смертельно уставшим. Вечеринка бушевала вокруг, кто-то танцевал в паре метров от нас, заливаясь счастливым смехом. А мы сидели на полу, и его слова висели между нами — тяжелые, неудобные, но единственно верные.
Я кивнул. Слабый, едва заметный кивок. Потому что говорить я не мог. Горло сжалось. Но он увидел. И в его глазах мелькнуло что-то похожее на облегчение.
Он протянул руку.
— Давай, встанем. Выберемся отсюда.
Я взял его руку. Его хватка была твердой и надежной. И когда он поднял меня на ноги, мир снова качнулся, но на этот раз я устоял. Потому что за дымкой боли и страха я видел четкую, реальную руку друга, которая тянула меня не из прошлого, а в будущее.
Туда, где, может быть, демонов станет чуть меньше.
Машина Райана пахла старой жвачкой и его одеколоном. Я сидел, прижавшись лбом к холодному стеклу, пытаясь заставить мир перестать плыть. Райан молча вырулил на мою улицу, и его движения были чуть более резкими, чем обычно.
Он заглушил двигатель у моего дома, и в салоне повисла тишина, которую нарушало лишь моё тяжёлое дыхание.
Я медленно повернул к нему голову.
— Рай... Ты же пьян, — просипел я, голос был чужим и разбитым.
Райан коротко и беззвучно усмехнулся, уставившись в темное лобовое стекло.
— Ну, спасибо. А я и не заметил.
Он провёл рукой по лицу, смахивая усталость.
— Если сейчас нас гаишники поймают, — он снова хрипло рассмеялся, — у нас будут очень, очень большие проблемы. Думаешь, они поверят, что я просто пытался спасти друга от плохой компании?
Я ничего не ответил, просто смотрел на него. Стыд был гуще и тяжелее любого опьянения.
Он вздохнул, и его смешки стихли.
— Ладно. Иди уже.
Больше мы не говорили. Я лишь кивнул, потянулся к ручке двери и вывалился на прохладный ночной асфальт. Дверца захлопнулась с глухим стуком. Я не оглядывался, но чувствовал его взгляд на своей спине, пока шел к дому.
Только когда за моей спиной щелкнул замок, снаружи раздался рёв двигателя, и машина медленно тронулась с места, увозя его и нашу тяжёлую, невысказанную тишину.
Дверь в квартиру закрылась за мной с глухим щелчком, отрезая внешний мир. В прихожей стояла гробовая тишина, нарушаемая лишь бешеным стуком моего сердца. Я прислонился лбом к прохладной поверхности двери, пытаясь отдышаться.
Рина.
Она переехала сегодня. Все её коробки еще стояли сложенные у стены в гостиной, как немые свидетели нашего нелепого сожительства. Её духи, её книги, её присутствие, которое должно было всё изменить.
Наверное, она уже спит.
Я скинул куртку и ботинки, движимый слепым, животным импульсом. Пол был холодным под босыми ногами. Я медленно, как лунатик, направился по коридору к её комнате. Дверь была приоткрыта. В щель пробивалась полоска лунного света.
Я толкнул её, и она бесшумно отъехала.
Она спала. Завернувшись в одеяло, повернувшись ко мне спиной. Из темноты доносился её ровное, спокойное дыхание. Звук, который должен был умиротворять. Но во мне он будил что-то другое. Что-то тёмное и ненасытное.
Я подошёл к кровати. Матрас мягко прогнулся под моим весом, когда я лёг сзади, не раздеваясь, пахнущий дымом, алкоголем и чужим потом. Я прижался к её спине, обнял её, вжал лицо в ее волосы. Они пахли её шампунем. Чистотой. Чем-то, чего я был лишён.
Рина вздрогнула и проснулась мгновенно, тело её напряглось, как струна.
— Киран? — её голос был сонным, но в нём уже читалась паника. — Что... что ты делаешь? Ты пьян?
Она попыталась вывернуться, но я лишь сильнее прижал её к себе, моя рука сдавила её талию. Мои губы оказались у самого её уха.
— Тихо, — прошептал я. Шёпот был низким, хриплым, не моим. — Ни слова.
Она замерла, затаив дыхание. Я чувствовал, как бешено бьется ее сердце.
Как кролик в капкане.
В комнате повисла гнетущая тишина, которую нарушали лишь наши два сердца — её, полное страха, и моё, пустое и чёрное.
— Просто лежи, — выдохнул я ей в шею, закрывая глаза. Её тепло проникало сквозь одежду, обжигая ледяную кожу. Это было больно. Это было единственное, что я мог чувствовать.
Она не сказала больше ни слова. Она лежала неподвижно, застывшая в моих объятиях. И в этой тишине, в этом страхе, который я от неё исходил, была та самая, извращённая версия близости, которую я был способен принять.
Ту, где я контролировал. Ту, где я был тем, кто причиняет боль, а не тем, кому её причиняют.
Я прижался к ней еще теснее, впитывая её тепло, её страх, её молчаливое подчинение. Это был мой дом. Моя тюрьма. И теперь — её тоже.
Она замерла, затаив дыхание. Я чувствовал, как дико бьется ее сердце. В комнате повисла звенящая тишина.
— Просто лежи, — выдохнул я ей в шею.
Она не сказала ни слова. Ее неподвижность была красноречивее любой борьбы.
Я прижался к ней еще теснее, впитывая ее тепло. Дышал ее запахом, пытаясь заглушить звуки вечеринки и собственного страха.
— Ты дрожишь, — прошептал я.
Она сглотнула.
— Холодно.
Ложь.
Она боялась. И это знание обожгло меня темной, липкой удовлетворенностью.
Я ненавидел ее за это. Ненавидел за то, что она видела меня таким — сломанным, пьяным, опасным. Ненавидел за то, что когда-то, давным-давно, она была единственным светом в моем темном мире, а потом ушла, как и все остальные.
И все же... Лежа рядом с ней, я чувствовал что-то еще. Что-то теплое и болезненное, что заставляло мою руку сжимать ее талию не только с жестокостью, но и с отчаянной потребностью удержаться.
Я любил ее. Все эти годы. И ненавидел за эту любовь, которая делала меня уязвимым.
— Помнишь, — мои губы коснулись ее кожи, — как мы прятались в старом домике у вас в саду? Ты тогда поцарапала коленку, а я... я тебе помогал.
Она напряглась еще сильнее.
— Киран...
— Я сказал — тихо, — мой голос снова стал жестким. — Просто слушай. Ты тогда плакала. А я... я чувствовал себя героем. Глупо, да?
Я ненавидел эти воспоминания. Ненавидел того мальчика, каким я был тогда. Слабым. Наивным. Верящим, что можно быть счастливым.
— А потом ты стала как другие, такой же отвратительной, — продолжил я. — И все закончилось. Всё всегда заканчивается.
Моя рука сжала ее плечо, и она вздохнула от боли.
Хорошо.
Пусть боль будет тем, что связывает нас сейчас. Не глупые детские воспоминания.
— Теперь ты здесь, — прошептал я, прижимаясь к ней в последний раз перед тем, как сон начал затягивать меня. — И ничего из прошлого не имеет значения. Ничего. Ты поняла?
Она не ответила.
Лучи утреннего солнца больно резали глаза, разрывая остатки алкогольного забытья. Первое, что я ощутил — тепло. Тяжелое, живое тепло вдоль всего тела. И запах. Ее шампуня. Сладковатый, раздражающий.
Я медленно открыл глаза.
Рина спала, прижавшись лицом к моей шее. Ее дыхание было ровным, губы чуть приоткрыты. Одна моя рука все еще лежала на ее талии, владелец, не желавший отпускать свою собственность даже во сне. Другая была подкинута под ее голову, как подушка.
Вся эта картина — ее доверчивое прижившееся тело, мои руки, обнимающие ее, — вызвала во мне такую внезапную, такую яростную волну гнева, что меня чуть не вырвало.
Какая мерзкая, сентиментальная пародия на нежность.
Я ненавидел ее.
Ненавидел за то, что она позволила мне лечь сюда. Ненавидел за то, что не выгнала пьяного ублюдка. Ненавидел за то спокойствие, что было на ее лице. И больше всего я ненавидел ту часть себя, что, проснувшись в этой позе, на секунду почувствовала не злость, а что-то другое.
Черт. Черт.
Лучше бы я сгнил вчера на полу на той вечеринке, чем приполз сюда. Чем дал ей этот крючок, эту надежду. Чем дал ее себе.
Я резко дернулся, пытаясь высвободить онемевшую руку. Движение разбудило ее.
Она моргнула, ее глаза, еще мутные ото сна, встретились с моими. В них не было страха, как ночью. Была лишь сонная растерянность.
— Киран? — ее голос был хриплым от сна.
Этот тихий, хриплый вопрос, это ее имя на ее устах — все это обожгло меня, как раскаленное железо. Я отшатнулся от нее, как от прокаженной, и встал с кровати. Спина и шея ныли от неудобной позы.
— Киран? — она повторила, уже тревожно, приподнимаясь на локте. Ее волосы растрепались, а на щеке остался красный след от складок на простыне.
Я повернулся к ней, и на моем лице само собой выстроилась кривая, брезгливая ухмылка. Маска, за которой можно было спрятать всю эту кипящую внутри панику и ненависть.
— Не смотри на меня так, — я прошипел. — Как будто в этой жалкой сцене есть что-то, кроме жалости.
Она попыталась что-то сказать, но я резко взмахнул рукой, отрезая ее.
— Ты такая же, как и все, — выбросил я слова, точно плевок. — Ждешь, когда с тобой будут обращаться как с дерьмом, а потом делаешь вид, что это любовь. Отвратительно.
Я не стал ждать ответа. Я вышел из ее спальни, хлопнув дверью так, что стекло в ней задрожало. Я шел по коридору, сжимая кулаки, пытаясь загнать обратно того демона, что вырвался наружу. Но было поздно.
Я снова все испортил. И самый ужас был в том, что часть меня, та самая предательская часть, оглядывалась на ту дверь и скучала по теплу, которое только что так яростно отвергла.
Я захлопнул дверь своей комнаты, отгородившись от нее, от ее взгляда, от всей этой невыносимой утренней сентиментальности. Воздух здесь был другим — спертым, пахнущим пылью и одиночеством.
Таким, каким он и должен был пахнуть.
С проклятием я потянулся к пачке сигарет, валявшейся на тумбочке, и с силой выдернул одну. Пламя зажигалки дрожало, пока я наконец не прикурил. Первая затяжка обожгла легкие, и я с наслаждением ощутил эту знакомую, предсказуемую горечь.
Она была проще. Честнее.
Я рухнул на край кровати, выпуская струйку дыма в солнечный луч, резавший полумрак. И тут на периферии зрения мелькнуло движение. Что-то маленькое и коричневое.
Милка.
Этот чертов котенок, которого мы — нет, которого она — подобрала вчера на обочине, вся мокрая и жалкая. Я тогда был против. Резко против. Говорил, выбросит эту дрянь обратно при первом же удобном случае.
Котенок, не обращая внимания на мое искривленное лицо и запах табака, грациозно подскочил и устроился у меня на коленях. Он мурлыкал, это противное, вибрирующее урчание, которое отдавалось эхом в моих пустых костях. Его крошечное тело излучало дурацкое, ничем не обоснованное тепло.
Я замер с сигаретой на полпути ко рту, глядя на него. На его доверчиво прикрытые глаза, на лапки, подобранные под себя. Она чувствовала себя в полной безопасности. На моих коленях.
— Убирайся, — прошипел я беззвучно.
Милка лишь глубже уткнулась носом в мои потертые джинсы и продолжила мурлыкать.
Во мне что-то дрогнуло. Какая-то ледяная скорлупа, замерзшая за ночь. Я ненавидел животных. Они были слабыми, навязчивыми, они тянулись к теплу, не разбирая, чье оно — палача или жертвы. Как и она.
Я потянулся к ней, чтобы сбросить на пол. Но рука, вместо того чтобы действовать с жестокостью, зависла в воздухе, а потом странным, неуверенным жестом коснулась пальцами его спины. Шерсть оказалась невероятно мягкой.
Проклятье.
И понимал, что проигрываю войну на всех фронтах. Даже там, где, как мне казалось, я давно победил.
Я сидел, парализованный этим крошечным теплом на коленях. Сигарета медленно тлела, наполняя комнату едким дымом, который уже не приносил облегчения. Каждая вибрация от мурлыканья кошки отзывалась в моей пустоте странным эхом — не раздражением, а чем-то более опасным. Чем-то вроде признания.
Она не боялась. Не видела во мне монстра, которым я только что был в спальне. Не видела пьяного позора с вечеринки. Милка просто принимала тепло моего тела и отдавала свое. Без условий. Без упреков.
Глупое животное, — подумал я.
Я сделал последнюю затяжку и раздавил окурок в пепельнице. Движение было резким, но кошка лишь лениво приоткрыла один глаз, словно говоря: «Ну и что?»
Моя рука снова потянулась к ней, на этот раз более уверенно. Я провел ладонью по ее спине, ощущая, как под шелковистой шерстью проступают хрупкие косточки. Она выгнулась в ответ, подставляясь под мои пальцы, и ее мурлыканье стало громче.
Дверь в мою комнату тихо приоткрылась. В проеме стояла Рина. Ее взгляд скользнул по моему лицу, по пепельнице, и наконец остановился на коричневом комочке, устроившемся у меня на коленях.
В ее глазах мелькнуло что-то сложное — облегчение, что нашла Милку, и та самая боль, которую я причинил ей утром.
— Я искала ее, — тихо сказала она, не входя. Ее голос был ровным, но я слышал под этим ледяное спокойствие напряжение.
Я не ответил, просто продолжал механически гладить Милку.
Рина постояла еще мгновение, ее пальцы сжали косяк двери.
— Не забудь покормить ее, — произнесла она уже через плечо, отворачиваясь. — Консервы в шкафу.
И вышла, так же тихо, как и появилась, оставив дверь приоткрытой.
Проклявшись под нос, я осторожно снял мурлыкающего кота с колен и встал. Онемевшие ноги пронзила колющая боль. Я потянулся, чувствуя, как затекшие мышцы спины и шеи противно хрустят. Отражение в зеркале в прихожей было безрадостным: бледное, осунувшееся лицо, темные круги под глазами, волосы всклокочены.
Я поймал собственный взгляд — пустой, выжженный. Таким меня и должна была видеть Рина. Не героем из детских воспоминаний, не объектом жалости, а вот этим — пустотой в оболочке человека.
Из кухни доносились звуки — шелест, стук посуды, запах кофе. Я двинулся на эти звуки, как зомби.
Рина стояла у плиты, спиной ко мне, помешивая что-то в сковороде. На ней были простые домашние шорты и свободная футболка, волосы собраны в небрежный пучок, из которого выбивались темные волны. Она услышала мои шаги, ее плечи слегка напряглись, но она не обернулась.
Я молча прошел к столу, тяжело опустился на стул. Сигарета, которую я автоматически закурил, казалась единственной реальной вещью в этом притворном утреннем уюте.
Она поставила передо мной тарелку с омлетом и кружку черного кофе. Без слов. Ее лицо было маской — ни гнева, ни обиды, лишь ледяная отстраненность. Та, что хуже любого крика.
— Спасибо, — сипло выдавил я, хотя благодарить было не за что. Это была не забота, а ритуал, привычка, или, может, просто способ быстрее заткнуть мне глотку.
Она кивнула, коротко и деловито, и принялась собирать свои вещи. Книги, планшет, какая-то папка. Приготовления к парам. К ее нормальной, правильной жизни, в которой не было места пьяным срывам и ночным кошмарам.
И тут во мне что-то ёкнуло. Старая, больная струна — потребность контролировать, не отпускать, быть вездесущим демоном в ее раю.
— Я подвезу тебя, — сказал я, выпуская струйку дыма. Голос прозвучал хрипло и властно.
Рина замерла с раскрытой сумкой. Плечи ее снова напряглись, на этот раз заметнее.
— Не надо, — ответила она, не глядя на меня, продолжая складывать вещи. — Я доеду сама.
— Я сказал, подвезу. На машине быстрее.
Она медленно обернулась. Ее темно-голубые глаза, точь-в-точь как у Дамира, встретились с моими. В них не было страха, как ночью. Было усталое, холодное сопротивление.
— Киран, мне не нужно, чтобы ты меня вез. Я справлюсь сама.
Каждое ее слово было шипом, вливающимся в воспаленное самолюбие. Она отказывалась от моего «подарка». От моей власти. От моего присутствия.
— Ты опоздаешь, — процедил я, вставая. Стол заскрипел от моего движения. — Или ты думаешь, автобус будет ждать, пока принцесса соберется?
— Я не принцесса, — ее голос оставался ровным, но в нем появилась сталь. — И я привыкла справляться сама. Без твоей помощи.
«Без тебя». Вот что она на самом деле сказала. Все эти годы без меня. Пока я пил, губил себя и наблюдал за ней со стороны, пытаясь причинить боль ей, чтобы заглушить свою, она училась, работала, жила. Без меня.
Жгучая ярость, знакомая и сладкая, поднялась из желудка. Я подошел к ней ближе, заслонив собой выход из кухни.
— Это не просьба, Рина, — сказал я тихо, глядя сверху вниз на ее неподвижное лицо. — Я тебя подвезу. Ты будешь сидеть рядом со мной, и ты будешь молчать. Поняла?
Она не отводила взгляда. В ее глазах плескалась та самая боль, которую я так жаждал видеть, но сейчас она была прикрыта слоем ледяного презрения.
— Зачем тебе это, Киран? — спросила она, и ее тихий голос резал, как лезвие. — Чтобы снова унизить меня по дороге? Чтобы показать, какая я беспомощная? Или чтобы просто лишний раз напомнить, что ты все еще здесь, как несмываемое пятно на моей жизни?
От ее слов у меня перехватило дыхание. «Несмываемое пятно». Да. Именно так.
— Может, мне просто по пути, — я криво усмехнулся, пытаясь скрыть, как она ранила. — Или ты боишься ехать со мной? Боишься, что я тебя съем?
Она вдруг устало вздохнула, и вся борьба из нее ушла, сменившись все той же оглушающей покорностью, которая сводила меня с ума.
— Хорошо, — безжизненно сказала она. — Веди.
Она взяла свою сумку и прошла мимо меня, не глядя. Ее плечо слегка задело меня, и от этого прикосновения по телу пробежали мурашки — смесь ненависти, болезненной любви и животного желания.
Я стоял секунду, глядя в пустоту, сжимая кулаки. Это была не победа. Это было очередное поражение, прикрытое грубой силой. Она уступала, но не ломалась. Она терпела, как всегда. И в этом ее терпении была такая сила, что моя собственная ярость казалась жалкой и детской.
Но все же бросил окурок и пошел за ней.
Я резко тронулся с места, даже не дав ей пристегнуться. Машина рванула вперед, заставляя ее инстинктивно вцепиться в ручку над дверью.
— Пристегнись, — буркнул я, не глядя на нее. — Не хочу проблем с полицией из-за тебя.
Она молча потянула ремень. Щелчок прозвучал как выстрел в гробовой тишине салона. Давление было невыносимым. Воздух был густым от немых упреков, от звуков нашего утреннего разговора и ее покорного «Веди».
Мне нужно было это разорвать. Заткнуть голос в голове, который шептал, что я — мусор, что она права, что я — несмываемое пятно. Мне нужен был шум. Громкий, агрессивный, способный раздавать все остальное.
Я резко ткнул кнопку на магнитоле. Цифры мелькнули на дисплее, и через секунду салон наполнился оглушительным, яростным ревом. «37 Stitches» Drowning Pool. Музыка обрушилась волной — тяжёлой, давящей, идеально отражающей всё, что клокотало у меня внутри.
Я прибавил громкость. Динамики захрипели, вибрация прошла через руль и сиденья, прямо в кости. В ушах зазвенело. Я бросил взгляд на Рину.
Она сидела, прижавшись к дверце, глядя в окно на мелькающие улицы. Но я видел, как ее плечи напряглись, как она чуть сжалась от первого же удара ударных. Ее пальцы белее впились в край сиденья.
«One, two! No one like you! Three, four! Better lock your door!»
Хриплый, надрывный вокал рвал тишину. Каждый удар баса отзывался в моей грудной клетке, сливаясь с бешеным ритмом сердца. Это был мой саундтрек. Саундтрек к ярости, к боли, к беспомощности. И я заставлял ее слушать его. Заставлял дышать этим адом.
Я давил на газ, машина рычала, вжимая нас в кресла. Мы проносились мимо автобусов, пешеходов, обычной, серой жизни, которой у нас не было и никогда не будет.
Она не просила убавить. Не смотрела на меня с упреком. Она просто терпела. Как всегда. Ее молчаливая стойкость была хуже любых протестов. Она строила внутри себя невидимую стену, отгораживаясь от меня и от этого оглушительного хаоса.
И это бесило меня еще сильнее. Я хотел пробить эту стену. Хотел, чтобы она взорвалась, закричала, ударила меня. Чтобы доказала, что она — живая, что во мне есть сила хоть что-то в ней вызывать, даже если это ненависть.
Но Рина только сильнее прижалась лбом к холодному стеклу, отгородившись от меня и от музыки, заполнявшей салон. Ее тишина была громче любого крика.
Песня достигла кульминации, гитары выли в истошном соло, а я понимал, что проигрываю. Снова. Ее молчаливое сопротивление было сильнее моей грубой силы. Она терпела мое присутствие, мою музыку, мою ненависть. И в этом терпении была такая мощь, что моя ярость казалась жалкой, детской игрушкой в руках взрослого.
Я резко свернул к университету и с силой нажал на тормоз. Машина дернулась и замерла.
— Приехали, — просипел я, выключая музыку. Внезапно наступившая тишина оказалась оглушительной.
Она молча отстегнула ремень, взяла сумку.
— Спасибо, — сказала она ровным, безжизненным голосом, который резал хуже, чем если бы она плюнула мне в лицо.
И вышла. Не оглядываясь.
Я смотрел, как она уходит, не оборачиваясь. Ее прямая спина, темные волны волос, ни одного взгляда назад. Это «спасибо» все еще висело в воздухе, ядовитое и ледяное.
Я резко дернул рычаг передач и рванул от тротуара. Вместо того чтобы глушить двигатель у дома, я загнал машину в подземный паркинг, в свой личный бокс. Тишина здесь была гробовой, без эха городского шума.
Войдя в дом, я первым делом скинул куртку и ботинки, ощущая липкую пленку вчерашнего позора и утренней ярости на коже. Нужно было смыть. Все.
Из кухни донеслось жалобное мяуканье. Милка. Она сидела у пустой миски, подняв на меня умоляющий взгляд.
— Терпеть не могу попрошаек, — буркнул я, но ноги сами понесли меня к шкафу. Консервы стояли там, где она сказала. Я вскрыл банку, запах рыбы ударил в нос, и выложил паштет в ее тарелку.
Милка тут же набросилась на еду, громко урча. Я стоял и смотрел, как она ест, как ее маленькое тело трепещет от удовольствия. Простое, животное удовлетворение. В нем была какая-то чистота, которой я был лишен.
Проклиная себя за этот приступ сентиментальности, я развернулся и ушел в душ.
Вода, ледяная и резкая, била по коже, смывая с меня остатки вчерашнего ада и утреннего унижения. Я стоял, упершись ладонями в кафельную стенку, и позволял струям выбивать из памяти обрывки фраз. «Несмываемое пятно». «Просто лежи». Стон, похожий на рык, вырвался из груди и потонул в шуме воды.
Я вышел из душа, насквозь промерзший, но хоть немного пришедший в себя. Закутавшись в черный халат, я направился на кухню, чтобы заварить кофе покрепче. В голове уже выстраивался план: проверить электронную почту, связаться с логистами, вернуть себе контроль над днем, который начался так похабно.
И тут зазвонил телефон. Райан.
Я нахмурился. Обычно он не докучал по пустякам, особенно утром после таких ночей. В голове мелькнула мысль — не случилось ли чего. Я принял вызов.
— Что? — голос прозвучал хрипло, но уже не таким разбитым, как в машине.
— Ну, доброе утро тебе тоже, — послышался его привычный, слегка насмешливый тон, но за ним чувствовалось напряжение. — Как ты? Дышишь еще?
— Дышу, — буркнул я, включая кофемашину. — Если ты звонишь, чтобы прочитать мне очередную лекцию, можешь не тратить время.
— О, спасибо, что разрешил, — он фальшиво рассмеялся. — Нет, Кир. Лекцию оставлю на следующий раз, когда буду откачивать тебя на очередной тусе. Звоню по делу. Ты свой планшет не искал, часом?
Я замер с кружкой в руке. Планшет. Чертов планшет. С рабочими схемами, шифрами, логинами. Мозг лихорадочно проигрывал вчерашний вечер. Вечеринка... потом провал... Райан, тащащий меня к машине... Я вывалился у своего дома, а планшет... планшет остался у него на заднем сиденье или в прихожей.
— Он у тебя? — спросил я, и голос снова сдал, выдавая вспышку паники.
— Ага. Лежит себе на тумбочке в прихожей. Я только сейчас, протрезвев окончательно, сообразил, что он твой. Думал, ты уже в панике комнату перевернул, а ты, я смотрю, даже не хватился. Хорош.
Я сглотнул. Не хватился. Из-за Рины, из-за её переезда, из-за своего дерьмового срыва и утреннего спектакля я забыл о единственном, что имело в моей жизни реальный вес. О работе. О том, что держало меня на плаву.
— Я сейчас, — коротко бросил я, уже представляя, как придется мчаться к нему.
— Не кипятись, я не на луне. Через полчаса буду у твоего дома, мне как раз в тот район.
— Хорошо.
Ровно через двадцать минут возле дома зазвенел звонок. Райан. Я уже был одет в простые черные треники и футболку, волосы все еще были влажными. Я прошел по коридору и нажал на пульте кнопку, отпирающую ворота.
Через минуту он уже входил в прихожую, с моим планшетом в руке. Он протянул его, проходя мимо меня вглубь дома, как будто так и было задумано.
— Держи. В следующий раз не теряй, — бросил он через плечо и направился прямиком на кухню.
Я молча взял планшет, проверяя вес и целостность корпуса. Все было в порядке. Я последовал за ним, наблюдая, как он привычным движением открывает холодильник, достает бутылку воды и откручивает крышку.
— Спасибо, — буркнул я, откладывая планшет на кухонный остров.
Райан сделал большой глоток, и его взгляд, блуждающий по кухне, вдруг зацепился за что-то. Он замедлился. На краю стола лежала тонкая шелковая резинка для волос темно-синего цвета. Рина. Она, должно быть, забыла ее здесь, завтракая.
Его глаза скользнули ко второй кружке в раковине, потом к паре учебников по ландшафтной архитектуре на подоконнике. Медленная, понимающая ухмылка расползлась по его лицу.
— Ну что, Кир, я смотрю, обстановка поменялась, — он облокотился о стойку, глядя на меня с прищуром. — Уже успел кого-то привезти и... обустроить? Неужели та, из-за которой ты так разошелся вчера? Девушка, что ли, с характером, раз учебники не побоялась оставить?
Он ждал ответа, подняв брови. Я почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Не злости, а чего-то другого — странной смеси раздражения и неловкости. Райан был единственным человеком, кто мог вот так входить в мое пространство и задавать дурацкие вопросы. И обычно мне было на это плевать. Но сейчас... сейчас это было про Рину.
Райан ждал ответа, подняв брови. Я почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Я не собирался ничего ему рассказывать. Ни слова.
— Не твое дело, — отрезал я, голос прозвучал низко и окончательно. Я отвернулся, делая вид, что проверяю планшет, давая ему понять, что разговор окончен.
Он выдохнул, но не стал настаивать. Он знал меня достаточно хорошо, чтобы понимать — за этой гранью начинается территория, куда ему хода нет. Вместо этого он протянул руку.
— Дашь сигарету?
Я молча достал пачку из кармана треников, потянул одну себе губами и протянул ему. Он ловко поймал свою. Щелчок зажигалки нарушил тишину. Мы стояли у острова, куря и глядя в окно на залитый солнцем двор. Густой дым заполнял пространство между нами, как дымовая завеса, скрывая все невысказанное.
Он сделал последнюю затяжку, раздавил окурок в пепельнице на столе и хлопнул меня по плечу.
— Ладно, старик, я пошел. Не теряй больше свои игрушки.
— Постараюсь, — буркнул я в ответ, стандартные для нас слова прощания.
Он кивнул и вышел из кухни. Я слышал, как захлопнулась входная дверь. Тишина снова обрушилась на дом, но теперь она была другой. Я докурил, глядя на шелковую резинку для волос на столе. Потом резко развернулся и пошел в кабинет, хлопнув дверью. Мне нужно было работать. Нужно было заглушить этот назойливый внутренний шум.
Я захлопнул за собой дверь кабинета, словно отсекая не только кухню с ее немыми уликами, но и весь внешний мир. Здесь пахло кожей, дорогим деревом и кофе. Здесь царил порядок. Мой порядок.
Я опустился в кресло перед ноутбуком. Первым делом — проверка почты. Десятки писем: от поставщиков алкоголя, от промоутеров, от артистов, жаждущих выступить в «Анклаве». Рекламации от пары вечно недовольных посетителей, которые вечно чем-то недовольны. Расписание смен для барменов и охраны. Заявки на бронь столиков на выходные — все VIP-ложи были уже раскуплены.
Я бегло просматривал входящие, одним движением отправляя мусор в корзину, отмечая важное. Работа владельца клуба — это не только гламурные вечеринки. Это тонны рутины.
Замигал мессенджер. Писал Артен мой заместитель.
«Киран, привет. По поводу пятницы. Диджей заболел, горим. Есть вариант взять Рея, но у него ставка выше. Дергаю?»
Я мысленно прикинул бюджет. Рей был популярен, его имя могло дать дополнительный аншлаг.
«Дергай. Но пусть его агент скинет официальное предложение с раскладкой по гонорару до вечера».
«Понял. Еще шеф-повар требует встречи по поводу нового меню. Говорит, ты дважды переносил».
Черт. Да, переносил. Из-за своих срывов и мыслей о Рине. Я сжал переносицу.
«Завтра. Первая половина дня. Назначь и пришли напоминалку».
Я погрузился в работу, в цифры, в графики, в бесконечные списки. Это был другой вид контроля. Не такой тотальный, как в моих фантазиях, но реальный. Здесь я решал, какая музыка будет греметь в зале, какое вино литься рекой, кто получит доступ за бархатный канат. Это была моя территория, мое королевство из хрусталя и громких басов.
Но даже здесь, среди прайс-листов и танцевальных чартов, находились лазейки для воспоминаний. Внезапно, глядя на заявку от поставщика цветов для оформления, мне вспомнилось, как Рина, тогда еще маленькая, пыталась сплести венок из одуванчиков и подарить его мне. А я тогда... я тогда оттолкнул его. Сказал, что это дурацкая детская забава.
Я резко ткнул кнопку, закрывая окно с заявкой. Не сейчас. Я не мог позволить себе это сейчас.
Мне нужно было сосредоточиться на счетах, на зарплатах, на закупках. На чем-то простом и понятном. На чем-то, что не имело к ней никакого отношения.
Солнце за окном давно погасло, сменившись ровным свинцовым сумраком. Я откинулся в кресле, чувствуя, как затекли плечи и шея. Рутина на несколько часов заглушила внутренний шум, но теперь тишина в доме снова стала давящей. Слишком тихо. Слишком много пространства для мыслей.
Я закрыл ноутбук. Работа была закончена. Оставалось только ждать. А ждать в одиночестве с собственными демонами — худшая из пыток.
Сообщение в телефоне прервало размышления. Райан.
«Эй,призрак. Мы в «Анклаве». Лекс тут залипает за барной стойкой, рассказывает байки. Подъезжай, протрезвишь меня, как в старые добрые.»
Уголок моего рта дрогнул. «Протрезвишь» — это наш старый код. Означал «вытащи меня отсюда, мне скучно». Райан, видимо, пытался выманить меня из берлоги. И, черт побери, сегодня это было лучше, чем сидеть тут и прислушиваться, не щелкнет ли дверь, не вернется ли она.
«Двадцять минут», — отправил я коротко и вышел из-за стола.
Дорога до клуба не заняла много времени. «Анклав» в будний вечер был другим местом — не безумным адом выходного дня, а скорее полупустым, стильным лаунжем. Приглушенный свет, томный джаз вместо оглушительного транса, тихий гул разговоров.
Я вошел через служебный вход, минуя очередь. Охранник у входа молча кивнул. Воздух пах дорогим парфюмом, полировкой для дерева и сладковатым дымом кальяна.
Они сидели у самого бара. Райан, развалившись на стуле, пересказывал что-то с широкой жестикуляцией. А Лекс — высокий, с острыми чертами лица и вечно насмешливым прищуром — слушал, лениво помешивая виски колой.
— А вот и наше солнышко! — рявкнул Райан, заметив меня.
Лекс лишь поднял свой бокал в молчаливом приветствии, его взгляд был внимательным, как всегда.
Я подошел, кивнул бармену — тот уже знал мой заказ — и опустился на свободный барный стул.
— Надоело одному с потолком разговаривать? — Лекс сделал небольшой глоток.
— Что-то вроде того, — я принял от бармена стакан с виски и сразу сделал первый глоток. Тепло разлилось по желудку, знакомое и обманчиво успокаивающее.
— Отлично! — Райан хлопнул меня по спине. — Значит, будешь третьим в нашем увлекательном споре о том, какой альбом «Раммштайн» был по-настоящему культовым.
Я фыркнул. Идиотские, бессмысленные разговоры. Именно то, что мне было нужно. Шум, чужие голоса, алкоголь. Все, чтобы не слышать тишину внутри и не думать о том, что происходит сейчас в моем доме, и о ком он сейчас, возможно, думает.
Виски делал свое дело. Тупое тепло разливалось по жилам, притупляя острые углы. Я вполуха слушал спор Райана и Лекса о музыке, изредка вставляя односложные реплики. Это был тот самый шум, который мне был нужен.
Я как раз поднял стакан, когда движение у входа заставило меня замедлиться. Охранник пропустил двух девушек.
И все. Мир сузился до точки.
Она.
Рина.
В простом черном платье, ее темные волосы спадали на плечи. Она что-то говорила своей спутнице — миниатюрной блондинке. Они смеялись. Она смеялась.
Стакан замер в моей руке. Все звуки отступили. Я видел только ее. Как они прошли к столику, как официант подошел к ним. Рина что-то заказала, изучая меню. Коктейль. Она заказала какой-то дурацкий сладкий коктейль, пока я пил свой виски, пытаясь стереть ее из памяти.
— Кир? Ты нас вообще слушаешь? — Райан хлопнул меня по плечу.
Я медленно поставил стакан. Не отвечал. Мои пальцы сжались в кулаки на коленях.
— Эй, с тобой все в порядке? — Райан повернулся, посмотрел в ту же сторону и тихо выругался. — Ох... Черт.
Лекс смотрел то на меня, то на Райана. — Что происходит?
Я не шевелился. Я просто сидел и смотрел. Сверлил ее взглядом. Она чувствовала это — ее плечи напряглись, она перестала смеяться, но делала вид, что не замечает меня.
Потом появились они. Двое парней, ухоженных, уверенных в себе. Они что-то сказали, улыбаясь. Ее подруга сразу же оживилась, закивала. Рина сначала покачала головой, но подруга что-то настойчиво прошептала ей на ухо, и она, с неохотой, кивнула.
И вот они пошли на танцпол. Один из парней взял ее подругу, второй — Рину.
И все. Во мне что-то сорвалось с цепи.
Его рука лежала у нее на талии. Не на плече, не на спине. Именно на талии. Легко, почти невесомо. Но для меня это был акт агрессии. Осквернения.
Он касался ее. Смотрел на нее. Улыбался ей.
Я сидел, вцепившись в край стойки, и смотрел. Мой взгляд должен был прожигать плоть. Каждый мускул моего тела был напряжен до предела, готовый к взрыву. Я не видел ничего, кроме его руки на ее талии, ее чуть отстраненного лица и его глупой, самодовольной улыбки.
Райан положил руку мне на плечо, пытаясь удержать.
— Кир, дыши. Просто танцуют. Не делай ничего глупого.
Но его слова долетали до меня как сквозь толстое стекло. Глупого? Это было не глупо. Это было необходимо. Нужно было подойти, оторвать его руки от нее, разбить ему эту улыбку о стойку бара...
Я медленно, как автомат, поднялся со стула. Алкоголь в крови гудел звонким, ясным гимном насилию.
— Киран, нет! — резко сказал Лекс, тоже вставая.
Но я уже не слушал. Я сделал шаг в их сторону, в сторону танцпола, где этот никчемный ублюдок смел дышать одним воздухом с тем, что принадлежало мне.
Я сделал шаг, потом другой. Толпа на танцполе казалась размытым пятном, в фокусе были только они. Движения его руки на ее талии казались мне медленными, провокационными. Каждый его смех, брошенный в ее сторону, отзывался во мне глухим ударом.
Райан схватил меня за локоть.
— Кир, успокойся.
Я резко дернул руку, освобождаясь. Мое дыхание стало тяжелым, учащенным. Я уже почти был рядом. Я видел, как Рина, наконец, встретилась со мной взглядом. В ее глазах не было страха. Было что-то другое — предчувствие. И вызов. Словно она ждала этого. Ждала, когда я сорвусь.
Ее партнер, уловив ее взгляд и мою фигуру, нависшую в метре от них, замедлился. Его улыбка сползла с лица, сменившись настороженностью.
— Эй, друг, все окей? — неуверенно бросил он.
Я не удостоил его ответом. Мой взгляд был прикован к Рине.
— Домой. Сейчас же, — прозвучало хрипло, но с такой железной интонацией, что даже музыка будто на мгновение стихла.
Она не двинулась с места. Ее подруга смотрела на нас с открытым ртом.
— Я развлекаюсь, — холодно парировала Рина. Ее голос был ровным, но я видел, как сжались ее пальцы. — У тебя нет права мне приказывать.
— Право? — я издал короткий, беззвучный смешок. Я шагнул еще ближе, входя в их личное пространство, заставляя того парня инстинктивно отступить на шаг. — Ты живешь под моей крышей. Ты дышишь моим воздухом. У меня есть все права. Последний раз говорю. Иди. К. Чёртовой. Машине.
Я впился в нее взглядом, передавая всю свою ярость, всю боль, всю одержимость. Это был не просто приказ. Это был ультиматум.
Она выдержала мой взгляд несколько секунд, ее грудь быстро вздымалась. В ее глазах бушевала война — гордость, обида, а где-то в самой глубине — та самая, затаенная боль, которая связывала нас. В конце концов, ее взгляд дрогнул. Она отвела глаза.
— Ладно, — прошептала она, почти неслышно.
Она резко развернулась, даже не взглянув на ошарашенного парня и перепуганную подругу, и быстрыми шагами направилась к выходу.
Я бросил последний, ледяной взгляд на того ничтожного танцора, дав ему понять, что его жизнь только что висела на волоске, и пошел за ней. Спина у меня была напряжена, кулаки сжаты. Я чувствовал на себе взгляды всего зала, возмущенный шепот ее подруги и тяжелые вздохи Райана и Лекса где-то позади.
Но мне было плевать. Она была моей. И сейчас весь мир должен был это увидеть.
Она шла впереди меня, высоко подняв голову, но я видел, как напряжена ее шея, как дрожат ее пальцы, сжимая маленькую сумочку. Гнев и алкоголь пенились у меня в крови, горячие и слепые. Каждый щелчок ее каблуков по асфальту парковки отдавался в висках, сливаясь с бешеным стуком сердца.
Я догнал ее у моей машины, в тени между уличными фонарями. Грубо схватив за плечи, я развернул ее и вжал в холодный металл двери. Она вскрикнула от неожиданности, но не испугалась. Ее глаза, темно-голубые и огромные, пылали в полумраке.
— Ты вообще понимаешь, что ты сейчас сделала? — мой голос был хриплым шепотом, обжигающим пространство между нами. — Ты выставила нас обоих на посмешище!
— Я просто танцевала! — выдохнула она, и ее дыхание, сладкое от коктейля, смешалось с запахом моего виски. — Это называется «нормальная жизнь»! Или ты уже забыл, что это такое?
— Нормальная? С этим... этим ничтожеством? — я придвинулся ближе, бедрами прижимая ее к машине, чувствуя каждый изгиб ее тела через тонкую ткань платья. — Его руки на тебе... Я видел, как он смотрит на тебя.
Мои пальцы впились в ее плечи, но не от злости. От отчаянной, животной потребности ощутить, что она здесь. Что она моя. Ее грудь быстро вздымалась, прижимаясь к моей груди.
— Он не имеет права, — прошептал я, и мой голос сорвался. Мой взгляд упал на ее губы, такие близкие, чуть приоткрытые от учащенного дыхания. — Никто не имеет права.
Мир сузился до нее. До точки, где наши губы почти соприкасались. Я чувствовал ее тепло, ее страх, ее возбуждение — оно витало в воздухе, густое и пьянящее, как самый крепкий наркотик. Я был пьян, она была пьяна, и между нами оставалась лишь тончайшая пленка воздуха, готовая лопнуть.
Я наклонился еще на сантиметр. Она замерла, ее глаза закрылись, ресницы трепетали на щеках. Казалось, еще мгновение... и я поглощу ее, вкушу ее гнев и ее боль, превращу все это в нечто иное, жгучее и неконтролируемое.
Но в самый последний миг, когда мои губы уже ощущали ее дыхание, ее ладони уперлись мне в грудь. Не грубо, но с внезапной, отчаянной силой.
— Нет... — выдохнула она.
Она оттолкнула меня. Не сильно, но достаточно, чтобы создать между нами расстояние в пару шагов. Дыхание срывалось у нас обоих. Она стояла, опершись о машину, ее лицо было бледным и растерянным, а губы — такими соблазнительными, что хотелось кричать.
Я отшатнулся, опрокинутый этим «нет». Оно прозвучало громче любого крика. Алкогольная пелена на мгновение рассеялась, и я увидел нас со стороны — двух безумцев, готовых уничтожить друг друга на пустынной парковке.
— Садись в машину, — просипел я, отвернувшись, потому что больше не мог выдерживать ее взгляд. — Просто сядь.
Она молча, на автомате, потянулась к ручке двери. Тишина между нами была оглушительной, полной невысказанного и того, что едва не случилось. И самого ужасного — понимания, что часть меня все еще горела от этого «почти».
Я втиснулся за руль, и мир на мгновение поплыл. Фонари за окном растянулись в длинные желтые полосы. Я с силой тряхнул головой, пытаясь прочистить взгляд. Руки сами нашли ключ, вставили его, двигатель рыкнул.
Рина молча уставилась в свое окно, положив лоб на холодное стекло. Ее дыхание оставляло мутные круги на стекле. Она была пьяна — я видел по ее расслабленной позе, по тому, как медленно она моргала. Но в ее молчании была трезвая, тяжелая ярость.
Я рванул с места, и машина дернулась, заставив ее инстинктивно вцепиться в ручку над дверью.
— Ты пьян, — сказала она тихо, не глядя на меня. Ее голос был глухим, без эмоций.
— А ты трезва как стеклышко, да? — я резко свернул за угол, и шины слегка взвизгнули. Мое собственное тело было ватным, но руки помнили дорогу. Автопилот пьяной ярости.
— Я хотя бы не собиралась никого убивать взглядом, — она повернула голову, и в полумраке салона ее глаза казались бездонными. — Или... делать что-то еще.
Ее слова обожгли. Это «что-то еще» висело между нами, густое и невысказанное. Я сжал руль так, что кожа заскрипела.
— Он тебе понравился? — вырвалось у меня, голос хриплый от виски и злости. — Этот... мальчишка? Его руки на тебе? Тебе понравилось?
Она резко выдохнула, короткий, прерывистый смешок.
— Боже... Мы действительно будем это обсуждать? Ты ведёшь машину пьяный, едва не разбил нас об столб, и твой главный вопрос — понравился ли мне какой-то случайный парень?
— Ответь! — я рявкнул и с силой ударил по тормозу на красном свете. Мы оба рванулись вперед. Она вскрикнула, успев выставить руку.
— Нет! — крикнула она в ответ, наконец повернувшись ко мне всем телом. Ее глаза блестели от влаги и выпивки. — Нет, черт возьми, не понравился! Доволен? Я просто... я просто хотела почувствовать себя нормальным человеком на пять минут! Но ты... ты даже этого не можешь позволить! Ты должен все испортить! Все контролировать!
Свет сменился на зеленый. Я снова давил на газ, но теперь медленнее. Ее слова врезались в меня глубже, чем она предполагала. Нормальным человеком. Словно жизнь со мной была ненормальной. Адской.
Мы ехали молча. Алкогольный туман сгущался, смешиваясь с усталостью и опустошением. Я видел, как она потирает виски, как ей тяжело сфокусировать взгляд. И мне было так же плохо. Мир плыл, и единственным якорем была она — источник всей моей боли и единственное, что не давало мне окончательно разбиться.
Машина замерла у нашего дома. Я заглушил двигатель, и в салоне воцарилась оглушительная тишина, нарушаемая лишь нашим тяжелым дыханием. Алкогольная волна отступала, оставляя после себя тягучее, постыдное похмелье и щемящую пустоту. Голова гудела, в висках стучало.
Я сидел, уставившись в темное лобовое стекло, не в силах пошевелиться. Все произошедшее в клубе, на парковке, эта пьяная, безумная ярость и то едва не случившееся... от всего этого теперь тошнило.
Мы вышли из машины в гнетущем молчании. Она щелкнула замком, влетела в прихожую и, не глядя на меня, одним яростным движением сбросила каблуки. Они отлетели в сторону, глухо стукнув о стену.
Затем она резко обернулась. Ее темно-голубые глаза, блестящие от остатков алкоголя и чистой, неподдельной ярости, впились в меня, словно два острых лезвия. В этом взгляде было все — и ненависть за испорченный вечер, и презрение за мою пьяную агрессию, и та боль, которую я причинял ей с самого утра.
И вид этого пламенеющего гнева, такого живого и настоящего, внезапно вызвал у меня кривую, неуместную усмешку. Уголок моего рта дернулся. Ее ярость была предпочтительнее ледяного безразличия. Это была реакция. Эмоция. Доказательство, что во мне есть сила хоть что-то в ней вызывать.
Увидев мою усмешку, она сжала кулаки. Казалось, она вот-вот кинется на меня с криком, но вместо этого она резко развернулась и почти побежала по лестнице на второй этаж. Через мгновение донёсся оглушительный хлопок двери ее спальни.
Я остался стоять внизу. Эхо от хлопка затихло, и в доме снова воцарилась тишина. Я медленно прошел на кухню, потянулся к пачке сигарет на столе и закурил, сделав первую глубокую затяжку. Дым наполнил легкие, горький и знакомый.
Я стоял в темноте, курил и смотрел на пустую лестницу. Атмосфера в доме была густой и тяжелой, будто заряженной грозой, которая так и не разразилась. Но эта тишина была обманчивой. Где-то наверху бушевала ее буря. И в этом хоть и было горькое удовлетворение.
Я докурил сигарету, раздавил окурок в пепельнице и потянулся к холодильнику за бутылкой воды. Холодная влага немного прочистила горло, но не смогла снять тяжесть с души.
Из спальни наверху не доносилось ни звука. Полная тишина. Слишком полная. Я представил, как она там — сжавшись в комок на кровати, может, плача от злости и бессилия, а может, просто смотря в потолок с тем же пустым взглядом, что и я.
Мысль о том, чтобы подняться и... и что? Извиниться? Устроить новый скандал? — казалась абсурдной. Но и оставаться внизу, в этой давящей тишине, было невыносимо.
Я снова закурил, на этот раз подошёл к лестнице и сел на самую нижнюю ступеньку, спиной кверху. Я не собирался подниматься. Но я не хотел быть так далеко. Это было глупо, иррационально, но сидеть здесь, в нескольких метрах от ее запертой двери, казалось чуть менее одиноко.
Я сидел так, курил в полумраке прихожей и слушал тишину. Прислушивался к любому шороху, к любому звуку, который выдавал бы ее присутствие. Но дом был нем, как склеп. И в этой тишине я понимал, что мы оба заперты в одной клетке. Она — в своей комнате. Я — в своем пьяном раскаянии. И нас разделяла всего лишь лестница, которая казалась непреодолимой пропастью.
Я сидел на ступеньке, и пьяный мозг, разгоряченный яростью и обидой, начал рисовать картины, от которых перехватывало дыхание.
Вот она сидит на краю своей кровати, плечи напряжены. Не для удовольствия... Нет, никогда для удовольствия. Чтобы заглушить яд, который я в нее впрыснул. Чтобы доказать себе, что она жива.
Одна рука скользит под тонкой тканью сорочки, сжимает грудь. Пальцы смыкаются вокруг соска, и по телу пробегает судорога — не сладострастия, а ярости. Моя ярость, которую она теперь направляет на саму себя.
А другая рука... Черт. Другая рука опускается ниже. Я представил, как ее пальцы скользят по внутренней стороне бедра, как она касается себя. Не ласкает, а... исследует. С отвращением? С любопытством? С желанием стереть мое присутствие, заменив его своей собственной болью или... наслаждением?
В моем воображении ее голова запрокидывается, губы сжимаются, чтобы заглушить стон — стон ненависти или чего-то другого, более темного. Ее тело слегка выгибается, пальцы работают быстрее, грубее, будто она пытается выжечь изнутри память о моих руках на ее талии, о моем дыхании на ее губах.
Я резко встал, чуть не потеряв равновесие. Кровь яростно пульсировала в висках и ниже, в паху, создавая тупое, постыдное давление. Возбуждение, острое и грязное, как сама ситуация, смешалось с невыносимым чувством вины. Я представлял ее так, в самый уязвимый момент, превращал ее гнев в свою извращённую фантазию.
— Господи... — прошипел я, сжимая кулаки.
Мне было противно. От себя. От этих образов. Но я не мог их остановить.
Ребят, как вам ГЛАВА? 💕 Писала долго, да и ВЫШЛА она объёмной 😅
Надеюсь, вам ПОНРАВИЛОСЬ! Не забудьте поставить ⭐ и написать свои ВПЕЧАТЛЕНИЯ в комментариях — вы этим очень меня ПОДДЕРЖИТЕ 🥰Вся ИНФОРМАЦИЯ о выходе новых ГЛАВ — в моём ТГК 💬