глава 29 меж двух огней
Утро было дождливым. Я еле-еле себя отлепила от кровати, словно тело не принадлежало мне. Голова тяжелела, в висках пульсировало, а глаза отказывались открываться. В комнате стоял запах цветов — навязчивый, слишком чистый и правильный для этой серой, вязкой реальности.
Мой взгляд зацепился за незакрытый ноутбук, экрана хватало, чтобы напомнить о вчерашнем. И — за букет пионов. Те самые белые, безупречные, идеальные. Я не прикасалась к ним, но каждый бутон словно кричал обо мне больше, чем я сама позволила бы кому-то узнать.
Почему-то в голове заиграла песня — «Фортуна 812. Твой кошмар».
Твой кошмар, нам не поможет никто… Я твой кошмар.
Голос врезался в память так же, как его имя на стекле, оставленное чужой, но пугающе близкой рукой.
Я схватила телефон, пролистала контакты и нажала на то единственное имя, которое всегда было рядом, когда всё рушилось.
— Ну что, ты жива? — раздался в трубке сонный голос Ники.
— Приезжай. Срочно, — выдохнула я.
— Изабелла, что случилось? — она уже звучала бодрее.
— Просто приедь. Потом объясню.
Минуты тянулись вязко, как густой сироп, но вскоре в коридоре раздался её быстрый стук каблуков.
Ника влетела в комнату как заряд бодрого ветра и сразу же всё вокруг взорвалось её голосом — резким, тёплым и лишённым всякой романтики.
— Что за хрень у тебя тут? — выпалила она, уставившись на букет, как на подозрительный трофей. — Кто послал эти пионы? Кто тут шастает по твоему крыльцу? Ты что — в игру играешь или в кошмары?
Я начала оправдываться, смолкла где-то на «и его имя на стекле» — а Ника только хлопнула дверью, подошла и произвела осмотр с таким видом, будто разбирала место преступления.
— Слушай меня внимательно, — сказала она ровно, без шуток. — Ни слова про «романтику». Ни капли «я сама всё разберусь». Никакой сентиментальной дичи. Ты меня слышишь? Ты его не подпускаешь. Ни на шаг.
Я хотела возразить — мол, это красиво, это… — но она не дала.
— Красиво? — фыркнула Ника. — Красиво — это когда тебе не мерещится чужие руки на талии. А это — пересмотр «триллер на дому». Сохраняешь всё: цветы, записку, ставишь в вазу только чтобы не топтать — но сначала фотографируешь крупно, со всех ракурсов. Фото, видео, таймштампы — всё. Ника медленно, методично и с воинственным блеском в глазах перечисляла: — Запомни — это доказательства. Не выбрасывай ничего. Не стирай смс. Не звони ему. Не отвечай. Ни одному странному номеру. Поняла?
Её рука сжимала край стола так, что knuckles побелели. Она смотрела на меня не как на напуганную подружку, а как на человека, которого надо в срочном порядке вывести из зоны риска.
— Я приеду к тебе сегодня и останусь на пару дней, — добавила она мягче, но твердо. — Ты не уйдёшь никуда одна. Я позвоню Алисе, скажу, что она может прилететь позже — пусть знает, но не появляется с молитвами о романтике. И ещё: мы проверим камеры возле твоего дома, спросим у соседей. Если нужно — сходишь с заявой в полицию. Не для спектакля, а чтобы была бумага. Понимаешь, бумага — это уже начало дела, а не разговоры.
Её голос стал ещё жестче, когда я издала попытку оправдаться.
— И самое главное: никаких встреч с незнакомцами, никакого «расслабления». Если он придёт — не открывай дверь. Звони мне. Сразу. Я приеду и разорвУ его морально. Не физически, — она резко откинулась назад, будто прочитала в моих глазах мысль — — а так, чтобы ему захотелось уйти навсегда. Поняла?
Я кивнула. Внутри всё мятежно колотилось, но рядом с Никиной уверенностью как будто стало чуть легче дышать. Её слова ломали дрожь в голосе и собирали в аккуратный план — не романтический триллер, а рецепт выживания.
— И ещё, — добавила она в последний момент, начиная уже убирать бумаги с моего стола, — если попытаешься оправдать его «загадочностью» или «романтичностью», я тебя лично похвалю за наивность. А потом вынесу тебе список всех причин, почему это плохо.
Она улыбнулась криво, но глаза остались хищными.
— Поехали, — сказала Ника, бросая в сумку ключи. — Я останусь. Ты никуда не идёшь одна. И ни одно «счастливое совпадение» тебя не спасёт — только правильные документы и правильные люди рядом.
Так она и действовала: без поэзии, без розовых фильтров, с ножом здравого смысла и стальным юмором. Я впервые за ночь почувствовала, что меня не оставят одну с этим кошмаром. И это было страшно — но лучше, чем быть одна.
Ника тащила меня в отделение, как за руку вырывают из поля зрения красивой, но опасной сцены. Её речь — короткая, ровная — превращала хаос во вчера в схему: «Заявление — бумага, камеры — видео, фото — доказательство». Она говорила решительно, без соплей про сердце, про любовь, как будто знала, что нужно не жалеть, а прикладывать факты к столу.
Я кивала, подписывала, фотографировала букет — все эти ритуалы казались правильными и нужными. Бумага давала ощущение защиты, и в каком‑то смысле я была благодарна Нике за эту жёсткость. Её присутствие — тёплый плотный щит от шума в голове.
Но где‑то рядом по коридорам моей памяти шевелилась другая сцена: балкон, его ладонь на моём бедре, дыхание смешанное с шампанским и мятой. Я так много читала про такие встречи — дарк‑романсы, где холодный хищник и гордая героиня теряются друг в друге — что теперь, стоя у окошка с отпечатком его имени на стекле, я ловила себя на мысли: а что если это не только угроза? Что если это начало истории, которую я желала тайно, как книжку, которую перечитываешь плечом к камину в одну ночь?
Ника где‑то рядом говорила про айтишника, камеры, тревожные кнопки — и я слушала её, но часть меня уже смотрела в другую сторону. Я видела образ Хантера: не только как преследователя, но как персонажа, созданного моими собственными книгами — сильный, опасный, требовательный. В книгах он превращал мир героини в вихрь, и я понимала, что в глубине души часть меня хотела этого ветра: чтобы что‑то разорвало сдержанность, чтобы случилось то, чего я никогда себе не позволяла.
Я не была глупа. Я знала, где грань: бумажный протокол и камеры — это не акт предательства, это рассудок. Но и легко признавалась себе: моя кровь отозвалась на его прикосновение не потому, что я слаба, а потому что где‑то в сердце жила потребность испытать край. Или просто почувствовать, что я ещё способна гореть.
«Не подпускай», — повторяла Ника, и в её голосе было столько заботы, что мне хотелось закрыть глаза и позволить ей быть моей опорой. Одновременно я думала о том, что никто не научил меня, как вести себя, если одновременно пугает и манит. Книги учили романтике тьмы, жизнь — осторожности. Обе стороны предлагали ответы. Обе — обещали что‑то важное.
Я сделала фото букета, отправила файлы в полицию, послушала айтишника, как он устанавливает камеры и прячет модуль под подоконником. Я позволила ему привязать уведомления к телефонам Ники и Алисы. Но, пока он говорил про электрические схемы и резервные копии жестких дисков, я представила Хантера у моего окна, пьющего лунный свет, и не смогла не улыбнуться — тихо, почти виновато.
Между двух огней — не выбор, а состояние. Я не собиралась сломать доверие Ники ради фальшивого чувства. И в то же время — я не могла выкинуть из головы ту пустоту, которую он умудрился заполнить одним взглядом. Поэтому решила держать обе стороны: позволить друзьям строить стену безопасности и одновременно наблюдать, изучать его метки, читать между строк его «Хантер». Пусть думают, что я играю безопасно. На деле я уже научилась играть сложнее: и в тени, и под светом.
Ночь опускалась тяжелее прежнего, и я понимала — война началась. Но это была не просто оборона. В ней было место и для риска, и для любопытства, и для того, чтобы наконец узнать, кто я, когда рядом — охотник.