Глава 10.
Темный силуэт появляется в дверном проеме, как только я переступаю порог собственного дома. Из-за того, что я уехал со свадьбы раньше, я надеялся вернуться домой быстрее отца, но его самолёт опередил меня.
—Я разорву тебя, гребаный ублюдок, - выкрикивает папа, и направляется ко мне, сжимая свой неполноценный кулак.
Этот тон, пропитанный ненавистью, я моментально узнаю, и опускаю руки по швам, ожидая удара. Отец выходит из темноты, и встаёт напротив, устремляя свой взгляд в мои глаза.
Я знаю, что он хочет сказать, знаю, что люди Тиара наверняка устроили полный хаос, узнав, что наследник поста капо Каморры, был уличён в общении с их принцессой.
—Ты, блядь, чем думал, связываясь с девчонкой Карлоса?! - рычит отец, а затем оборачивается, скорее всего, убеждаясь, что дедушки или Кассио нет по близости, — ты понимаешь, что это ещё хуже, чем выходка Ренато на тех гребаных похоронах?!
—Я курил в метре от неё, - усмехаюсь я, достаю пачку сигарет из кармана, и демонстрирую ее отцу.
Я умалчиваю о том, что умудрился попробовать на вкус губы принцессы Ндрангеты, умалчиваю, что ее зубы чуть не прокусили мне палец, и умалчиваю, что она убила своего же солдата из моего оружия. Отцу не стоит знать таких подробностей.
Тишина повисает в воздухе, когда я бесстрашно смотрю на отца, и убеждаю его в капле правды, что имеет за собой ещё море лжи.
—Если бы на твоем месте был Тео, - говорит папа, показывая свой оскал, — я ни за что бы не поверил, что его член был на месте. На зло мне, этот сукин сын присунул бы самому Карлосу, не то, что принцессе.
Я не смеюсь с шутки отца, а наоборот незаинтересованно зеваю. Папа был последним человеком, с которым мне хотелось смеяться, или же обсуждать членов нашей общей семьи. Его гнилая душа, от которой уже ничего не осталось, с самого детства дает мне понять, что дело не в обстоятельствах или мире вокруг, а в том, какой ты человек.
—Бессмысленный допрос окончен? – паясничаю я, и устало качаю головой, а затем отец вцепляется рукой в мою заляпанную кровью Элизы рубашку, и дергает на себя.
Зеленые глаза цепляются за мой взгляд, и он демонстративно опускает их к засохшей алой жидкости, безмолвно задавая вопрос. Мои пальцы уже наровят сжаться, но я пытаюсь из всех сил держаться, потому что не могу выказать неуважение к будущему капо. К своему отцу. Блядство.
—Сосуды в носу слабые, бывает, - язвлю я, и отстраняюсь от отца, поправляя ворот рубашки.
—Я разбивал тебе нос больше двадцати раз, Андреа, кого ты пытаешься обмануть?! – рычит Вито, когда два его пальца на левой руке тянутся ко мне снова, и я делаю еще один шаг назад.
—Разбей еще раз, и последствия будут летальными, - рявкаю я так громко, что шаги со второго этажа следом раздаются по всему дому, — мне больше не десять лет, отец, и, если мои руки сомкнутся на твоей шее, ты больше никогда не очнешься.
Лицо отца искажается от удивления, а затем я замечаю нотку разочарования, и наверное, он не ожидал, что когда-нибудь услышит такие слова именно из моих уст. По его логике, я должен был вырасти его копией, полностью подчиняющейся ему, но, черт возьми, я Романо. Я не создан для подчинения, я не создан для того, чтобы быть марионеткой. Отцу пора понять, что я вырос, и вырос не им.
—Как ты смеешь? – вскрикивает отец, и замахивается, но не успевает ударить, потому что я поднимаю глаза куда-то за него, и устало вздыхаю.
—Андреа, вон из холла, - рявкает дедушка, стоя на лестнице, и опираясь на свою деревянную трость, украшенную прицелами.
Ровно такими же, что набиты у каждого мужчины в Каморре.
—А тебя, Вито, я хреново воспитал, раз ты не можешь уследить за собственным сыном на чужой территории. Мне звонил Карлос. Мне! Я четвертую тебя, ублюдок.
Я победно улыбаюсь, хоть и знаю, что завтра Кристиано вызовет меня на ковер, а затем удаляюсь на террасу, желая покурить в одиночестве.
Я скидываю туфли, которые я носил почти каждый день, ибо внешний вид для Кристиано самое важное, для такой высокопоставленной семьи, как Романо. Сев в кресло, я расстегиваю пиджак, снимаю кобуру, и кладу ее на стол, а затем устремляю взгляд на кровавые пятна на себе. Гребаная принцесса.
Мои губы резко зудят, когда я вспоминаю о встрече с дочерью Карлоса, и мне приходится закурить, дабы попытаться избавиться от резкого желания повторить сотворенное.
Когда мы поцеловались с Элизой, моё сердце забилось сильнее, чем когда-либо. Я чувствовал, как весь мир вокруг нас замирает, и это было, черт возьми, максимально странно. Я не ощущал такого. Не чувствовал, и предпочитал жить в одиночестве, но увидев уверенную и безумно привлекательную девушку, что как гребаная богиня носила свою не менее величественную фамилию Тиара, мне вдруг захотелось иметь ее рядом. И не просто ради секса или статуса, ради чего-то, что я еще не до конца понимаю. Её губы были мягкими и нежными, непохожими на те, которые я целовал ранее. Ее неопытность дала еще больше эмоций, и, блядь, это было потрясающе. Я целовал многих женщин. Многих женщин я трахал, но ни одна из них не была так невинна, как светловолосая леди, что чуть не прокусила мне фалангу пальца.
Я усмехаюсь, и гляжу на следы зубов на своей руке, а затем закатываю глаза, понимая абсурд происходящего в моей голове. Мне нужно как можно быстрее посетить Астрид, и вытрахать ее так, чтобы из моих мыслей пропал блеск зеленых глаз. Пропал силуэт гребаной Тиара.
Дверь хлопает за моей спиной, и я разочарованно качаю головой. Сегодня мне не побыть одному, этот дом заставляет меня задуматься о гребаном переезде. И если бы этот особняк не был резиденцией Дона на протяжении уже пяти поколений, я бы с радостью покинул черствое место.
—Кристиано рвет глотку, отчитывая отца, - проговаривает Тео, выходя на террасу в одних шортах.
Как только он встает напротив меня, упираясь спиной в балюстраду, я не могу не посмотреть на шрам на его оголенной, мускулистой груди. Широкая линия от самой шеи, ведущая к паху, покрытая рубцовой тканью, немного отливающая краснотой. Вина накатывает с новой силой, как будто этот порез нанесен вчера, а не десять лет назад. Мои челюсти стискиваются, и я вцепляюсь в подлокотник, а Тео замечает это.
—Ты реагируешь, как девушка на первый секс, - смеется Теодоро, и стреляет сигарету с пачки, что лежит на столе. — каждый раз ты смотришь на этот шрам и злишься. Завязывай, брат.
—Этого не должно было быть на твоем гребаном теле, - рявкаю я, и прикрываю глаза ладонью, пытаясь выбросить из головы навязчивые мысли.
—Твоя спина усыпана тысячей порезов, и они нанесены мной, - уже тише, и с сожалением, говорит Теодоро, закуривая, — ты не виноват в том, что наш отец гребаный ублюдок.
Я хмурюсь, и поднимаю глаза на луну, что светит в небе. Тео прав, я не виновен в жестокости отца, но, если бы я мог защитить брата в его тринадцать лет, его тело бы осталось чистым. Осталось целым.
Мы с самого детства были обучены обращению с оружием, как и принято в нашем мире, и за то я благодарен отцу и деду. Но я все еще помню тот страшный день, когда Тео едва исполнилось двенадцать, и отец поставил перед нами одну цель – проверить на прочность друг друга. Мы должны были каждый день уходить на склады, в которых в то время отец и его братья пытали врагов, а затем наносить друг другу увечья всем тем, что там находилось. Так мы должны были проверить нас на прочность, на смелость, на способность к убийствам. И в тот момент я понял, что я гребаный трус. Я не смог даже пальцем тронуть брата, что, сияя своими серыми глазами смотрел на меня с уважением и восхищением. Я сделал все, чтобы ужас доставался лишь мне, и Тео приходилось резать меня, чтобы показать, что он мужчина, что он достоин места в мафии. Но я не смог. Я не тронул его, за что он потом поплатился сполна. Отец порезал его в день его тринадцатилетия, когда разозлился на мою трусость, а матери сказал, что на нас напали. Я все еще помню жуткий крик мамы, а затем и истошный плач Сицилии, что испачкала свое белое платье в крови собственного брата, который буквально умирал на ее глазах.
—Он почти вскрыл твою грудную клетку, - снова напоминаю я, и Тео усмехается, но я вижу, что это лишь защитная реакция, — как только Кристиано оставит пост, я убью его.
Эти слова звучат без колебаний, и Тео замирает, а затем запрыгивает на балюстраду, выкидывая бычок в сад.
—Ты позволишь сделать это мне? – спрашивает Теодоро холодным тоном, и я понимаю, что сейчас вопрос адресован мне не как брату, а как Дону.
—С радостью, брат, - отвечаю я быстро, и закинув ногу на ногу, киваю Тео, за что получаю полный благодарности взгляд, —надеюсь мама переживет его смерть быстро и безболезненно.
—Она переживет ее с улыбкой и бокалом шампанского в руках, - ухмыляется Тео, — она не любит этого жирного ублюдка, и ты это знаешь. Просто пытаешься думать, что маме хорошо с ним, если твои мысли собьются, ты убьешь его раньше, чем Кристиано отбросит свои старые коньки.
Сердце начинает бешено биться, когда я вижу перед глазами слезы матери, с которой я не особо был близок. Мы обязаны защищать матерей и сестер, но почему же в закон не вписаны гребаные жены, что живут десятками лет под гнетом тварей, по типу моего отца?
—Я не женюсь, если стану Капо раньше, чем отец решит заключить брак по расчету, - шиплю я, переводя тему, и в моей голове снова воспроизводится образ Элизы.
Невинная, уверенная, сияющая как звезда.
—А я хочу себе невероятно красивую жену, - мечтает Теодоро, которого за глаза зовут сиреной в мужском обличии.
Этот сукин сын трахает по несколько девушек в день, перед этим заманивая их в свои сети, и живет так, будто его член– это самое прекрасное создание в этом мире.
—Я хочу себе гребаную крепость, Андреа. Чтобы ее было сложно добиться, добраться до нее. Хочу, чтобы моя будущая жена была недоступной.
—Для тебя девушка, что не снимает трусы перед тобой в первые три секунды знакомства, уже недоступна, Тео, - смеюсь я, закатывая глаза.
—Я просто создан для того, чтобы трусики слетали с девушек в первую секунду, - произносит Тео, и проводит рукой по своим растрепанным от сна волосам, — но так уж и быть, на будущей жене они должны продержаться не меньше минуты.
—Она побьет все рекорды, - шикаю я, и снова смеюсь.
Тео был отдушиной. Тео был моим домом.