аккуратный разрез вдоль сердца.
— Потанцуем?
— У тебя трудные отношения с отцом?
Зуева прокручивает одно и то же воспоминание каждый день перед сном. Каждый день последние три года. Без его голоса не получается уснуть. Единственное успокоительное вперемешку с обезболивающим. Она скучает по друзьям, которых не видела слишком долго, по первой любви и крепким рукам, чьи прикосновения заставляют кожу покрываться мурашками и чувствовать себя в безопасности. Это одно из немногих чувств, особенно ценных для девушки, хрупкое, как хрусталь.
Потасовки между родителями, доходящие до разгрома комнаты с драками, травмировали младшую из семьи. Она отчасти ненавидела брата за бездействие, обижалась и била словами, словно крапивой по лицу. В этом случае слова более щадяще, чем кулаки мужчины с затуманенным рассудком. Гена не заступался за мать, а когда вырос и осознал, стало слишком поздно. Убивал себя душевно, винил, разбивал кулаки о стену, вот только где смысл? Ангелы не возвращаются с небес на землю.
Ася не мечтала о принце, доме на берегу моря и полных карманах денег. Достаточно человека, чьи объятия будут самой сильной защитой и лекарством. Октябрь сорок четыре месяца назад стал началом чего-то волшебного, но также началом конца.
Громкая музыка пронзала тела на вечеринке в неоне с переливающимися граффити. Брат лихо обменивался с малолетками товаром, складывая деньги во внутренний карман. Он копил на съемную квартиру, сказать не решался, но забыл, что младшая чересчур умная девочка. Ася не злилась. Через два часа кудрявый пропал из виду. "Уехал с новой девушкой", - бубнит под нос, стараясь расслабиться в стакане очередной намешенной ерунды. Горьковатая жидкость обжигает глотку. Зуева протискивается сквозь толпу, оставляя пластиковый красный сосуд на импровизированном баре, и выходит на свежий воздух, играя в догонялки с приступом выдуманной астмы. Холодный ветер забирается под футболку, тело невольно дёргается.
— Всё в порядке?
До боли знакомый голос заставляет девочку почувствовать себя живой. Эта дружба началась во втором классе благодаря учителю, посадившему детей вместе за вторую парту ряда у окна. Он стал спасательным кругом, едва ли Ася смогла прийти в чувства после смерти матери. Хоть брат и старался изо всех сил, чтобы та ни в чём не нуждалась, слово на "м" было единственным, с чем он не помог справиться ни себе, ни младшей.
В школу Зуева пошла в семь лет, автоматически становясь самой взрослой в классе. Это притягивало лишнее внимание. Дети общались с ней больше, чем с другими, пытались быть ближе, подружиться, пригласить играть в салочки. Но лишь голубоглазому мальчику удалось так крепко засесть в сломанном сердце малышки.
— Рада тебя видеть, Мелок, - усталая улыбка. — Уже включил внутреннего Ромео?
— В процессе, - улыбается в ответ, внимательно всматриваясь в глаза напротив. — Ты не ответила, всё в порядке?
— Да. Недобармен Локонов подсунул отменную дрянь, чуть органы не выплюнула. - Егор смеётся. — Нужно учиться жить без опеки старшего брата, я понимаю это, правда, но не знаю, как включить правильную дочь. О наших взаимоотношениях с отцом ты в курсе.
— Провожу тебя до дома, обещаю. Будем говорить всю ночь, - прижимается лбом к лучшей подруге. На фоне сменяется медленная композиция. — О, это моя инициатива. Включаю Ромео.
— Анжела будет в восторге. Только не начинай разговор о разбитой коленке на физре.
Безответная любовь была самой обсуждаемой темой. Егор избил язык в разговорах о чувствах, начавшихся четыре года назад. На Анжелу Бабич он смотрел по-особенному, словно боялся обжечь лишней секундой внимания или столкновением взглядов. От него перехватывало дыхание. Этот взгляд шатенка встречала только у родителей, когда детство можно было считать самым лучшим временем человеческой жизни.
Меленин приковывал начитанностью, пониманием, искромётным юмором и глазами цвета морской глубины. Был безнадёжным романтиком, покорившим десятки девушек, но всячески пытался не замечать влюблённых взглядов. Это заставляло смеяться. Так сильно стараясь произвести впечатление на одну единственную, Егору можно было приписывать официально существующий фандом разбитых девичьих сердец. Но он разбивал своё, ежедневно и на миллионы кусочков. Никогда не сдавался. Это упорство побуждало бороться соседку по парте с её внутренними демонами.
— Потанцуем?
— У тебя трудные отношения с отцом? - шмыгает носом, заправляя спадающую прядь за ухо.
— Чего?
— Он разве не ме... разве не работает в полиции?
— И как это связано, просвети? - улыбается, оголяя ямки на щеках. Эти милые впадинки завораживают, подталкивая на взаимность.
— Вы же друзья с моим братом, - она не требует ответа, но парень кивает. — Связаться с дилерами не на зло отцу? Неубедительно, Борь.
— Ты правда нравишься мне. Медляк на фоне стал отличным шансом признаться и пригласить на танец.
Он не отводит взгляд, пронизывая тело своими серо-зелёными. Девушка знает эти глаза, изучила цвет давным-давно, пытаясь разобрать оттенок. Когда солнечные лучи играли с радужной оболочкой, пробуждался блеск изумруда вперемешку с ментолом. Хенкин не подозревал, что очи делали его открытой книгой, которую шатенка прочла от корки до корки. Злость обнажала насыщенный серый, прорисовывая каждый узор в мельчайших деталях. Его глаза были светлыми, добрыми, заботливыми. Боре хотелось верить.
Медленная музыка разрезает помещение нотами с привкусом чувств. Он протягивает руку, приглашая на танец. Для Зуевой это значит другое, куда более глубокое и серьёзное. Мозг твердит не быть безрассудной, не поддаваться слабости, в конечном итоге у неё есть только она. Но сердце выпрыгивает из груди, крича о нуждающемся доверии и нежности. Когда мозг возьмёт верх в споре?
Ася протягивает руку, ощущая тепло в ладони и покалывание по всему телу, словно от удара тока. Они встречаются взглядами, кружась в танце под ритм, срывающий защитные маски. Пальцы изучают девичью талию по миллиметрам, нежно прижимаясь и прижимая к себе. Будто никого не существует под светом синего неона, это место принадлежит только двоим в самом центре. Эта песня принадлежит только двоим. Все вокруг уставились на пару, скрывающую счастливые улыбки. Зуева не задумывалась о чувствах, пряталась за стеной строгого взгляда и прямолинейности, редко открывалась и никому не доверяла. Ноябрьский вечер вписал третьего человека в список, ради которых она была готова на всё.
Первая любовь начала новую главу жизни. Зависимость от брата теряла своё сумасшедшее влияние, ночные прогулки вычёркивались из списка страхов, а количество свёртков с наркотиками уменьшалось, к концу недели достигая нуля. Таблетки и марихуана были клеткой, из которой можно было сбежать только коснувшись родных губ и пшеничных кудряшек.
Ася покрасила пряди в такой же светло-русый, связывая их ещё сильнее. Хотелось придумать самый крепкий узел на свете, проводить всё время рядом, чувствовать запах и тепло сильных рук. Выбор партнёра, пускай не до конца осознанный и самый первый в жизни, строился на детских травмах. Ей был нужен сильный, храбрый, не боящийся риска. Боря идеально вписывался в портрет мечты. Так казалось.
Спустя два месяца душа скулила от осознания реальности. Зуева меняла зависимость с одного человека на другого. Сама знала, что ни к чему хорошему это не приводит, снова сталкиваясь с бессонницей, паранойей, навязчивыми идеями. Здесь было важно сделать глубокий вдох и отпустить гнетущие мысли, но за четырнадцать лет она не научилась. Потому выбирала отдаляться или привязываться намертво, из крайности в крайность. Хорошее манило больше. Главным врагом было чувство страха, а с Борей этого не существовало. Она ничего не боялась.
Сейчас всё кажется выдумкой. Реальность обдаёт ведром ледяной воды за шиворот, туша окурки с воспоминаниями о бледную кожу. Не проходящие синяки под глазами и на теле. Фобия сиреневых отметин исчезла, но ежедневно перед сном Ася просит прощения у мамы. Чувство стыда выгрызает каждую кость. Она должна была стать другой. Не собой.
Светлые моменты держат на плаву, выстраивая мостик между настоящим и прошлым. Прошлое отпускать не хочется, оно кажется счастливым, несмотря на Ад, который пришлось пережить с самого раннего детства. Ад после драк родителей, смерти матери, наркотиков в доме и карманах. Ад после чувства эйфории, преданности и влюблённости. Она стала слишком уязвимой, а это бьёт хуже тысячи вольт. Ад, когда её руки заковывали наручниками, прижимая тело к мокрому асфальту, а потом вписывали имя и фамилию в личное дело колонии для несовершеннолетних. Девятый по счёту круг - последняя попытка. Но Асе плевать. В ней нет ребёнка, нет желания скорбеть по старой версии себя, нет веры и верности. Всё изменилось за три года взаперти. Жаль, что личное дело не вычеркнешь из списка осуждённых несовершеннолетних преступников.
Комната с десятью скрипучими кроватями так и не стала чем-то привычным. Друзей заводить абсурдно, здесь такого слова не существует. Она вспоминает своих, самых родных и близких, мысленно захлёбываясь в потоке слёз. Скучать не запрещено, для одинокой девочки это слишком сложно.
На свидания в колонию разрешено только совершеннолетним, а под это описание подходит лишь два человека: отец и брат. Первый узнал, где находится дочь, только через год после заключения, второй его не пускал, мол, сердце не выдержит на старости лет. Будто сердце четырнадцатилетней способно.
Предательство брата травмировало больше железной решётки. Первые четыре месяца он играл в молчанку. Ни одного свидания, ни одного письма, ни единой надежды. Его хотелось возненавидеть. Попасть в колонию ребёнком - щадяще, три года - не пятнадцать, и Гена был тем, кто мог всё исправить. Но не стал.
Звон полицейской сирены будоражил барабанные перепонки. Синие мигалки слепили на фоне вечернего звёздного неба. На базе четверо: Зуев старший, сестра с парнем - Хенком, Кислов. Четвёртый из списка "ради которых она готова на всё", но пока простым карандашом с ластиком на другом конце. Испуганные пары глаз бегают вдоль стен и кучи хлама в самом углу, где хранится пакет шмали. Они представляют события следующих минут, тремор одолевает тела и всё, что приходит в голову единственной девчонки - рискнуть. Шатенка вскакивает с дивана, разбирая доски, пустые пивные банки, и запихивает все шесть пакетиков содержимого в карманы. Пульс значительно превышает норму.
— Ты сдурела?!
— Выйду через задний вход, отвлеките ментов. Сидеть на жопе ровно и ждать, пока на Гендоса повесят дурь - не в моих правилах. Всё получится.
— Ась, это ужасная идея. Положи всё на место, слышишь?! Они могут не найти, сколько там, грамм двад... - кудрявый не успевает закончить.
— Лет на пять. - Хенкин сжимает челюсть, нервно играя скулами.
— Вы мне дороги! Нет времени доказывать это словами.
Волосы развеваются на ветру. В ногах будто все силы мира и скорость гепарда. Эта секунда запомнится, как самая бешеная и свободная в жизни четырнадцатилетней. Так казалось до шлепка о землю из-за подставленной подножки. Ирония никогда не заставляла себя долго ждать. Металлический привкус во рту разбавляется кровавой дорожкой из носа. Полицейский вжимает колено между лопаток, начиная обыскивать карманы. Всё слишком сказочно, Зуева отказывается верить происходящему. Далее всё как в тумане: наручники, бубнёжка с обвинением за хранение наркотиков, рвотный рефлекс в глотке и пара глаз в окне излюбленного места. Поход в кино на последний ряд с Хенкиным сменился поездкой в отделение полиции с его отцом. Она смеётся.
Когда девочка отчаянно искала знакомый оттенок карих, за секунду до смерти детской души, Гена отвёл взгляд.
Тысяча девяносто третий день. До конца срока остаётся сорок восемь часов. Зеленоглазая зачёркивает в календаре сегодняшнюю дату, заглядывая в тумбу. Единственное ценное - 138 писем.
Егор писал по странице каждую субботу. В насыщенные событиями дни выходило больше. Рассказывал о том, что произошло за предыдущую неделю, упоминал четверых, иногда в мельчайших подробностях, но чаще вскользь и лишь по имени с соседним словом "нормально". Писал про Анжелу, не сдвигающийся любовный поезд и неловкие разговоры на переменах. Через год они сходили на первое свидание. Через второй она умело заняла место "лучшей подруги". На свободе. В последние месяцы письма приходили реже, от чего становились ещё более долгожданными и ценными. Без исписанных строк с родными буквами, кажется, Зуева слетела бы с катушек. Мел позволял ей чувствовать себя важной. Сто тридцать два конверта от лучшего друга. Каждый не давал усомниться в обратном. Лучший друг. Просто лучший.
Ася старалась отвечать на каждое письмо, когда справлялась с нежеланием жить и могла держать в пальцах ручку. Пускай одной строкой, но давала понять, как важно знать о четырёх раздолбаях. Писем Егору вкупе отправила пятьдесят. Это всё как представление в цирке: наиграно, смешно, временами по-дурацки.
Брат не написал ни слова. Приезжал раз в месяц, но время за решёткой шло, а Геннадий Зуев становился миражом. Она единственная, кто не использовал лимит коротких и долгих свиданий с посетителями. Часто разбивала руки в кровь, калечила себя, устраивала наигранные скандалы. За такое здесь сажают в карцер, и это было маленькой победой девочки. Она безмолвно кричала: "Хрен тебе, а не бесконечное ожидание, Гендос. Хрен вам, а не боязнь этих жутких серых стен. Хрен. Всем. Вам", - но никто не слышал. Шатен стал появляться реже, хотя, чёрт возьми, был обязан сестре свободой, которую отнял из-за трусости и глупости. Извинялся каждый раз, не мог подобрать нужных слов, и эта встреча за столом без возможности тактильности превращала всё в день сурка.
— Я не прошу писать чистосердечное, Ген. Ты будешь обязан мне до самой смерти, бла-бла-бла. Но сейчас выключи тупость с лица и растерянность, сделай вид, что тебе не насрать на младшую сестру. Появляйся не раз в три месяца или погода. Позаботься об отце и трёх идиотах из моего класса. Пообещай.
— О тех, что только о тебе и говорят? - молчание. — Обещаю, мелкая.
— И найди нормальную работу. Завязывай с этим... Завязывай.
В этот раз он не отвёл взгляд. Зелёные встретились со своими родными карими.
Пять писем были от Вани Кислова. Отличались от лучшего друга не литературными навыками, исправлениями и зачёркнутыми словами. Эта искренность была слишком ценна. Его привычные буквы с разным наклоном, попытки рассказать что-то важное, напомнить о себе. Кроме одной парты на английском и компании, их, казалось, связывало слишком мало, но три года за решёткой перевернули всё. Абсолютно всё. Они не подозревали насколько.
Боря не написал ни слова. Она ждала неделю, месяц, полгода. В голове не состыковывалось, будоражило, что происходит с её мальчиком и почему он молчит. Почему в такое тяжёлое время?
В первый летний день Ася застала один из лучших закатов за пятнадцать лет. Это пробудило рой мурашек под кожей. Она вспомнила воскресенье, которое принадлежало только ей и Хенку. Этот день был волшебным, с долгой прогулкой, мороженым, фотобудкой и малиновым, переливающимся перламутром, небом. Июньский закат в колонии был почти такой же. Воспоминания накрыли с головой, шатенка нуждалась в родном голосе и серых глазах. Достала листок с ручкой, а слова будто застряли в горле. "Сегодня мы видели один закат - пурпурный, разбавленный сладким цветом клевера. Это небо напомнило о моментах рядом с тобой. Заходящее солнце будто скальпель, — аккуратный разрез вдоль сердца. Я скучаю, Борь. Сильно скучаю."
Оно осталось без ответа.
Зелёные глаза тяжело обмануть, но Хенкину удалось. Ему удалось сломать и так покалеченную девочку.