Тень среди сосен

Мир горел, и никто не мог спасти меня, кроме тебя.
Странно, на что способно желание — как оно делает людей глупыми.
Я

и не мечтала встретить кого-то вроде тебя.
И я и не мечтала потерять кого-то вроде тебя.

„Wicked Game“ — Chris Isaak

Я отвела взгляд от черновиков и то посмотрела в окно. Стены дома словно сжимались, душили; мне нужен был воздух, но его не было.
Я увидела его — Хантер.
Он стоял у кромки леса, темное пятно на фоне дневного света. Не смотрел, но я чувствовала его взгляд на себе, тяжелый и ощутимый, как прикосновение. Он не был здесь, чтобы увидеть меня. Он был здесь, чтобы забрать.
Внезапно, его силуэт исчез.
Мой вздох застрял в горле. Я резко встала, толкнув стул, и шагнула к стеклу, чтобы убедиться, что это был не мираж, не лихорадочный бред.
В этот самый момент тишину прорезал щелчок. Не стук. Щелчок дверного замка. Четкий, окончательный звук, который объявил о конце моего одиночества.
Я не успела обернуться.
Его шаги были бесшумны на деревянном полу. Секунды растянулись в бесконечность. А затем, тепло. Он прижался ко мне со спины, его руки сомкнулись под моей грудью, словно кандалы, крепко. Его дыхание опалило кожу, когда он прислонился губами к моей шее.
«Вот мы одни», — прошептал он. Не обещание. Приговор.

Его приговор — «Вот мы одни» — ударил в меня током. Я рванулась, резко обернулась, чтобы посмотреть в его глаза, эти безжалостные серые омуты, которые обещали катастрофу.
Я увидела в них власть. А он увидел в моих — согласие.
Он не дал мне и секунды на протест или даже вдох. Его рот накрыл мой, жестко и требовательно. В отличие от того утра у озера, это был не вопрос, а присвоение. И я, не имея сил или желания сопротивляться, ответила. Ответ пришел из той темной части меня, которую он разбудил.
Поцелуй углублялся, превращаясь в сражение воли и страсти. Он не просил, он брал, раздвигая мои губы своим языком, исследуя, захватывая мою возможность дышать.
Внезапно, я почувствовала, как его рука скользнула к затылку, и через мгновение моя резинка с треском слетела, освобождая мои волосы. Они водопадом рассыпались по плечам, и это ощущалось как капитуляция. Я увидела, как он небрежно надел мою резинку на свое запястье, знак собственности, прежде чем его руки сомкнулись на моей талии.
Мое тело приняло решение раньше, чем разум: я запрыгнула на него, обхватив его бедра своими ногами. Мой поцелуй стал жадным, сливаясь с его силой. В этот момент я больше не стояла на земле. Я принадлежала его гравитации.

Взметнувшись на него, я почувствовала, как баланс сил окончательно рухнул. Он держал меня, но теперь и я держала его — в плену своего внезапного, горячего ответа.
Его сильные руки, которые мгновение назад были оковами, начали блуждать по моей спине. Нежно, но властно. Кончики его пальцев очерчивали позвоночник, скользили по напряженной коже, посылая волны жара от моей талии до затылка. Каждое прикосновение было обязательством, которое я не смела нарушить.
Он прервал поцелуй не от насыщения, а чтобы вздохнуть — и сказать. Его глаза были затемнены желанием, диким и собственническим.
«Такая сладкая», — прорычал он мне в губы, его голос был низким, хриплым от усилия, словно он говорил на грани самоконтроля. Это не было комплиментом. Это было признанием хищника, попробовавшего свою добычу.
И прежде чем я успела осмыслить это клеймо, его рот снова накрыл мой, требуя, чтобы я забыла о словах и помнила только его.

На его рычащий комплимент я ответила действием. Пока он быстро и нетерпеливо расправлялся с моей одеждой — его руки были грубы, но безошибочны, — мои пальцы впились в пуговицы его рубашки.
Кто вообще надевает рубашку, — пронеслось в моем лихорадочном мозгу, — когда он знает, чем это закончится? Это было издевательство, сознательное препятствие.
Он уловил мою ярость и нетерпение.
Хантер ухмыльнулся — эта улыбка была порочна и соблазнительна одновременно. Он приостановился, чтобы помочь мне. В одно резкое движение он разорвал остаток пуговиц и скинул ткань с плеч, бросая ее на пол.
Его взгляд, полный хищного наслаждения, упал на мою грудь, которую прикрывала только тонкая футболка.
«У тебя что, под этой тряпкой ни хрена нет?» — его голос был резким и собственническим.
«А зачем оно мне?» — огрызнулась я, не отрываясь от его серых глаз. «Я у себя дома. Да и надо, чтобы грудь отдыхала». Или же, — добавила я про себя с горькой честностью, — чтобы тебе было легче.
«Эгоистичный ублюдок», — выдохнула я, но шепот был слышен только ему, прижатому к моим губам.
Хантер засмеялся. Коротко, резко, но на этот раз — искренне. Смех, который обнажил его дикую натуру. «Да уж. Повтори это еще раз».
Я показала ему язык. «Я на языке жестов не разговариваю».

На мой жесткий отказ и показ языка его улыбка померкла, сменяясь опасной сосредоточенностью. В серых глазах вспыхнул голод, который не потерпит отсрочек.
«Что ж, тогда мне придется выбить это из тебя», — прорычал он, и это не было угрозой. Это было обещание.
И прежде чем я успела осознать смысл, он набросился на мою грудь. Его рот был жадным, зубы — острыми, и он не искал нежности, он искал реакции.
Я застонала. Громко, резко — не от боли, а от шока и взрывной волны желания, которое он спровоцировал. Мои руки сжались на его плечах, впиваясь в напряженные мышцы.
В ответ на мой стон, Хантер тоже начал издавать стоны — низкие, глухие звуки, которые вибрировали в его груди, подтверждая, что я его задела, что эта игра одинаково мучительна для нас обоих. Это была власть.
Внезапно, он резко оторвался от моей груди. Холодный воздух ударил по коже, но я не успела вдохнуть.
Он швырнул меня на стоявший рядом диван. Жестко, без всякой заботы о мягкости, словно я была не более чем легкой ношей.
Я едва успела выдохнуть, когда он навис надо мной, и его пальцы вцепились в край моих легинсов. Резкое движение, и он стянул их с меня, вместе с трусиками, не оставляя мне ни единой секунды на осознание или смущение. Я была раздета перед ним, и он смотрел на меня, как на свою единственную цель.

Я лежала на диване, беспомощная и открытая, а он нависал надо мной, становясь моей единственной реальностью.
Его горячий торс опустился, прижимая мою грудь к мягкой обивке дивана. Вес его тела был тяжелым и удушающим, но это давление лишь усилило пульсирующий внизу живота огонь.
Его руки не искали, они сжимали мою кожу, точно зная, где нужно оставить следы — на бедрах, на талии, словно клеймя меня.
Но окончательно мое дыхание замерло, когда его колени, твердые и бесстыдные, резко раздвинули мои ноги. Он сделал это безмолвно, без просьбы, утверждая свою неоспоримую власть над пространством между нами.
Я замерла, парализованная осознанием. Мой взгляд, скользящий по напряженным мышцам его живота, невольно упал ниже.
И там, между нами, была его эрекция. Твердое и неумолимое доказательство его желания, его намерения. Это было не просто обещание, это была неизбежность.

Его тело было на моем, тяжелое и властное. Вид его эрекции лишил меня остатка воздуха.
И в этот момент, когда физическое напряжение достигло пика, в моей голове раздался крик отчаяния:
Я ненавижу это. Ненавижу то, как мое тело предает меня. Как оно горит под его руками, как отвечает на его агрессивное присутствие. Разве нормальные люди будут так реагировать на своего сталкера? На человека, которого ты едва знаешь?
Этот Хантер — он же опасность, он воплощение всего, что должно вызывать страх, а не... эту сумасшедшую жажду.
Почему меня тянет к злодею?
Почему, когда вокруг могли быть принцы на белых конях — надежные, безопасные, правильные — я оказалась здесь, под этим волком, который не обещает ничего, кроме тьмы и разрушения? Эта безумная тяга была моим главным грехом.
Его глаза, серые и пронзительные, казалось, прочли каждую мою тревожную мысль.

Мои мысли о злодее и принце внезапно прервались. Он не дал мне времени на анализ, не стал комментировать мой внутренний кризис.

Он был моим падением, и когда я увидела Дьявола в его глазах, моя душа тут же сгорела от желания. О, как же я жаждала этого Дьявола.
Секунды повисли в воздухе, звенящим, бесконечным эхом, пока он впитывал меня взглядом. Я ощущала его ауру, как жар, хотя его образ оставался расплывчатым. Моя кожа, безупречно гладкая после вечернего ритуала, горела, и я чувствовала себя обнажённой не только физически.
«Ты мокрая», — его голос прозвучал как тихий, неотвратимый приговор.
Он ослабил хватку на одном бедре, чтобы его большой палец, словно хищник, скользнул к самому моему средоточию. «Ты была мокрой с нашего поцелуя? Или это случилось, когда я швырнул тебя на эту кровать?»
Его слова не были вопросом, а декларацией: «Твоя суть будет знать только мои пальцы, мой язык и мой член. Это ясно?»
Я могла только кивнуть. Я бы подписалась под любой клятвой, приняла любую цену, потому что всё моё существо было занято отчаянной борьбой: не потянуться к этому пальцу, не вспомнить миг блаженства, который он уже дарил.
Он убрал руку. Прежде чем мой вздох протеста смог вырваться наружу, его язык прочертил линию огня, скользя по внутренней стороне бедра прямо к клитору.
О, Боже.
Нежный укус, затем язык ворвался внутрь, трахая меня с той же силой, что предназначалась для его члена. Это был мой крах. Его возвращающийся язык, снова и снова, был моей гибелью, и я была жертвой его злого, но священного языка.
Он наказывал и поклонялся мне одновременно — храмовый, неумолимый темп. А затем его большой и указательный пальцы щёлкнули по клитору, и всё пространство вокруг меня схлопнулось. Я разбилась вдребезги с беззвучным криком, захваченная штормом, который был только моим.
Это был приказ, отданный в самый разгар желания. Он лишил меня права на выбор.
Я попыталась протестовать, но он не дал мне шанса. Его тело резко сдвинулось, и он опустил своё лицо к внутренней стороне моего бедра, к тому месту, где секунду назад бушевал пожар.
В следующее мгновение его горячий язык погрузился в меня, как кинжал.
Это было неистово и совершенно неожиданно. Он не просил разрешения; он просто взял мою близость, используя этот акт как новую, всеобъемлющую декларацию власти и контроля. Он целовал и лизал меня с той же собственнической жаждой, что и в поцелуе, заставляя меня стонать от блаженства, которое я думала, что потеряла.
Его властное прикосновение было водоворотом. Боль от его резкого выхода мгновенно утонула в волне жгучего, почти запретного удовольствия. Это было не просто лучше, чем секс — это было фундаментально иное. Это был контроль, обёрнутый в чистую, неразбавленную интимность.
Я не могла говорить, могла только чувствовать, как его рот, его ненасытное, тёмное внимание, вытягивает из меня реакцию.
Мои руки, секунду назад в гневе сжимавшие ткань дивана, теперь инстинктивно потянулись к его голове. Пальцы запутались в его волосах. Я сжала их мёртвой хваткой, притягивая его жадное лицо ещё сильнее, ещё глубже, признавая свою зависимость. Я ненавидела его ублюдочную манипуляцию, но ещё больше я ненавидела, что моё тело так сильно его хотело. В этот момент, вцепившись в его волосы, я сдалась этому тёмному, животному течению.
Мои пальцы, вплетённые в его волосы, стали якорем в этой буре. Он почувствовал, как я прижимаю его, и этот жест, полный отчаянной жажды, послужил ему разрешением.
Хантер работал надо мной. Его ритм был неумолим, его сосредоточенность — абсолютной. Он отказался дать мне то, что я хотела, но заставил меня получить то, что, по его мнению, я заслуживала.
Я начала задыхаться. Звуки, срывающиеся с моих губ, стали требованиями, неразборчивыми и дикими. Мир сузился до огня между моими ногами и влажной настойчивости его рта.
И когда я достигла пика, когда моё тело выгнулось в дугу, не в силах сдержать надвигающуюся волну, он усилил хватку на моих бёдрах, пригвождая меня к наслаждению.
Оргазм был взрывным, собственническим. Я выкрикнула его имя — Хантер — или имя Злодея, которым он был, — это был громкий, безоговорочный крик капитуляции. Я взорвалась под его полным, нерушимым контролем.
Он не отстранился. Он продолжал держать меня, вкушая мой оргазм, пока я дрожала и плакала от истощения и позора этого невероятного наслаждения.
Он доказал свою точку: он управляет моим удовольствием, он определяет правила.