двое с поломанными душами.
Раздражительный скрип железных петель - капля кислоты на барабанные перепонки. Старые ворота тошнотворного зелёного цвета, наполовину облупившаяся краска с просвечивающимися ржавыми пятнами и загибающиеся по утрам пальцы, отсчитывающие дни до окончания срока. Ей всего семнадцать, а за спиной уже разрушенная жизнь и одиночество, сжимающее глотку всё сильнее.
В колонию для несовершеннолетних девочка с осветлёнными волосами попала весной три года назад. Потепление пробуждало природу после спячки, давая миру очередную попытку на выживание. На заре пели птицы, цветочный запах разносился по всей округе, и это стало ненавистным воспоминанием для обладательницы зелёных глаз. Сердце терпело крушение от воспоминаний о счастливом детстве с катанием на качелях во дворе, о рыбалке, когда они с отцом и братом вставали на рассвете, а возвращались после обеда, помогая матери готовить всеми излюбленную уху. Семья из четырёх человек была самым важным в жизни шестилетней девочки.
А потом мамы не стало.
Отец начал пить чаще обычного. Стеклянные пустые бутылки заполонили всю кухню, уха сменилась супами из пакетов, а запах перегара не выветривался даже с открытыми круглосуточно окнами. Всё казалось абсурдным. Их нельзя было назвать образцовой семьёй с просмотрами фильмов по выходным, пирогами по праздникам и походами, хоть изредка, к морю. Счастье собирали по крупицам, наслаждаясь каждой минутой проведённой вместе без криков, ссор, звуков бьющейся посуды. Лишний глоток алкоголя превращал отца в бесчувственного монстра. Дети прятались под кроватью, закрывая уши руками, зажмуривая глаза, считая зверюшек в собственном воображении.
Девочка стала постарше и перестала бояться. Выбегала отчаянно, с криками, пытаясь оттолкнуть отца, лишь бы у брата не было новых фиолетовых узоров на коже. Они пугали младшую. Они оставили в недрах мозга ассоциации с чувством боли и ненависти, в которых пятилетке было сложно разобраться. Ссадины и синяки превратились в табу.
Но в шесть лет она осталась без самого близкого человека в жизни. Все без него остались. Справиться казалось невозможной задачей. Отец исчез в тени алкоголя и забвения, а двенадцатилетнему брату не давали уроки воспитания маленькой девочки. Кудрявому пришлось стать слишком взрослым, научиться варить овсяную кашу, надевать младшей шапку в морозы и две пары колготок, заплетать косички перед детским садом, искать новые игрушки, чтобы хоть мельком ловить на её лице что-то похожее на улыбку. Сестра не была обузой, кареглазому просто не хотелось так скоро прощаться с детством.
Ему шестнадцать, ей десять. Со смертью мамы пришлось смириться, как бы воспоминания и боль не наступали на пятки. Они знали, что ангел-хранитель всегда рядом, о большем не просили. Отец возвращался в жизни детей постепенно, спустя столько лет отсутствия в запоях, вытрезвителях, больницах. Сперва приносил продукты, потом новые курточки и игрушки. Тот несчастный паровозик стал напоминанием о не случившемся детстве. Кудрявый поставил коробку на верхнюю полку у кровати, складывая в каждый вагон горькие моменты прошлого. Ему шестнадцать, а не шесть, и с младшей возиться желания всё меньше.
Отец устроился в краеведческий музей, завёл птиц и скотину, чтобы мысли занимать любым отвлечением от алкоголя. Перелистнуть жизнь на новую главу пришлось каждому в небольшом доме с печью и яблочным садом. Девочке хотелось меньше всего прощаться с куклами и сказками про трёх медведей, но в двенадцать лет она могла изучить школьную программу восьмого класса, была развита не по годам и знала, что пакет с сушеной травой у брата вовсе не для кроликов, а машина, хоть и старая, куплена не с подработки грузчиком.
Он курил травку и напивался. Зеленоглазой приходилось тащить еле стоящее на ногах тело брата до кровати. Она укрывала одеялом, ставила на прикроватной тумбе баночку пива на утро и молилась, чтобы совершеннолетие не подталкивало старшего на безрассудство и глушение чувства страха. Потеря матери ровнялась лишению души, запой отца на четыре года погасил внутренний детский огонёк и закинул петлю на шею, и было так страшно, что новый ритм жизни брата станет последней каплей, выбивающей табуретку из-под ног двенадцатилетней девочки. Было страшно, что именно он будет прятать за спиной костлявую с косой. Кто угодно, только не её кареглазый улыбчивый братик. Кто угодно, только не тот, ставший смыслом жизни ребёнка и единственным шансом держаться.
Они другие, не такие, как все. У этой бешеной парочки не срезаны крылья, несмотря на разбитые в детстве сердца. В душе лишь чувство максимализма и "почему нет?" на любое предложение. Они спонтанные, местами бессовестные и хитрые.
Гена и Ася Зуевы — чёрные вороны среди белоснежных чаек в приморском Коктебеле.
И последний год стал точкой невозврата для обладателей лёгкой курчавости волос и фамилии, начинающейся на "З".
Чувство страха потерять старшего брата переросло в одержимость. Ей тринадцать, ему девятнадцать. Ночные вылазки становятся привычкой. Три часа сна не помеха учёбе, громкая музыка - талисман от кошмаров, она чертит задание по геометрии под светом фонарей на переднем сиденье. После ночных поездок у Гены всегда проблемы, и под "проблемами" шатенка подразумевает мешки, содержимое которых нужно продать безмозглым малолеткам, получить долю и отдать деньги мужчине на чёрной машине. Зуева младшая не сразу осознала, что её самый родной человек стал дилером. Чуть позже поняла, что тоже стала.
Это разрушало всё внутри: принципы, чувства, понимание себя и цели жизни. Ей тринадцать и всё, о чём Ася думает во второй четверти седьмого класса - свёртки в переднем кармане рюкзака, которые нужно разложить и прислать фото брату. Ненавидит себя, его и эту грёбаную жизнь, но по звонку шагает на окраину города, кладёт за выбитый кирпич закладку и делает снимок с координатами.
У Зуевой развился стокгольмский синдром. Рядом со старшим братом не ощущалось психологическое насилие, всё казалось правильным, хотя факты твердили о тотальном контроле и нежелании принимать истину. Она называла это заботой. Но забота - это не про наркотики и убитое здоровье, это про кашу по утрам и напоминания про тёплый свитер. Они пытались выжить, сохранить семью, не позволяя судьбе отобрать хоть кого-то из трёх. Но все ли действительно пытались?
— Ген, у тебя нет ощущения, что "Зуевы" — клеймо проклятья?
— Малая, - он прикусывает губу, пытаясь разглядеть лишнюю тень за окном в два часа ночи. — Давай без ерунды. Если хочешь загнаться - спроси утром. Ну, или у своего дружка со странными наклонностями.
— Он меланхолик и любит поэзию, это не наклонность! И замечает малейшие изменения, что, кстати, называют внимательностью. - почёсывает носик, сильнее вжимаясь в чёрную куртку.
— Изменения? Сделала новую стрижку?
— Нет, всего лишь стала дилером из-за старшего брата.
Сердце сжимается, то ли от осознания реальности, то ли от колких слов в сторону Гены. На каждую гадость, слетевшую с языка или промелькнувшую в голове, мозг атакует дорогими воспоминаниями. Кое-какие хвостики в школу для опрятности, чтобы волосы в глаза не лезли, сорванные цветы на соседской клумбе для первого сентября, тесто с яблоками в попытке стать пирогом. Он отдал своё детство, не позволяя органам опеки забрать сестру, не позволяя зародиться подозрениям насчёт происходящего в доме на окраине с засыхающим садом. Он удержал двоих на плаву, и за это Ася считала своей обязанностью никогда не подводить Гену. Никогда за время существования этой чёртовой Вселенной.
В конце ноября устраивали вечеринку на заброшке с граффити. Лучший друг решил признаться в чувствах своей первой и единственной любви, отрепетировал две фразы выученные наизусть, и заставлял слушать их на каждой перемене вплоть до конца пятничных уроков. Договорились быть на месте ровно в восемь. Ася дала обещание не пересекаться со старшим братом. Не сегодня, в такой важный для Егора день, не с полными карманами свёртков.
В Коктебеле дети взрослели слишком быстро. Курили с шестого класса, приносили литры алкоголя на тусовки и доставали таблетки для расслабления. Зуева боялась испачкать руки в крови кого-то знакомого, когда безрассудство и желание снять напряжение возьмут верх, а в доступности будут координаты с её закладкой. О деятельности старшего брата знали в узких кругах, о шатенке в ещё более узких.
За возможность ощутить эйфорию и свободу Гену уважали, ровнялись из-за наличия машины и рискованной деятельности. Опасность всегда привлекала гораздо больше белых воротничков. Отсутствие контроля родителей возвышало Зуевых в глазах остальных, мечтающих повзрослеть как можно скорее. Если бы кто-то знал, как оба изранены, как грезят в самых счастливых снах увидеть маму хоть на минуту, вдохнуть запах шампуня с мятой и блинчиков ранним утром. Как хочется найти с отцом пару общих тем для разговора, а не пустые бутылки водки под кухонным столом. В этом их главная сила - натянутая улыбка, скрывающая эмоции и заставляющая млеть от загадок.
В тот ноябрьский вечер время поставили на таймер, о котором никто не знал, и в конце отсчёта пострадать должен был один. Но это разбило гораздо больше сердец и жизней.