Ошибка.
Феликс.
Это была ошибка. Глупая, непростительная, детская ошибка. С того момента, как я привез её в пентхаус, я допустил целую цепь ошибок, но эта… эта была хуже всех. Потому что она была осознанной.
Тёмно-синий цвет. Я увидел это платье в каталоге неделю назад и сразу представил её в нем. Представил, как этот цвет оттенит бледность её кожи. Я заказал его, даже не пытаясь найти рациональное объяснение. Просто… захотел. И это «захотел» было первым звоночком. В моем мире желания — это роскошь, которую нельзя себе позволять. Желания ослабляют. Делают уязвимым.
А сегодня, на этой встрече… Когда этот старый, самодовольный идиот Чхве заговорил с ней снисходительным тоном, во мне что-то щелкнуло. Холодная, знакомая ярость, да, но направленная не на нее, а на него. На того, кто посмел смотреть на неё как на вещь. Как на мою вещь.
И я защитил её. Не как собственность. Я защитил её достоинство. Я выставил её как личность, равную, а может, и превосходящую этих тупых, жадных скотов в дорогих костюмах. И делая это, я совершил вторую ошибку. Я показал им свою слабость. Показал, что она для меня не просто девушка по вызову. Что она имеет значение.
В машине я молчал, пытаясь проанализировать ущерб. Она сидела рядом, тихая, но от нее исходило какое-то сияние. Гордость? Благодарность? Неважно. Важно было то, что я её чувствовал. Каждым нервом. Каждым мускулом. Её присутствие в салоне было таким же осязаемым, как и мое.
Вернувшись в пентхаус, я попытался отступить к привычным позициям. К бару. К ритуалу с виски. Но она подошла. И поблагодарила. И смотрела на меня своими огромными глазами, в которых читалось не только благодарность, но и…
желание, приглашающее меня сделать следующий шаг.
И я его сделал. Я подошел почти вплотную. Я сказал ей, что она меняется. Что становится сильнее. Я сказал это не для того, чтобы сделать ей комплимент. Я констатировал факт. Опасный факт. Потому что сильная Джиа — это Джиа, которую будет сложнее контролировать. Которая, возможно, однажды решит, что больше не нуждается в своей клетке.
Но когда я стоял рядом с ней, чувствуя исходящее от нее тепло, глядя, как свет играет в складках этого чертового тёмно-синего платья, я понял, что уже не хочу её контролировать. По крайней мере, не так, как раньше. Я хотел… наблюдать. Наблюдать, как она растет. Как крепнет её дух. И это желание было в тысячу раз опаснее простого физического влечения.
Я чуть не прикоснулся к ней. Мои пальцы сами потянулись к шелку её рукава, жаждая ощутить текстуру ткани и тепло её кожи под ней. Это было бы третьей, и, возможно, фатальной ошибкой. Потому что одно дело — позволять себе смотреть. И совсем другое — позволить себе ощущать.
Я отступил. Сказал что-то банальное о сне и сложном дне. Сбежал на безопасную дистанцию. Но её образ и запах преследовал меня.
Я не пошел в кабинет. Я остался в гостиной, стоя в темноте и глядя на огни города. Мой разум, обычно ясный и холодный, был хаосом. Я перебирал все наши взаимодействия. Её страх, её гнев, её тихую печаль. Её упрямство. Её картины. Её слезы. Её смелость смотреть мне в глаза.
Она была как вирус, который проник в мою систему и методично разрушал её изнутри. Она заставляла меня чувствовать. А в моем мире чувства равносильны смерти.
Но… разве я не был мертв все эти годы? Разве моя жизнь не была всего лишь расчетом, силой, контролем? Она принесла с собой хаос, да. Но этот хаос был живым.
Я подошел к её мольберту. На нем стоял новый холст. Она начала новый рисунок. Этюд того самого бокала, но в ином ракурсе. Она работала с тенью, которую он отбрасывал на полированную поверхность стойки.
Она видела мир иначе. Она видела душу в неодушевленных предметах. И, черт побери, я начинал верить, что она может увидеть душу и во мне. Ту, что я давно похоронил.
Это было невыносимо. И… пьяняще.
Я не пил виски. Я боялся, что алкоголь ослабит мою хватку, и я совершу четвертую ошибку. Например, пойду к её двери и постучу. Или, что ещё хуже, войду без стука.
Вместо этого я прошел в свой кабинет, сел за стол и уставился на экран с отчетностями о доходах. Цифры плясали перед глазами, не складываясь в осмысленную картину. Всё, что я мог видеть, — это её лицо. Слышать — её голос, говорящий «спасибо».
Она была самой большой угрозой моей власти, моему контролю, моему существованию. И единственным, что заставляло это существование иметь хоть какой-то смысл.
Я должен был соблюдать дистанцию. Вернуть наши отношения в рамки сделки. Надеть свою ледяную маску и не снимать её. Это был бы разумный поступок. Единственный верный поступок.
Но когда я представил, как её глаза снова потухнут, как в них вернется страх и отчуждение, что-то внутри меня сжалось в тугой, болезненный узел.
Нет. Я не мог отступить. Путь назад был отрезан в тот момент, когда я позволил себе увидеть в ней не долг, а человека.
Ошибка была совершена. Фатальная, неизлечимая. И теперь мне предстояло жить с её последствиями. Играть в эту опасную игру, где ставкой была уже не только её жизнь, но и то немногое, что осталось от моей души.
Я потушил свет и сидел в полной темноте, слушая тишину помещения. И впервые за долгие годы я не чувствовал себя одиноким. Я чувствовал себя… живым. И это было самым страшным ощущением из всех возможных.