Глава 33
«Bring Me to Life» — Evanescence
Wake me up inside — Разбуди меня изнутри
Call my name and save me from the dark — Позови меня по имени и спаси из тьмы
Bid my blood to run — Заставь мою кровь бежать
Before I come undone — Прежде чем я развалюсь на части
Синхронность ночи и моего появления была почти идеальна. Я вошёл в дом так же тихо, как в ту ночь, когда впервые оставил ей пионы. Это не было вторжение, это было возвращение в место, где правила — если они и существовали — давно были написаны мной. Моё тело двигалось с той же интуитивной экономией движений, что и тень, скользящая по неосвещённому мрамору. Темнота приняла меня, как старая привычка: знакомая, мягкая, холодная, и в этой темноте я видел куда лучше, чем при свете. Здесь не было случайных предметов, каждый угол, каждая тень были моими сообщниками.
Замок сдался. Не треском, не скрежетом, а тихим, почти вежливым «пшик». Это не требовало героизма или чудовищной сноровки, а всего лишь знания. У вещей, как и у людей, есть свои слабые места; я знал их по запаху стали, по микроскопическим старым сколам на броне, которую владельцы так усердно пытались выстроить вокруг своего маленького, хрупкого мира. Я не рассказывал бы никому, как именно это сделал, — это из тех мелочей, что делают нас охотниками, а не ремесленниками. Ремесленник гордится инструментом; охотник — результатом, который не оставляет следов.
Я проскользнул в спальню. Воздух был плотный, наполненный запахом троих спящих людей, смешанным с ароматом недавнего чая и старых деревянных досок. Они спали. Три тени на трёх кроватях, три разных мира, собранные в один дом под эгидой хрупкой, почти эфемерной связи. Я различил их без труда. Изабелла — будто свет, тихий, нежный и, как яд, напряжённый в своей чистоте. Алиса — жаркая и громкая даже во сне, её дыхание было почти слышным вызовом. И Ника — стена, колючая и готовая взорваться при первом же прикосновении.
Я смотрел на них, и чувствовал, как сердце снова делало чужую мне шевеление — не от злобы, не от ярости, а от чего-то, что было глубже. Это было чувство принадлежности к чужому миру. Каждый из них — знак моего мира, и в этом мире я хочу иметь своё место, даже если оно находится не за, а перед стеной.
Ника особенно. Она была несгибаемая, рука на рукояти ножа, взгляд, с которым люди обычно отступают. Она пришла и ударила первой, и это было грубо, но чертовски честно. Эта смелость — как уголь в огне: она либо гасит тебя своей удушливой дымкой, либо разгорается сильнее, питаясь твоим же присутствием. Я не мог не уважать её, хоть и считал её самым раздражающим элементом в этой игре. Я подумал о ней не как о противнике, которого нужно уничтожить, а как о камне на дороге. Камень можно обойти, можно разбить, затратив ненужную энергию... но зачем? Проще поставить так, чтобы он стал опорой. Или убрать, если он фатально мешает пути. Сейчас она мешала.
Не хочу убивать. Это слово слишком громкое и простое для того, что я чувствую. Оно пошлое. Я не охочусь ради трупов. Я охочусь ради моментов — зацепки, взгляда, тихого «я знаю», которое появляется, когда человек наконец признаёт, что был замечен и что его тайны прочитаны. Убить — это навсегда, это финальный аккорд, после которого наступает тишина. Я не ищу вечности в холоде. Я хочу держать, привлекать, владеть в меру, чтобы она осталась — и чтобы мир вокруг нас мог двигаться в том ритме, который удобен мне, под моей невидимой дирижёрской палочкой.
Я прошёл по комнате. Лунный свет рисовал на полу дорожки, как указы. Мой собственный компас был точен: к её кровати. Подойдя, я опустился на колени. Смотрел на лицо, которое теперь казалось мне картой моих желаний: линии губ, слегка задранный в упрямстве подбородок, ресницы, тёмные и полные тайн. Она спала спокойно. Это улыбнуло меня печально и немного цинично. Спать — значит не знать; не знать — значит жить в иллюзии выбора, в той благостной слепоте, которую я так бережно охранял и в то же время так стремился нарушить. Моя работа — всколыхнуть реальность, но аккуратно, как хирург, который не оставляет после себя рубцов, а лишь смещает центр боли.
Я хотел, чтобы Ника перестала совать нос в её жизнь. Это было не желание мести, а стратегическая необходимость. Я не желал ей смерти, но не хотел и её постоянного вмешательства. Она — щит, и щиты мешают, когда тебе нужно подойти ближе. Но убивать щит — это всегда плохая идея, которая привлекает ненужное внимание и активирует ещё более сильные защитные механизмы. Лучше сделать так, чтобы он временно не мешал. Временная нейтрализация звучит нелепо и цинично, но в ней есть логика: убрать шум, дать возможность говорить, создать вакуум, в котором будет слышен только мой голос.
Я не выпалил планов в воздух, не вымаливал у ночи разрешения на следующий шаг. Я просто смотрел и придумывал ход, который не станет рубежом, а трансформирует ситуацию. Не ломать — перенаправить. Не оставлять следов, которые кричат «я здесь был». В моём мире следы значат либо победу, либо фатальную ошибку; я умею отличать одно от другого.
Он, Хантер, не раз обучался терпению. Терпение — не пассивность, а инструмент. Оно позволяет видеть, как люди ведут себя, когда им предоставлен выбор, а главное — как они выбирают, когда выбора, по сути, нет. Я дал выбор прежде — через запах, через цветы, через имя на стекле. Она выбрала смотреть, исследовать мою метку. Теперь — следующий акт. Не публичный, не жестокий; приватный и точный.
Урок — не для неё самой, а для тех, кто мешается: не лезь в то, что тебе не принадлежит, не привлекай лишнего шума. Мир можно сжечь благими намерениями; я видел, как огонь съедает дома, когда люди хотят «помочь». Моё вмешательство, каким бы странным оно ни казалось, было контролируемым огнём, который не должен был затронуть ничего, кроме моей цели.
Я встал. Надпись на стекле осталась без ответа, и я оставил её так: пусть думают, что я ушёл; пусть проверят камеры и найдут пустоту, пусть успокоятся. Я уходил не как слуга побеждённого, а как тот, кто положил метку — тихую, ясную, неизгладимую. Метку, которая скажет: «Не мешай. Или заплати за любопытство».
На пороге я остановился и ещё раз посмотрел на дом. Их дыхание — ровное, человеческое — было как музыка, которую я уважительно слушал. Я не хотел лишнего шума. Но я и не был тем, кто отступает.
Я вышел в ночь, и сосны снова приняли меня. Их шорох казался единственным свидетелем. В кармане — ничего, кроме лёгкой ворсинки от белой ленты, что когда-то я привязал к цветку. Она — мой тихий знак; я ношу его, как обещание. И пока она на моём следу, я буду рядом. Не чтобы ломать, а чтобы помнить: иногда любовь — это охота, а охота — это искусство делать так, чтобы добыча сама не заметила, как попала в сеть.