Вкус свободы.
Джиа.
Спустя десять дней после моего «кулинарного бунта» случилось нечто немыслимое. Феликс вошел в гостиную, где я сидела с книгой — на этот раз я выбрала том по философии искусства, пылившийся на его полке, — и, не здороваясь, бросил на диван рядом со мной небольшую картонную коробку.
— Надень это. Мы выходим, — сказал он своим обычным бесстрастным тоном.
Я открыла коробку. Внутри лежала пара простых белых кроссовок. Не дизайнерских, не кричащих. Самых обычных. Я посмотрела на него, не понимая.
— Выходим? Куда?
— Просто выходим, — он повернулся к выходу, явно не настроенный на дальнейшие расспросы. — У тебя есть пять минут.
Сердце заколотилось в груди, смесь страха и внезапного, дикого возбуждения. Выход. За пределы этой стеклянной клетки. Не на мероприятие, не в его клуб, а просто «выходим».
Я натянула кроссовки на босые ноги — они сидели идеально — и набросила простое пальто, которое он купил мне ранее. Когда я подошла к лифту, он уже ждал, на нем была темная куртка и простые штаны, на голове — чёрная бейсболка, надвинутая на глаза. Он выглядел… обычным. Опасно обычным.
Мы вышли из здания не через парадный вход, а через служебный выход, ведущий в узкий переулок. Удар свежего, прохладного воздуха в лицо был настолько ошеломительным, что я на мгновение застыла на месте. Я не осознавала, как сильно я соскучилась по простым вещам: по запаху асфальта после недавнего дождя, по крику чаек над рекой, по ощущению ветра на коже.
Феликс тронул мой локоть, выводя из ступора.
— Не отставай.
Мы пошли вдоль набережной Ханган. Была середина недели, людей вокруг было немного. Он не держал меня за руку, не вёл под локоть. Он просто шел рядом, я должна была успевать за его длинными шагами и это было непросто.
Я шла, жадно впитывая все вокруг. Я смотрела на молодых родителей с коляской, на стариков, игравших в бадминтон, на студентов, катающихся на роликах. Они были частью нормального мира, мира, который продолжал вращаться, пока я была в заточении. И сейчас я, пусть и на поводке, пусть и под присмотром, снова стала его крошечной частью.
Мы прошли так около километра, не проронив ни слова. Он не пытался говорить, и я была благодарна за это. Слова могли разрушить эту хрупкую иллюзию нормальности.
Потом он остановился у ларька с уличной едой.
— Ты голодна?
Я кивнула, не в силах вымолвить слово. Он купил два хот-дога и две банки колы. Мы сели на ближайшую скамейку, выходящую на реку. Я взяла свой хот-дог дрожащими пальцами. Это была простая, даже грубая еда. Но в тот момент она показалась мне самым изысканным блюдом в мире. Я откусила кусок, и вкус соуса, копченой сосиски и мягкой булочки вызвал такую бурю эмоций, что у меня навернулись слезы. Это был вкус свободы. Или её жалкой пародии. Но даже пародия была сладка.
— Спасибо, — прошептала я, не глядя на него.
Он отпил из своей банки.
— Не благодари. Это не одолжение.
— Тогда что это? — я рискнула посмотреть на него.
Он уставился на воду, его лицо было скрыто под козырьком кепки.
— Проверка.
— На что?
— На то, как ты себя поведёшь. Сейчас у тебя есть шанс. Заблудиться в толпе. Запросить о помощи. Попытаться сбежать.
Я замерла, хот-дог внезапно показался мне безвкусным комком в горле. Он снова превратил этот момент в тест. Горькое разочарование подступило к горлу.
— А что бы вы сделали, если бы я попыталась? — спросила я, и в голосе прозвучал вызов.
Он медленно повернул ко мне голову. Солнечный свет упал на нижнюю часть его лица, на его губы, собранные в привычную тонкую нить.
— Ты носишь трекер, Джиа. И здесь, в двух шагах, ходят мои люди. Ты не сделала бы и десяти шагов. — Он сделал паузу, и его взгляд стал тяжелее. — Но вопрос не в том, что сделал бы я. Вопрос в том, почему ты этого не делаешь. Почему сидишь здесь и ешь этот хот-дог, вместо того чтобы бежать.
Его слова повисли в воздухе, тяжелые и неудобные. Почему? Потому что я боялась? Безусловно. Но было и что-то еще. Что-то, о чем я боялась себе признаться.
— Я… не хочу создавать проблем, — слабо ответила я, отводя взгляд.
Он тихо фыркнул, почти неслышно.
— Плохая ложь. Попробуй еще раз.
Я глубоко вздохнула, глядя на реку, на парусущую вдали лодку.
— Потому что… это было бы бессмысленно. Бегство. Даже если бы мне удалось, куда бы я пошла? У меня нет денег. Нет дома. Нет никого. А вы… вы бы нашли меня. Всегда находите. Так зачем пытаться?
— Ради принципа, — сказал он тихо. — Ради того, чтобы доказать, что твоя воля всё ещё принадлежит мне.
Я посмотрела на него, и наши взгляды встретились. В его глазах не было насмешки. Был интерес. Голый, незамаскированный интерес.
— А что, если моя воля… — я запнулась, подбирая слова, — …если моя воля решила остаться? Пока что. Чтобы посмотреть, что будет дальше.
На его губах дрогнула тень улыбки. Мимолетная.
— Опасная игра, бабочка.
— Вы сами сказали, что не хотите, чтобы я улетела. Пока нет.
Он держал мой взгляд еще несколько секунд, а потом медленно кивнул.
— Да. Я сказал.
Мы доели свои хот-доги в молчании. Оно было уже иным — не неловким, а насыщенным. Насыщенным невысказанными словами, которые мы оба боялись озвучить.
На обратном пути он купил мне мороженое. Простое, ванильное, в вафельном стаканчике. Я ела его, идя рядом с ним, и чувствовала себя не пленницей, а… я сама не знала кем. Девушкой на прогулке с опасным, загадочным мужчиной. Это было опасно. Это было глупо. Но в этот момент это было именно так.
Когда мы вернулись в пентхаус, и дверь лифта закрылась за нами, отрезав нас от внешнего мира, я почувствовала не облегчение, а легкую грусть. Приключение закончилось.
Он снял куртку и бросил её на стул.
— Ты хорошо себя вела, — произнес он, подходя к бару.
И снова эти слова. «Ты хорошо себя вела». Как будто я была собакой, которую вывели на прогулку. Но на этот раз они не вызвали во мне гнева. Потому что за ними стояло нечто большее. Он дал мне немного воли. И я добровольно вернулась к нему.
— Спасибо, — сказала я ещё раз, на этот раз глядя ему прямо в глаза. — За прогулку. И за мороженое.
Он налил себе виски, затем, после паузы, достал второй бокал и налил мне.
— Не привыкай, — сказал он, протягивая бокал. Но в его глазах я прочитала не запрет, а предупреждение. Предупреждение о том, что такие моменты — редкость в его мире. Исключение, а не правило.
Я взяла бокал.
— Я не привыкну.
Но это была ложь. Я уже привыкала. Привыкала к его присутствию. К этому странному, изломанному существованию, которое мы начали делить. И самый большой страх теперь заключался не в том, что он однажды причинит мне боль. А в том, что когда-нибудь все это закончится, и мне придется вернуться в реальный мир, который уже никогда не будет казаться мне по-настоящему свободным. Потому что самая изощренная клетка — это та, в которую ты начинаешь добровольно возвращаться.