Долг Крови

Джиа.

Утро началось с трепетной ноты ожидания. Проснувшись, я первым делом вспомнила его слова: «Надень что-нибудь тёмно-синее».

Я открыла гардеробную. Теперь она была заполнена одеждой, которую выбрал он, но в которой постепенно начинала проявляться моя собственная рука — через выбор ткани, кроя. Я провела пальцами по вешалкам, пока не нашла его. Тёмно-синее платье из тяжелого шелка, простого, но безупречного кроя, с длинными рукавами и высоким воротником. Оно было скромным, но в его складках и в том, как ткань переливалась при свете, чувствовалась безмолвная роскошь.

Когда я вышла, он уже ждал у лифта. На нём был идеально сидящий тёмно-серый костюм, а галстук был того самого оттенка синего, что и мое платье. Это не могло быть совпадением. Наш взгляд встретился на долю секунды, и в его глазах я прочитала молчаливое одобрение. Он заметил. Он оценил. Моё сердце сделало маленький, глупый прыжок.

Мы ехали в машине в тишине, но на этот раз она не была гнетущей.  Я смотрела на его руки, лежащие на коленях, на те самые ссадины, что я чувствовала в темноте, и думала о том, как причудливо переплелись наши жизни.

Машина остановилась у невзрачного здания в деловом районе. Внутри нас ждал частный обед в узком кругу. Люди здесь были другими, не такими, как на предыдущих мероприятиях. Они выглядели более респектабельно, их костюмы кричали не о богатстве, а о власти. И я была здесь не просто украшением.

«Моя спутница, Пак Джиа», — представлял он меня, и в его голосе не было ни капли неуверенности. Я была частью его картины мира.

Я сидела, улыбалась и слушала. Я научилась этому. Научилась отключать часть себя, та, что кричала от ужаса и несправедливости, и позволять другой части — наблюдательной, жаждущей понимания — впитывать все, как губка. Я видела, как они смотрят на него — с уважением, граничащим со страхом. И как они смотрят на меня — с любопытством и попыткой вычислить мою ценность.

В какой-то момент один из мужчин, представитель крупной строительной корпорации, с излишней фамильярностью обратился ко мне, пытаясь вовлечь в разговор о «женских радостях». Его тон был снисходительным, взгляд — оценивающим.

Я чувствовала, как Феликс застыл рядом со мной. Он не шевельнулся, но воздух вокруг нас стал гуще.

— Пак Джиа изучает искусство в университете Хонгик, — мягко, но не оставляя пространства для возражений, вклинился он в разговор. — Её познания в европейском Ренессансе куда глубже, чем мои в квантовой физике. Я уверен, господин Чхве , эта тема покажется вам слишком скучной.

Его слова были произнесены вежливо, но они прозвучали как щелчок по носу. Мужчина по фамилии Чхве покраснел и пробормотал извинение. Феликс не стал развивать тему, просто перевел разговор на условия контракта, но его рука, лежащая на столе, сжалась в кулак, костяшки побелели.

Он защитил меня. Не как собственность, а как… человека. Он признал мое образование, мои интересы. Он выстроил вокруг меня невидимый барьер, переступить который никто не смел.

На обратном пути в машине он молчал. Я тоже. Но внутри у меня все пело. Это была маленькая, но значимая победа. Он видел во мне не только пленницу. Он видел личность.

Вечером, вернувшись в пентхаус, он был задумчив. Он стоял у бара, но не наливал себе виски. Просто смотрел на полку с бокалами.

— Спасибо, — сказала я, нарушая тишину. Я стояла посреди гостиной, всё ещё в том самом тёмно-синем платье.

Он обернулся.

—За что?

— За то, что вы сказали.

Он пожал плечами.

— Он был невежлив. Я просто исправил ситуацию.

— Нет, — я сделала шаг ближе. Моё сердце колотилось, но я не отводила взгляд. — Вы сказали им, кто я. Не просто «спутница». Вы назвали меня студенткой. Художницей.

Он смотрел на меня, и в его глазах снова загорелся тот самый изучающий огонек.

— Это правда, разве нет?

— Да. Но вы могли этого не говорить. Раньше вы бы и не сказали.

Он медленно подошел ко мне, сокращая дистанцию. Он был так близко, что я снова могла чувствовать его запах, смешанный теперь с легким ароматом дорогого ресторанного кофе.

— Ты меняешься, Джиа, — произнес он тихо. — Становишься сильнее. Увереннее. Интереснее. Игнорировать это — значит быть слепым. А я… я не могу позволить себе быть слепым.

— А что, если я стану слишком сильной? — прошептала я, поднимая подбородок. — Слишком уверенной? Не стану ли я тогда… проблемой?

Его губы тронула та самая, редкая, почти невидимая улыбка.

— Ты уже проблема. С первого дня. Но я начинаю думать, что некоторые проблемы стоит сохранять.

Он поднял руку и, не прикасаясь ко мне, провел пальцем в сантиметре от разреза на рукаве моего платья, повторив его линию.

— Тёмно-синий тебе идет, — сказал он, и его голос был низким, почти ласковым. — Он подчеркивает тебя. И твою… решимость.

Потом он опустил руку и отошел, словно испугавшись собственной смелости.

— Ложись спать. Завтра будет нелегкий день.

Я осталась стоять одна, прикасаясь пальцами к тому месту, где почти ощутила прикосновение его руки. Его слова витали в воздухе, обволакивая меня теплее любой ткани. «Ты меняешься». «Интереснее».

Он не сказал, что я ему нравлюсь. Он не сказал ничего, что хотя бы отдаленно походило на признание. Но в его словах было нечто большее.

Лежа в постели, я думала о его руке, почти коснувшейся меня. О том, как сильно я хотела, чтобы он это сделал. И как сильно я боялась этого желания. Потому что если его прикосновение из жеста власти превратится в жест чего-то иного, то все мои защитные стены рухнут разом. И я останусь беззащитной перед этим человеком, который всё так же мог в любой момент раздавить меня, как бабочку.

Но, закрывая глаза, я понимала, что эти стены уже давно дали трещины. И сквозь них пробивался странный, тревожный, но такой живой свет.