Ранимая одержимость

Hollow — Pantera
Otherside — RDCH

— Собрала свои шмотки в этот жалкий чемоданчик и решила, что это побег? — голос матери, хриплый от коньяка и сигарет, резанул воздух, словно битое стекло.

Я не оборачивалась, пальцы судорожно затягивали ремень на переполненной спортивной сумке. В горле стоял ком, но я бы скорее подавилась им, чем позволила себе заплакать.

— Я ухожу, мама. Навсегда.

Быстрые, нервные шаги за спиной. Резкий запах табака ударил в нос.

— Навсегда? — она грубо схватила меня за плечо, заставив развернуться. Её глаза, того же ледяного оттенка, что и у меня, пылали презрением. — Да кто ты без нас? Никто. Ноль. Ты думаешь, мир ждет тебя с распростертыми объятиями? Мир сожрет тебя за один день.

— Может, и сожрёт, — выдохнула я, вырываясь из её хватки. — Но это будет мой выбор. Не ваша вина. Не ваша ответственность.

— Ответственность? — она истерично рассмеялась, отступив на шаг и опираясь о дверной косяк. Её изящное платье смялось. — Мы дали тебе всё! Всё, о чём только можно мечтать!

— Всё, кроме тишины, — прошептала я, и мой голос вдруг обрел твердость. — Кроме чувства, что ты приходишь домой, а не на поле боя. Вы с отцом подарили мне кошмар в золотой оправе. Он сбежал. Дамир сбежал. Теперь моя очередь.

Имя брата повисло между нами тяжёлым, ядовитым облаком. Ее лицо исказилось от гнева.

— Вали! Вали к черту! Но не вздумай ползти обратно, когда поймёшь, что ничего не стоишь без нашей фамилии и наших денег! Ни копейки! Ни гроша! Услышала? Умрёшь в нищете, как последняя шлю...

Я не стала дослушивать. Резко распахнула тяжелую дубовую дверь и вышла на прохладный вечерний воздух, захлопнув её за спиной со всей силы. Звон хрусталя из гостиной был мне ответом.

Я сделала несколько шагов по влажному гравию подъездной дорожки, дрожа всем телом. Сумка выскользнула из потных пальцев и упала в грязь.
Господи...

И тут моё сердце остановилось.

Прислонившись к черному боку своего внедорожника, прямо под светом уличного фонаря, стоял он.

Киран.

Его руки были засунуты в карманы кожаной куртки, ноги скрещены в лодыжках. Он смотрел на меня. Не на дом, не на сумку в грязи. На меня. Его тёмные глаза, всегда такие тёплые, теперь были пустыми и холодными, как уголь. Они обжигали меня ледяным огнём.

Мы молча смотрели друг на друга сквозь вечернюю дымку. Пять лет разницы между нами вдруг стали пропастью. Он был мужчиной. Закалённым, озлобленным. А я... я всё ещё была той глупой девочкой, которая верила, что он ее рыцарь.

— Кончился спектакль? — его голос был низким, грубым. В нём не было ни капли прежней нежности.

Он оттолкнулся от машины и медленно, с хищной грацией, подошёл ко мне. Его взгляд скользнул по мне, по моим потрепанным джинсам и простой футболке, по растрепанным тёмным волосам, выбившимся из хвоста.

— Киран.

Он наклонился, его лицо оказалось в сантиметрах от моего. Я чувствовала исходящее от него тепло, запах табака и кофе, я уверена что это Black afgano.

— Не зови меня так, — тихо прошипел он. Его дыхание обожгло мою кожу. — Ты потеряла на это право.

Он выпрямился, его взгляд упал на мою сумку.

— Это всё твоё богатство, принцесса? — он с лёгкостью поднял её, отряхнул о своё колено, словно это была не моя жизнь, а какая-то досадная помеха.

— Я... я вызову такси.

— Не надо комедий, — он резко открыл багажник. — Садись в машину.

— Киран...

— Я сказал, садись в машину, Рина. — Это не было просьбой. Это был приказ. Сквозь ледяную оболочку прорвался тот самый, дикий и неуправляемый Киран.

Он захлопнул багажник, звук эхом отозвался в тишине элитного пригорода. Он подошёл к пассажирской двери, распахнул её и ждал, не глядя на меня.

Я медленно подошла и заскользила на холодное кожаное сиденье.

Дверь захлопнулась, отсекая прошлое. Салон поглотил меня — тесный, насыщенный его запахом.

Он резко тронулся с места, не глядя на меня. Его пальцы сжимали руль. Молчание было густым, липким, как смола.

Он щелкнул переключателем на руле. Зазвучала песня Hollow — Pantera не та, что раньше. Не рок, не грайм, а что-то мрачное, атмосферное, с давящим басом и шёпотом вокала, похожим на заклинание. Саундтрек к нашему личному апокалипсису.

Я смотрела в окно, на уплывающие огни, чувствуя, как его взгляд, тяжелый и не видящий, скользит по мне. Потом он одним движением снял с солнцезащитного козырька чёрные очки в тонкой металлической оправе и надел их.

В три часа дня. В пасмурный день.

Это был щит. Последняя стена между нами. Он отгораживался от меня даже визуально, оставляя мне для контакта только сжатый рот и напряженную линию скулы.

— Сними их, — сказала я, и мой голос прозвучал хрипло от натуги.

Его губы тронула чуть заметная ухмылка.

—Боишься, когда не видишь моих глаз, Рина? Хочешь читать в них? Так знай — там ничего нет для тебя.

— Я не боюсь.

— Врёшь, — он откинул голову на подголовник, ведя машину одной рукой. Другая лежала на рычаге КПП, в сантиметре от моего колена. Электричество от этой близости заставляло мурашки бежать по коже. — Ты всегда боишься. Боишься тишины. Боишься правды. Боишься, что кто-то разглядит ту дрянь, что прячется за твоими голубыми глазами.

Музыка нарастала, бас бился в висках. Он был прав. Я боялась. Но не его. Я боялась себя. Того, что я готова была вытерпеть ради того, чтобы он просто был рядом. Даже в таком виде.

— Куда мы едем? — спросила я, глядя на его руку, лежащую так близко.

— Ко мне, — ответил он коротко, и в этом не было вопроса. Только констатация факта. Мой удел.

Я резко повернулась к нему, но за тёмными стёклами очков было невозможно что-либо разглядеть.
—К тебе? Я не...

— У тебя есть другие варианты? — он перебил меня, и его голос прозвучал ледяной сталью. — Вернуться к мамочке? Или, может, к тому парню... чьё имя я даже не хочу помнить?

В его тоне сквозила та самая, знакомая до боли ревность, ядовитая и невысказанная. Он знал, что у меня нет выбора. И он наслаждался этим.

— Это ненадолго, — прошептала я, сдаваясь. Сдаваясь ему, как всегда.

— Это настолько долго, насколько я решу, — парировал он, и его губы искривились в подобии улыбки. — Мои правила, Рина. Мой дом. Постарайся не испачкать его своими иллюзиями.

Машина ускорилась, вбирая в себя дорогу. Мы ехали к нему. К его дому, который теперь становился моей клеткой. Двое бывших лучших друзей.

Машина мчалась по пустынной дороге, ведущей к его лофту. Музыка — тот самый давящий индастриал — выбивала из меня последние силы. Я смотрела в окно, видя лишь размытые пятна и свое отражение — бледное, с глазами, полными от усталости.

И тогда я увидела его. Крошечное, грязное пятнышко, которое выкатилось на дорогу и замерло в свете фар, ослепленное.

— Стой! — мой голос сорвался на крик.

Киран ударил по тормозам с таким скрежетом, будто хотел разорвать асфальт. Машину резко бросило вперед. Ремень безопасности врезался в грудь.

— Чёрт возьми, Рина! — его голос был хриплым от ярости. Он сорвал с себя очки, и его темные глаза пылали. — Хочешь нас убить?

Но я уже не слышала. Я уже открывала дверь. Холодный воздух ударил в лицо. Котёнок сидел, прижавшись к холодному асфальту, весь дрожа, такой маленький, что его можно было закрыть ладонью. Его жалобный писк пронзил ночь.

Я протянула руку, и он, не раздумывая, вжался в мои пальцы, словно в последнее прибежище. Он был весь — кости и кожа, промокший и грязный.

За спиной хлопнула дверь. Киран подошёл, его молчаливая ярость ощущалась физически, как давление перед грозой.

— Брось его, Рина, — его голос был низким и опасным. — Он больной. Умрёт у тебя на руках, и ты будешь реветь.

— Нет, — прошептала я, прижимая котенка к груди. Крошечное тельце отчаянно вибрировало, издавая хриплое, прерывистое мурлыканье. — Я не оставлю его.

Он замер, изучая меня. Его взгляд скользнул по моему лицу, по следам слез, которые я не смогла сдержать, по тому, как я прикрыла котёнка ладонью, словно защищая от него. От мира. От всего.

И он понял. Понял, что я не сдамся. Что буду стоять здесь до утра, но не уеду без этого жалкого комочка.

Циничная, усталая усмешка тронула его губы.

— Чёрт с тобой, — он выдохнул, и в его тоне было нечто большее, чем просто раздражение. Было горькое признание поражения. Предвидение. Он знал. Знал, что его воля — ничто против моего упрямого, глупого милосердия.

Он развернулся и грузно упал на водительское место, захлопнув дверь с такой силой, что весь автомобиль содрогнулся.

Я осторожно устроила котёнка на коленях, прикрыв его краем своей кофты. Он тут же уткнулся мокрым носом в мою ладонь.

Когда я села, Киран уже снова был в своих очках, непроницаемый. Он резко тронулся, но на этот раз его движение было... осторожнее. Будто он вёл машину вокруг нас, вокруг этого хрупкого клубка жизни и боли на моих коленях.

Машина резко свернула в промзону, и через несколько минут мы оказались перед его лофтом. Грубый кирпич, стальные двери. Он заглушил двигатель, и в наступившей тишине стало слышно громкое мурлыканье. Котёнок, которого я назвала Милкой за ее нежный кофейный окрас, устроился у меня на шее, вцепившись крошечными коготками в футболку.

Киран вышел, не глядя на нас, и распахнул тяжелую дверь.

—Иди, — бросил он через плечо. — Превращай мою жизнь в зоопарк.

Я последовала за ним внутрь, прижимая к себе тёплый комочек. Лофт был таким, каким я его помнила — голый бетон, холодное стекло, минимализм, граничащий с аскетизмом. Ничего лишнего. Ничего живого.

Он швырнул ключи на кухонный остров.

— Ванная там, — он мотнул головой в сторону лестницы. — Смой с неё эту грязь.

— Ей нужно есть, — тихо сказала я, не двигаясь с места. — И... наполнитель.

Его плечи напряглись. Он медленно развернулся. Его взгляд упал на Милку, которая жмурилась от удовольствия, трусь мордочкой о мой подбородок.

— Я быстренько сбегаю в магазин за самым необходимым, — сказала я, осторожно приближаясь к нему с Милкой на руках. Котёнок сладко посапывал, устроившись в сгибе моей руки. — Не мог бы ты присмотреть за ней буквально на полчасика?

Киран медленно повернул голову. Его взгляд скользнул по мне, затем по маленькому коричневому комочку. На его лице не было прежней ярости, скорее — глубокая, почти театральная усталость.

— Ты хочешь, чтобы я... — он сделал паузу, подбирая слова, — исполнял роль няньки для этого уличного создания?

— Она не поцарапает, я уверена! Посмотри, какая сонная.

Милка, как будто почувствовав, что о ней говорят, лениво потянулась, выпуская крошечные розовые коготки.

Киран наблюдал за этим с невозмутимым видом, но в уголках его глаз заплясали знакомые искорки. Те самые, что появлялись, когда он пытался скрыть улыбку.

— Нет, — произнёс он наконец, и в его голосе прозвучала твёрдая, но уже без прежней резкости нота. — Это плохая идея.

Он протянул руку, и я на мгновение подумала, что он хочет погладить Милку. Но вместо этого он мягко взял у меня из пальцев ключи от машины.

— Ты останешься здесь, — сказал он уже более мягким тоном. — И сделаешь то, что должна была сделать ещё у двери — приведешь этого... этого найденыша в божеский вид. А я, — он тяжко вздохнул, будто принимая судьбоносное решение, — позабочусь о кошачьих припасах.

— Но...

— Рина, — он произнёс моё имя с таким знакомым, пронизывающим душу терпением, от которого перехватило дыхание. — Я не буду обсуждать с тобой марку кошачьего корма. Иди мой свою Милку.

Он повернулся к двери, но на пороге задержался, бросив через плечо:

—И... постарайся, чтобы от неё пахло хоть немного лучше.

Уголок его губ дрогнул в подобии улыбки. Или мне это показалось. Дверь закрылась за ним почти бесшумно.

Я осторожно устроила Милку на мягком полотенце в ванной. При свете она казалась еще более хрупкой — идеальный миниатюрный кофе с молоком, с огромными медовыми глазами. Я провела пальцами по ее шерстке, раздвигая спутанные участки, ища блох, раны, что-то, что объяснило бы, почему кто-то выбросил такое чудо.

Но ничего. Ни царапин, ни проплешин. Кожа под шерсткой чистая, розовая. Ушки чистые. Глазки ясные, без следов воспаления. Она была просто... идеальной. И абсолютно здоровой.

Горло сжалось от внезапной волны гнева. Кто-то просто взял и выкинул ее. Оставил умирать на холодном асфальте. Она провела там, одна, несколько часов, пока мы не наткнулись на нее. Она так жалобно пищала не от боли, а от голода и страха.

Милка, словно чувствуя мои мысли, лениво перевернулась на спинку, подставив пушистый животик, и принялась мять воздух крошечными лапками. Ее доверие было таким безграничным, таким незаслуженным.

Я набрала в раковину теплой воды, продолжая гладить ее. Без шампуня мыть было бессмысленно, можно только напугать. Придется ждать.

Мы вернулись в гостиную. Я устроилась на огромном диване, завернув Милку в сухое полотенце. Она устроилась у меня на груди, накрыла лапкой свой нос и заснула почти мгновенно, ее крошечное тельце поднималось и опускалось в такт моему дыханию.

Тишина в лофте была иной теперь. Она больше не была пустой и угрожающей. Ее заполнило тихое, безмятежное мурлыканье. Я смотрела на спящий комочек и ждала. Ждала, когда заскрипит дверь и он вернется с целлофановыми пакетами, полными всего необходимого для этой маленькой жизни, которую мы, по воле случая, спасли.

И впервые за долгое время я чувствовала не боль и не страх, а странное, щемящее чувство... чего-то похожего на надежду.

Тихое мурлыканье Милки на моей груди было таким безмятежным, таким полным доверия. Я гладила ее крошечную спинку, чувствуя под пальцами ровное дыхание, и сердце сжималось от горькой несправедливости.

Как? Как можно было взять это маленькое, беззащитное существо, такое идеальное и здоровое, и просто... выбросить его, как мусор? Оставить одного в темноте, на холодном асфальте, где каждый мог ее задавить или она могла умереть от голода и страха. Она ждала. Несколько часов. Наверное, ждала, что те люди вернутся.

От этой мысли стало физически больно. Комок подступил к горлу. Я прижалась щекой к ее теплой макушке, закрыв глаза. Милка во сне перебирала лапками, устроившись поудобнее. Она даже не понимала, что с ней чуть не случилось. Ее мир сейчас состоял из теплого полотенца и защищающих ее рук.

Внезапно заскрипела дверь.
Я вздрогнула и открыла глаза.

Киран вошел, его высокую фигуру обрамлял свет из коридора. В каждой руке он держал по огромному пакету, набитому до отказа. Он молча поставил их на кухонный остров. Его взгляд скользнул по мне, сидящей на диване с завернутым в полотенце котенком, и на секунду задержался. Возможно, ему показалось, что у меня на глазах блестят слезы.

— Ну, — он разбил тишину, его голос был низким, но без прежней резкости. — Я скупил пол отдела зоотоваров. Похоже, теперь у нас есть наполнитель на ближайший год.

Он начал выкладывать покупки на столешницу: не только огромную упаковку наполнителя и несколько пачек корма, но и крошечную миску с рисунком мышки, мягкую лежанку, игрушку-удочку с перьями и... маленький флакон с шампунем для котят.

Я смотрела на эту растущую гору вещей, и комок в горле сжался еще туже. Но теперь это была уже не только боль. Это было что-то теплое и щемящее.

Он выполнил свое обещание. Не с раздражением, а с... тщательностью.

Киран, закончив разгружать пакеты, молча указал подбородком в сторону ванной, его взгляд был красноречивее любых слов. Я осторожно поднялась, не нарушая сон Милки, и направилась туда.

Ванная комната, как и весь лофт, была выдержана в строгом, почти спартанском стиле: бетон, хром и матовая черная сантехника. Я поставила теплую воду в раковину, подстелив на дно мягкое полотенце, чтобы не скользили лапки. Воздух быстро наполнился паром.

Милка проснулась, когда я начала аккуратно смачивать ее шерстку теплой водой. Она испуганно запищала и попыталась вылезти.

— Тихо, малышка, тихо, — бормотала я, удерживая ее ладонью, стараясь, чтобы мой голос звучал успокаивающе. — Скоро все закончится.

Я нанесла на ладонь каплю шампуня с нежным запахом овсянки и начала вспенивать ее на спинке котенка. Она была такой крошечной, что моя рука почти полностью закрывала ее. Грязно-коричневая вода стекала в раковину, и постепенно проступал ее настоящий окрас — красивый, ровный молочно-кофейный.

Я была так сосредоточена на процессе, что не услышала шагов. Только почувствовала присутствие. Я подняла голову.

Киран стоял в дверном проеме, прислонившись к косяку. Он скрестил руки на груди и просто смотрел. Его лицо было невозмутимым, но во взгляде, прикованном к моим рукам, осторожно омывающим крошечное тельце, читалась какая-то странная, отстраненная сосредоточенность. Казалось, он наблюдал за сложным, почти ритуальным действием.

Милка, почувствовав новый запах, жалобно мяукнула и попыталась спрятаться у меня на груди, оставив на свитере мокрое пятно.

— Держись, солнышко, — прошептала я, стараясь смыть пену, не попав ей в глаза. — Почти всё.

Из груди Кирана вырвался тихий, едва слышный звук, не то вздох, не то сдавленный смешок.

— Солнышко? — произнес он, и в его голосе снова появились знакомые нотки язвительности, но теперь они были приглушенными, почти теплыми. — Серьезно?

Я не ответила, слишком занятая, пытаясь успокоить дрожащий комочек в моих руках. Когда я наконец завернула чистую, пахнущую овсянкой Милку в сухое пушистое полотенце и начала ее нежно промакивать, он все еще стоял там.

Он наблюдал, как я бережно вытираю ее, как она, наконец перестав дрожать, уткнулась мокрым носом в мою шею и издала первое громкое, довольное мурлыканье.

— Готово, — выдохнула я, больше для себя, чем для него.

Киран оттолкнулся от косяка, его тень снова накрыла нас.
—Теперь, — сказал он тихо, его взгляд скользнул по моему мокрому свитеру и по довольной Милке, — она хотя бы не пахнет помойкой.

— Ладно, — Киран провёл рукой по волосам, и в его глазах читалась усталая покорность. — Хватит на сегодня кошачьей оперы. Пойдем, покажу, где твоя спальня.

Он повёл меня на второй этаж, в комнату с панорамным окном. Та же строгость линий, но здесь пахло свежестью, а не одиночеством.

—Твоя. — бросил он коротко.

Я устроила чистую и сонную Милку на кровати, окружив ее подушками.

—Я скоро, малышка, — прошептала я, проводя пальцами по ее шелковистой шерстке.

Спускаясь вниз, я ощутила легкую дрожь в коленях. Вещи. Мои пожитки все еще были в багажнике. Я вышла на прохладный ночной воздух. Парковка погрузилась во тьму, лишь одинокий фонарь отбрасывал длинные, искаженные тени. Воздух был влажным и холодным.

Подойдя к внедорожнику, я потянула ручку багажника, но он был заперт. Сердце ёкнуло. Ключи... Ключи остались у Кирана внутри. Я обошла машину, пытаясь заглянуть в тёмные окна, и вдруг заметила, что задняя дверь приоткрыта. Наверное, он не закрыл ее, когда доставал покупки.

Наклонившись, я потянула на себя тяжелую дверь. Внутри пахло кожей и его парфюмом. Я потянулась к своей сумке, лежавшей в глубине, но в этот момент чьи-то теплые пальцы легли поверх моих.

Я вздрогнула и чуть не вскрикнула, вырывая руку.

Из темноты салона проступила его высокая фигура. Киран. Он вышел из тени, держа в руках мою спортивную сумку и потрепанный чемодан.

— Ищешь это? — его голос прозвучал приглушенно в ночной тишине.

Он стоял так близко, что я чувствовала исходящее от него тепло. В темноте его черты казались ещё более резкими, а глаза — бездонными. Он не отдавал мои вещи, просто держал их, словно оценивая вес моей прежней жизни.

— Я... я сама донесу, — прошептала я, пытаясь взять сумку.

Он не сразу отпустил её, его пальцы ненадолго сцепились с моими в безмолвной борьбе.

Он понёс мои вещи внутрь, а я последовала за ним, чувствуя, как ночной холод сменяется теплом, в котором теперь жили два существа, нуждающиеся в моём тепле — одно с темными глазами, полными боли, и другое — с бездонными медовыми, полными доверия.

Он поставил сумку на пол у подножия лестницы с таким видом, будто это был мешок с мусором, а не всё, что осталось от моей прежней жизни.

— Всё, — он бросил на меня тяжёлый взгляд, полный немого вопроса: «И что теперь?»

Я молча поднялась на несколько ступеней, чтобы оказаться с ним на одном уровне. Воздух снова сгустился, наполняясь невысказанным. Музыка в лофте умолкла, и теперь его дыхание было единственным звуком, который я слышала. Резкое, неровное.

— Спасибо, — прошептала я, глядя на его сжатый кулак, лежавший на дубовой периле. — За… всё. За то, что забрал меня. За Милку.

Он фыркнул, низко, почти по-звериному.
— Не благодари. Я ещё не решил, не выбросить ли мне её обратно на мороз, когда ты уснёшь.

Я знала, что он блефует. Тот Киран, что скупал пол магазина и выбирал шампунь для котят, не сделает этого. Но тот Киран, чьи глаза темнели от ненависти при одном воспоминании обо мне, тот Киран был способен на всё.

— Ты не сделаешь этого, — сказала я тихо, больше утверждая, чем спрашивая.

Он резко развернулся ко мне, прижав меня к перилам всем своим телом. Холод дерева впился в спину, а его тепло — в грудь. Он не касался меня, только стоял так близко, что я чувствовала каждую молекулу его ярости и боли.

— Не делай вид, что знаешь меня, Рина, — его голос был опасным шёпотом. Он наклонился, и его губы оказались в сантиметре от моего уха. От него пахло дорогим виски и дикой злостью. — Ты не знаешь, на что я способен. Ты не имеешь ни малейшего понятия, что творится у меня в голове, когда я на тебя смотрю.

Моё сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь глухим стуком в висках. Страх? Да. Но и что-то ещё. Проклятое, гнетущее влечение, которое всегда жило где-то глубоко, под слоями братской любви и дружбы.

— Я знаю, что ты не тронешь того, кто слабее, — выдохнула я, глядя в его тёмные, почти чёрные зрачки. — Даже в гневе. Особенно в гневе. Ты направляешь его на тех, кто может дать сдачи.

Его лицо исказила гримаса. Он отступил на шаг, словно я его ударила.

— О, я направляю его именно туда, куда нужно, — он язвительно усмехнулся, и в этой усмешке было что-то безумное. — Ты думаешь, эта сцена с котёнком что-то изменила? Сделала меня мягче? Я просто отвлекся на твой очередной сеанс спасательства. Но игра только начинается, принцесса.

Он повернулся и пошёл к кухне, к бутылке, стоявшей на столешнице. Его спина была напряжена, плечи — гора сжатой ярости.

— Какую игра, Киран? — мой голос дрогнул. Я спустилась на ступеньку ниже, следуя за ним взглядом. — Чего ты хочешь? Чтобы я извинилась? Я извинялась тысячу раз! Чтобы я страдала? Я страдаю каждый день, глядя на то, во что мы превратились!

Он налил виски в стакан, его движения были резкими, точными. Он не стал пить, просто поставил стакан с глухим стуком.

— Я хочу, чтобы ты почувствовала то, что чувствовал я, — сказал он, наконец обернувшись. Его лицо было бледным от сдерживаемых эмоций. — Ты не представляешь, чего я хочу, — его голос был лезвием, готовым вонзиться. — Извинения? Страдания? Это для детей. Это пыль.

Он медленно пошел ко мне, и с каждым его шагом воздух становился гуще, тяжелее. Я отступила к перилам, чувствуя, как сердце бьется где-то в горле, бешено и беспомощно.

— Я хочу разобрать тебя по косточкам, Рина. — Он остановился так близко, что я видела темную рябь в его глазах, ту самую пропасть, в которую он падал все эти месяцы. — Хочу найти в тебе ту же грязь, что и во мне. Хочу, чтобы ты наконец увидела себя моими глазами. Не ту принцессу в башне, которую нужно защищать, а женщину, которая способна на предательство. На жестокость.

Его рука поднялась, и пальцы легли на мое запястье, обхватывая его. Не больно, но неотвратимо. Его прикосновение жгло кожу, как раскаленный металл.

— Ты говоришь, что страдаешь, глядя на нас? — он усмехнулся, и в этом звуке не было ничего, кроме горькой желчи. — Ты ничего не знаешь о страдании. Ты лишь видишь последствия. А я живу в них. Каждый день. Каждую ночь. Это не игра, Рина. Это расплата.

Он потянул меня за собой, отрывая от перил. Его шаги были безжалостными, ведущими меня через лофт, вглубь его территории, его логова.

— И твой первый урок начинается сейчас.

Он повёл меня через темную гостиную, его хватка на моем запястье была словно стальной обруч. Мы прошли мимо кухни, где осколки хрусталя всё ещё лежали на полу, немые свидетели его ярости. Он остановился перед массивной дверью из темного дерева — его кабинетом.

— Заходи, — его голос был низким и властным. — Ты хотела знать правила? Вот они.

Дверь распахнулась. Комната была такой же минималистичной и холодной, как и всё остальное: голые стены, тяжёлые шторы. Но мой взгляд упал не на это. На столе, рядом с разбросанными чертежами и пустыми бутылками, стояла моя фотография в серебряной рамке. Та самая, где мне пятнадцать, и я смеюсь, запрокинув голову, а он стоит сбоку, смотря на меня так, как будто я — его всё.

Киран отпустил моё запястье, и я непроизвольно потерла его, чувствуя жгучую метку его пальцев.

— Что мы здесь делаем, Киран? — прошептала я.

Он медленно обошел меня, как хищник, изучающий добычу. Его взгляд был тяжелым, оценивающим.

— Мы начинаем с чистого листа. Вернее, с того, что ты разбила. Ты думаешь, я просто злюсь из-за того давнего вечера? — Он горько усмехнулся. — Это был не просто поступок, Рина. Это был плевок в всё, что было между нами. В каждое доверие, каждую тайну, каждую ночь, когда я был твоим единственным убежищем.

Он остановился прямо передо мной. В его глазах горел опасный огонь, смесь ненависти и одержимости, от которой у меня перехватило дыхание.

— Первое правило, — он произнес тихо, почти ласково. — Никаких слёз. Я пресытился твоими страданиями. Теперь я хочу видеть твою покорность.

Он протянул руку и провёл пальцем по моей щеке, по следе от высохших слез. Его прикосновение было одновременно нежным и унизительным.

— Второе правило... Ты принадлежишь мне. Не как брат. Не как друг.

Он сделал шаг ближе, заставляя меня отступить к стене. Холодный бетон впился в спину через тонкую ткань футболки.

— Третье правило, — его голос стал тише, но от этого лишь опаснее. — Забудь о прошлом. Тот Киран, который носил тебе шоколадку после родительских ссор, который дрался с твоими обидчиками... Он умер в ту ночь. Ты сама его похоронила.

Его пальцы скользнули по моей шее к затылку, впиваясь в волосы. Не больно, но неотвратимо.

— Теперь ты имеешь дело с тем, кто вырос из его пепла. И у этого человека одно правило — я никогда не проигрываю.

Он наклонился так близко, что его дыхание смешалось с моим.

— Готовься к войне, принцесса. Ты даже не представляешь, насколько я играю без правил.

Он резко отпустил меня, и я чуть не потеряла равновесие. Его взгляд скользнул по мне с холодным презрением.

— А теперь иди к своей новой лучшей подруге. Уверен, вы найдёте, о чём помурлыкать.

Он повернулся спиной, давая понять, что разговор окончен. Я молча вышла из кабинета, ноги подкашивались. Поднимаясь по лестнице, я слышала, как он с силой захлопнул дверь в гостиную.

В спальне Милка сладко спала, свернувшись калачиком на подушке. Я легла рядом, прижавшись лицом к ее теплому боку. Крошечное тельце подрагивало во сне.

— Что же я наделала? — прошептала я, вдруг осознавая всю глубину его ненависти.

Я не помнила, когда уснула. Сон накрыл меня тяжким, беспокойным покрывалом, в котором сплетались образы разбитого хрусталя, ледяных глаз и тёплого мурлыканья. Я проснулась от спазма в животе — пустого, ноющего голода, напоминавшего, что последний раз я ела целую вечность назад.

В лофте царила гробовая тишина, нарушаемая лишь мерным дыханием Милки. Я осторожно выбралась из-под одеяла, босые ноги погрузились в холодный пол. Достав из сумки тёплый халат, я накинула его на плечи и бесшумно выскользнула из комнаты.

Лестница скрипела под моими шагами, каждый звук казался пушечным выстрелом в ночной тишине. Внизу царил хаос — осколки стекла на полу, опрокинутый стул, на столешнице тёмные пятна пролитого виски. Воздух был густым и спертым, пахнущим алкоголем и гневом.

Я пробралась к кухне, стараясь не наступить на осколки. Холодильник оказался почти пустым — несколько банок с энергетиками, бутылка кетчупа, пакет молока. Я налила себе стакан молока и отломила кусок вчерашнего багета, найденного в хлебнице. Это было лучше, чем ничего.

Я стояла у острова, торопливо проглатывая хлеб, когда внезапно ощутила присутствие. Прежде чем я успела обернуться, чьё-то тяжёлое, горячее тело прижалось к моей спине. Пахло дорогим виски, табаком и чем-то острым, неуловимо знакомым — его кожей.

Я замерла, стакан с молоком застыл в моей руке.

— Голодная? — его голос был низким, хриплым от алкоголя, слова слегка заплетались. Он обвил меня руками, упершись ладонями в столешницу по обе стороны от меня, запер в клетке из своего тела.

Я не могла пошевелиться, не могла дышать. Его вес, его тепло, его запах — всё это окутало меня, парализовало.

— Киран... — прошептала я, и моё собственный голос дрогнул.

— Тихо, — он прижался губами к моей шее, чуть ниже уха. Его дыхание обжигало кожу. — Не говори.

Он был пьян. Пьян и опасен. Но в его прикосновении не было прежней ярости. Была какая-то отчаянная, почти животная потребность в близости. Он вдохнул запах моих волос, и его тело обмякло, прижимаясь ко мне всей своей тяжестью.

— Ты всегда пахнешь... цветами, — пробормотал он, и его губы скользнули по моей коже. — Даже сейчас. Даже здесь.

Одна его рука отпустила столешницу и скользнула вперед, обвивая мою талию, прижимая меня ещё сильнее к себе. Я чувствовала каждую мышцу его торса, каждую пуговицу его рубашки у себя на спине.

— Я тебя ненавижу, — прошептал он в мои волосы, и в его голосе не было злобы. Была только бесконечная усталость и боль. — Боже, как я тебя ненавижу.

Но его объятия говорили об обратном. Они говорили о тоске, одиночестве и той чёрной дыре, что поглотила его после моего предательства. Он держался за меня, как утопающий за соломинку, и в этом жесте была такая разрушительная, такая токсичная правда, что у меня перехватило дыхание.

Я осторожно, почти не дыша, положила свою руку поверх его. Его пальцы тут же сцепились с моими, судорожно, почти болезненно.
Он не отстранился. Его объятие стало ещё крепче, почти болезненным. Его дыхание учащалось, горячий воздух обжигал мою шею. Я чувствовала, как бьётся его сердце — частый, неровный стук, сливающийся с моим собственным.

Что-то в этой пьяной, отчаянной близости заставило меня обернуться. Медленно, давая ему время отступить. Но он не отступил. Его темные глаза, затуманенные алкоголем и болью, впились в мои, и в них читался немой вопрос. Пропасть между нами сокращалась до сантиметра.

Я подняла руку, дрожащими пальцами коснувшись его щеки. Он замер, его веки дрогнули. Казалось, всё напряжение, вся ярость мира застыли в этой точке.

И я потянулась.
Потянулась, чтобы стереть эту пропасть. Чтобы найти в его губах ответ на все невысказанные вопросы.

Он наклонился навстречу.
Его дыхание смешалось с моим. Остался лишь вздох до того, как наши губы соприкоснутся. В его глазах мелькнула тень того старого Кирана — того, кто смотрел на меня как на единственный источник света.

И в этот миг он резко отшвырнул меня от себя.

Я вскрикнула, ударившись спиной о кухонный остров. Боль пронзила рёбра, но она была ничто по сравнению с ледяным взглядом, который он бросил на меня. Вся мягкость исчезла, его лицо исказилось чистой, незамутненной ненавистью.

— Не смей, — его голос был хриплым шепотом, полным отвращения. — Никогда не смей прикасаться ко мне.

Он шагнул назад, его грудь вздымалась, словно он только что пробежал марафон. Он провёл рукой по лицу, смахивая след моего почти-прикосновения.

— Я ненавижу тебя, — выдохнул он, и в этих словах была такая оголенная правда, что мне стало физически больно. — До самого своего основания. До каждой чёрной крупинки моей души.

Он развернулся, схватил со стола первый попавшийся стакан — пустой, стоявший рядом с раковиной — и швырнул его в стену. Стекло разлетелось с оглушительным треском, тысячей осколков, отражающих его разбитое отражение.

Не оглядываясь, он вышел из кухни. Его шаги гулко отдавались в тишине, а затем донесся звук захлопнувшейся двери в гостиную.

Я осталась стоять, дрожа, прижимая ладонь к ушибленной спине, в окружении осколков его ненависти и призрака того поцелуя, который так и не случился.

Я стояла, прислонившись к холодной стене, пока дрожь в коленях не утихла. Осколки стекла на полу мерцали в лунном свете, словно слезы самого лофта. Боль в спине была тупой и постоянной, но она хоть была реальной. А вот та пустота, что зияла внутри после его слов... она была куда страшнее.

Я нашла щетку и совок в шкафчике и, двигаясь как автомат, принялась собирать осколки. Каждый кусочек стекла, звеня о металл совка, отзывался эхом в тишине.
Я ненавижу тебя.
До каждой чёрной крупинки моей души.
Слова крутились в голове, врезаясь в сознание острее любого стекла.

Убрав последние осколки, я подняла взгляд на ту самую фотографию в гостиной. Пятнадцатилетние мы, застывшие в счастливом моменте. Его рука тогда лежала у меня на плече не как тюремщика, а как защитника.

Как все изменилось.
Или просто открылась правда, которую я отказывалась видеть?

Ступни заледенели от холодного пола. Я потушила свет и побрела наверх. В спальне Милка все так же сладко спала, ее бока ритмично поднимались и опускались. Это зрелище хоть немного успокоило душу.

Я легла, укрылась одеялом и прислушалась. Из-за стены доносился приглушенный звук — он включил музыку. Тяжелый, давящий бит, под который раньше мы вместе смеялись, а теперь он, казалось, дробил кости. Он не спал. Он был там, по ту сторону стены, и так же, как и я, перемалывал в голове нашу сцену на кухне.

Я закрыла глаза, но вместо сна передо мной встало его лицо в тот миг, когда он почти поддался порыву. Та доля секунды, когда ненависть отступила, уступив место чему-то такому же дикому, но такому же древнему.
И тут же — лед в глазах, швырок, боль.
И слова. Эти слова.

Он хотел, чтобы я почувствовала его боль. Что ж, у него отлично получилось.

РЕБЯТ, как вам первая глава? 😭
Боже, я столько раз её ПЕРЕПИСЫВАЛА, стирала всё и начинала заново - кажется, уже знаю каждый абзац НАИЗУСТЬ.
Я начинаю новую книгу, и, честно, очень волнуюсь. Надеюсь на вашу ПОДДЕРЖКУ и комментарии 💬
Спасибо, что остаетесь со мной, вы правда много для меня ЗНАЧИТЕ 🖤