Повязка.
Джиа.
Тишина, последовавшая за нашей странной вечерней встречей, была многозначительной. Он не просто ушел — он отступил. Я чувствовала это каждым нервом. На следующее утро он избегал моего взгляда, его приветствие было сухим, как в первые дни. Но это не было возвращением к прошлому. Слишком многое изменилось. Его отстраненность теперь казалась не естественным состоянием, а сознательным усилием. Щит, который он спешно возводил после того, как накануне позволил ему упасть.
Я не стала давить. Не пыталась возобновить разговор. Вместо этого я сосредоточилась на своем новом рисунке. Я работала с одержимостью, пытаясь понять, что именно он увидел в моей работе. Я вглядывалась в холст, пытаясь увидеть его глазами.
Прошло три дня. Три дня натянутого, почти невыносимого молчания. Он уходил рано, возвращался поздно. Мы не обедали вместе. Не обменивались даже парой слов за завтраком. Но однажды вечером все изменилось.
Он вернулся не просто поздно, а глубокой ночью. Я не спала, читала в гостиной, когда услышала звук ключа. Но вместо его обычных твердых, уверенных шагов, я услышала неровные, слегка шаркающие. Я выглянула из-за спинки дивана.
Он стоял в прихожей, прислонившись к стене. Его пиджак был снят и переброшен через плечо, белая рубашка была расстегнута на груди, а на рукаве, чуть выше локтя, темнело мокрое, алое пятно. Кровь. Его лицо было бледным, а глаза лихорадочно блестели в полумраке.
Увидев меня, он нахмурился.
— Почему ты не спишь? — его голос был хриплым, полным усталости и боли.
Все мои страхи, вся натянутость последних дней улетучились, сменившись леденящим ужасом. Он был ранен.
— Вы истекаете кровью, — прошептала я, поднимаясь.
— Пустяки, — он оттолкнулся от стены и попытался пройти к своему кабинету, но его нога подкосилась, и он едва не упал.
Я бросилась к нему, инстинктивно подставив плечо. Он был тяжелым, его мускулистое тело обвисло от изнеможения.
— Не надо, — проворчал он, но не оттолкнул меня.
— Молчите, — сказала я с внезапной для себя самой резкостью. — Где аптечка?
Он указал взглядом на дверь в гардеробную у прихожей. Там, за полками с его безупречными костюмами, я нашла металлический ящик с красным крестом. Он был до отказа набит не только пластырями и бинтами, но и шовным материалом, кровоостанавливающими порошками и ампулами с обезболивающим. Целая полевая аптека.
Я вернулась к нему. Он сидел на пуфе в прихожей, его голова была откинута назад, глаза закрыты.
— Давайте посмотрим, — сказала я, опускаясь перед ним на колени.
Он не сопротивлялся. Я осторожно завернула его рукав. Разрез был неглубоким, но длинным, от локтя почти до плеча. Кровь сочилась медленно, но упорно. Это было похоже на удар лезвием, который он отвел в последний момент.
Мои руки дрожали, но разум был удивительно ясен. Я вспомнила основы первой помощи, которым училась в университете. Я очистила рану антисептиком — он даже не дрогнул, лишь его веки чуть сомкнулись. Затем нанесла кровоостанавливающий порошок и начала бинтовать. Процесс был долгим, кропотливым. Я чувствовала тепло его кожи под своими пальцами, твердость мышц, шрамы старые и новые. Каждый его вдох и выдох. Он позволял мне это делать. Доверял мне в этом.
Когда я завязывала последний узел, он открыл глаза. Его взгляд был тяжелым, усталым, но пронзительно ясным.
— Спасибо, — тихо сказал он.
— Что случилось? — спросила я, не в силах сдержаться.
— Ничего важного. Старый долг. Проценты, — его губы искривились в подобие улыбки.
— Тот мужчина с шрамом. Помнишь?
Я помнила. Того, кто огрызнулся ему на собрании. Я почувствовала тошнотворный холодок страха.
— Вы… вы убили его?
— Нет, — он покачал головой. — Но он больше не будет проблемой. Его долг оплачен сполна.
Его тон был спокоен, но в словах сквозила такая леденящая душу окончательность, что мне стало не по себе. Этот мир, его мир, был жестоким и безжалостным. И он был его неотъемлемой частью.
Я закончила перевязку и поднялась, чтобы убрать аптечку. Когда я вернулась, он все еще сидел там же, глядя на свою перевязанную руку.
— Ты хорошо это сделала, — произнес он, не глядя на меня. — Спокойно. Не паниковала.
— Я должна была. Вы истекли бы кровью на своем идеально чистом полу, — попыталась я пошутить, но голос дрогнул.
Он наконец поднял на меня взгляд.
— Я имею в виду не только перевязку. Ты… не убежала. Не впала в истерику при виде крови.
— Я уже привыкла к виду крови, — горько ответила я, имея в виду ту самую, первую кровь, что я увидела на полу нашего дома.
Он понял. Его взгляд потускнел.
— Да. Прости.
Это слово повисло между нами. Не «извини», а «прости».
Я кивнула, не в силах ничего сказать. Потом протянула руку, чтобы помочь ему подняться. Он взял её. Его ладонь была горячей, сильной. Он оперся на меня, и мы медленно дошли до его спальни — территории, куда я никогда не заходила.
Комната была такой же минималистичной, как и все остальное: большая кровать, прибранная с военной точностью, ни одной лишней вещи. Я помогла ему лечь.
— Нужен врач? — спросила я.
— Нет. Мистер Ким разберется утром.
Я уже собиралась уходить, когда его голос остановил меня.
— Джиа.
Я обернулась на пороге. Он лежал на спине, его лицо было обращено к потолку.
— Ты была права насчет страха.
Я замерла.
— В каком смысле?
— Я боюсь, — тихо сказал он, и это признание, казалось, стоило ему огромных усилий. — Не смерти. Не боли. Я боюсь… этой слабости. Той, что заставляет меня доверять тебе. Позволять тебе это видеть.
Его слова пронзили меня. Признание от самого опасного человека, которого я знала.
— Я никому не расскажу, — прошептала я.
— Я знаю, — он повернул голову и посмотрел на меня. В темноте его глаза были почти чёрными. — В этом-то и дело. Я знаю.
Я вышла, закрыв за собой дверь, и прислонилась к ней спиной. Мое сердце бешено колотилось.
Он доверился мне.
Вернувшись в свою комнату, я смотрела на свои руки — те самые, что только что перевязывали его рану. На них не было крови, но я чувствовала её тепло. И понимала, что что-то сдвинулось. Окончательно и бесповоротно.
Он был моим тюремщиком. Убийцей моего отца. Человеком из мира насилия и жестокости. Но сегодня ночью он стал ещё и тем, кому я помогла. Тем, кто доверил мне свою боль. И эта сложность, это противоречие, разрывало меня на части.
Но одна мысль была яснее всех: я не хотела, чтобы он умер. Даже после всего. И в этом осознании была своя, страшная и неизбежная правда.