Воля доверия.
Джиа.
Я проснулась на следующее утро с ощущением, будто провела ночь не в кровати, а в том же парке, на той же скамейке, с вкусом ванильного мороженого и пряностью хот-дога на губах. Воздух в пентхаусе пах по-другому. Он больше не был стерильным. Он впитал в себя отголоски уличных запахов, принесенных на нашей одежде, и что-то ещё — пыльцу надежды, такую же хрупкую и недолговечную.
Он не упоминал о прогулке. Его поведение за завтраком было таким же, как и всегда: сдержанным, немного отстраненным. Но когда мистер Ким поставил передо мной мою тарелку с домашним рисом, я заметила, как взгляд Феликса на секунду задержался на ней, прежде чем вернуться к планшету. Я отвоевала себе ещё клочок территории в его мире.
В тот день я наконец-то вернулась к мольберту с новой решимостью. Я не хотела больше рисовать боль. Я хотела запечатлеть что-то реальное. Что-то из вчерашнего дня. Я смешала краски, пытаясь поймать тот особый оттенко серого, каким было небо над Ханганом.
Я писала несколько часов, полностью погрузившись в процесс. Я не слышала, как он вернулся. Первым, что выдало его присутствие, была тень, упавшая на мой холст. Я обернулась. Он стоял позади, его руки были засунуты в карманы брюк, и он молча смотрел на мою работу.
На этот раз я не вздрогнула и не отпрянула. Я просто позволила ему смотреть.
— Это вчерашнее небо, — сказала я, больше чтобы разрядить напряженность, чем для пояснения.
— Я знаю, — ответил он тихо. — Тебе удалось поймать свет. Тот, что был перед закатом.
Меня поразило, что он заметил. Что он запомнил.
Он сделал шаг ближе, его плечо почти касалось моего. Я чувствовала исходящее от него тепло и запах — свежий воздух, смешанный с его неизменным парфюмом. Мое сердце принялось стучать чаще, но это был уже не совсем страх.
— Почему ты не рисуешь людей? — спросил он неожиданно.
Вопрос застал меня врасплох.
— Я… не знаю. Раньше рисовала. В университете. Но сейчас… — я запнулась, подбирая слова. — Слишком сложно. У людей слишком много слоев. Слишком много правды, которую нужно передать, чтобы портрет не стал ложью.
Он кивнул, как будто понял.
— Правда не всегда красива.
— Но она всегда интересна, — возразила я.
Он повернул голову и посмотрел на меня. С такого близкого расстояния его глаза казались ещё глубже, а в их глубине плавали крошечные золотые искры.
— Интересна, — повторил он за мной. — Да. Это так.
Он протянул руку и указал на холст.
— Здесь, у горизонта, мазок слишком резкий.
Я посмотрела туда, куда он показывал. Он был прав. Мой собственный эмоциональный порыв, желание сделать небо более драматичным, нарушило гармонию.
— Вы разбираетесь в живописи? — не удержалась я от вопроса.
— Я разбираюсь в перспективе, — ответил он, и в его голосе послышалась привычная суховатая интонация. — И в композиции. Власть — это тоже композиция. Нужно знать, где разместить сильное пятно, а где оставить пустое пространство. Где создать напряжение, а где дать глазу отдохнуть.
Он говорил о власти, но его слова идеально ложились на основы живописи. Это было пугающе и восхитительно. Мы стояли перед одним и тем же холстом, и он видел в нем отражение своей вселенной, а я — попытку запечатлеть мимолетный момент свободы.
— Вы могли бы быть хорошим учителем, — рискнула я сказать.
Он фыркнул.
— Я плохой учитель. Я не терплю ошибок, а ученики должны их совершать. Это единственный способ научиться чему-то настоящему.
Он отошел от мольберта и направился к бару, оставив меня с этой мыслью. Он только что признал, что ошибка имеет ценность. И я, со всем своим «непослушанием», всё ещё была здесь.
Вечером пошел дождь. Не сильный, а мелкий, унылый, затянувший город молочной пеленой. Я сидела на диване, смотрела в окно и слушала, как капли барабанят по стеклу. Это был уютный звук, напоминавший о доме. О том, как я сидела в своей комнате, а папа готовил на кухне что-то тёплое и ароматное.
По щекам потекли слезы. Тихие, почти беззвучные. Я не пыталась их смахнуть. Я позволяла им течь, чувствуя, как горечь потери смешивается с теплой благодарностью за те воспоминания, что у меня были.
Я не услышала, как он подошел. Я просто почувствовала, как диван прогнулся под его весом. Он сел на другом конце, не говоря ни слова. Он не смотрел на меня. Он смотрел в то же окно.
Мы сидели так, возможно, минут десять. Плакала я, а он просто был рядом. Не пытаясь утешить. Не требуя объяснений. Просто присутствуя.
Когда мои слезы иссякли, я вытерла лицо рукавом.
— Простите, — прошептала я.
— Не извиняйся, — сказал он, его голос был приглушенным, почти нежным. — Дождь… всегда вызывает странные чувства. У меня тоже.
Я посмотрела на него. Его профиль был обращен к окну, и в отражении на стекле я видела не босса мафии, а человека, который, возможно, тоже что-то потерял когда-то давно.
— Вы тоже скучаете по дому? — спросила я, не думая.
Он медленно повернул голову. Его глаза были тёмными и бездонными.
— У меня нет дома, Джиа. Есть территории. Владения. Но не дом.
Его слова прозвучали так же одиноко, как и моё молчание.
Он отнял у меня дом. А у него его никогда и не было.
— Я… пожалуй, пойду спать, — сказала я, поднимаясь. Мне нужно было остаться одной, чтобы переварить это всё.
Он кивнул.
— Спокойной ночи.
Я уже почти вышла из гостиной, когда его голос остановил меня.
— Джиа.
Я обернулась.
— Да?
— Завтра. Не надевай это, — он кивнул в сторону моего простого домашнего платья. — Надень что-нибудь… тёмно-синее.
Он снова превращал нашу хрупкую связь в указание. Но на этот раз за этим указанием стояло нечто большее. Он думал обо мне. Он планировал мое присутствие в своем дне. И в этом была своя, извращенная, но забота.
— Хорошо, — ответила я. — Тёмно-синее.
Я ушла в свою комнату, оставив его одного в гостиной, в свете единственной лампы и под шум дождя. Мы не прикоснулись друг к другу. Мы не сказали ничего важного. Но эта тихая вечерняя встреча сдвинула что-то между нами ещё на один, крошечный, необратимый шаг.
Я легла в постель и долго смотрела в потолок, прислушиваясь к звуку дождя и его тихим шагам. Шагам человека, который был моим тюремщиком, моим мучителем, а теперь, по странному стечению обстоятельств, и единственным, кто понимал меня.
И я боялась, что этот человек становится мне роднее, чем все люди, которых я знала раньше.