Цена доверия.
Феликс.
Боль была тупой, навязчивой спутницей, пульсирующей в такт сердцебиению. Но она была ничто по сравнению с другим ощущением — ледяным ожогом стыда и ярости. Я позволил этому случиться. Ослабил бдительность. Позволил старой, почти забытой угрозе подобраться так близко. Все потому, что мой разум был затуманен. Ею.
Я лежал на кровати и смотрел в потолок, прислушиваясь к её шагам за дверью. Она ходила по гостиной — беспокойно, нервно. Я чувствовал её тревогу, как будто она была моей собственной. И от этого мне становилось только хуже.
Я, Ли Феликс, павший так низко, что нуждался в помощи пленницы. И не просто нуждался — я принял её. Позволил ей прикоснуться к себе, перевязать рану. Видеть меня слабым. Уязвимым.
И самое ужасное — в тот момент, когда её пальцы касались моей кожи, я не чувствовал гнева. Я чувствовал… облегчение.
«Я боюсь».
Черт побери. Я сказал это вслух. Выпустил наружу этот яд, это признание, которое годами разъедало меня изнутри. И она… она не воспользовалась этим. Не попыталась бежать, не стала упрекать. Она просто приняла это. Без осуждения, как факт.
Утром пришел мистер Ким. Его лицо, обычно бесстрастное, исказилось от беспокойства, когда он увидел меня.
— Ли Феликс… Я немедленно свяжусь с доктором Чо.
— Нет, — отрезал я, садясь на кровати. Головокружение заставило мир поплыть. — Никаких докторов. Справимся сами.
— Но рана…
— Она чистая. Её обработали.
Мистер Ким замолчал, его взгляд скользнул по моей перевязанной руке, затем в сторону двери, за которой скрывалась Джиа. Он все понял. В его глазах мелькнуло нечто — не осуждение, а скорее… тревога. Он понимал последствия лучше, чем кто-либо другой.
— Тот, кто это сделал… — начал он.
— Больше не проблема, — закончил я за него. — Позаботься о его людях. Предложи им присоединиться к нам. Тем, кто откажется… обеспечь достойный отъезд.
Он кивнул. Мы оба понимали, что «достойный отъезд» означал. Война была предотвращена, но цена была высока. И не только в крови.
Весь день я провел в своей спальне, пытаясь анализировать ситуацию. Моя империя была построена на страхе и абсолютном контроле. Сейчас в самом её сердце появилась трещина. Человек, который видел мою слабость. И этот человек был моим самым большим риском и… моей единственной отдушиной.
К вечеру я не выдержал. Боль и лихорадка отступили, оставив после себя лишь глухую, ноющую пустоту. Я вышел в гостиную. Она сидела на своем привычном месте у окна, сгорбившись над блокнотом для эскизов. Увидев меня, она вздрогнула и поднялась.
— Вам лучше? — её голос был тихим, полным неподдельной заботы. Это резануло слух.
— Сядь, — буркнул я, направляясь к бару. Рука болела, но я игнорировал боль, наливая себе виски. Я не предложил ей. Мне нужно было восстановить дистанцию. Вернуть контроль.
Я повернулся к ней, оперся о стойку бара здоровой рукой.
— То, что произошло прошлой ночью… — начал я, выбирая слова. — Это было исключением. Ошибкой, вызванной шоком и потерей крови.
Она смотрела на меня, и в её глазах не было страха. Была печаль.
— Я понимаю.
— Нет, не понимаешь, — мой голос прозвучал резче, чем я планировал. Я видел, как она вздрогнула, но не отступила. — Ты не понимаешь, что значит для таких, как я, показать слабость. Один неверный шаг, одна доверенная тайна — и всё рухнет. Люди, которые боятся меня сегодня, завтра придут за моей головой.
— Я не ваш враг, — прошептала она.
— Это не имеет значения, — я ударил кулаком по стойке бара. Стаканы звякнули. — Ты — проблема. Хаос. А я не могу позволить себе хаос. Я должен всё контролировать. Всегда.
Мы стояли в тишине, тяжело дыша. Мои слова повисли в воздухе, грубые и беспощадные. Но необходимые. Я должен был напомнить ей. И себе.
Она медленно поднялась и подошла к мольберту. На нем был новый рисунок. Не пейзаж, не натюрморт. Смутные, размытые очертания, больше похожие на сон. Но в них угадывались две фигуры. Одна — высокая, статная. Другая — меньшая, хрупкая, тянущаяся к первой.
— Я не пытаюсь вас контролировать, — сказала она, глядя на свой рисунок. — И не хочу вашей власти. Я просто… вижу вас. И, кажется, начинаю понимать.
Её слова обезоружили меня. В них не было упрека. Она поняла то самое чувство, которого мне так не хватало все эти годы.
Я подошел ближе, встав рядом с ней перед картиной. Она рисовала нас. Нас — запутанных, но связанных невидимой нитью.
— Это то, что ты видишь? — спросил я тихо.
— Это то, что я чувствую, — поправила она меня.
Я смотрел на размытые фигуры на холсте, на эту хрупкую связь, которую она уловила, и чувствовал, как последние остатки моей защиты трескаются. Бороться с этим было бесполезно. Она проникла слишком глубоко.
— Я не знаю, что с этим делать, — признался я, и в моем голосе прозвучала усталая беспомощность. — С тобой. С этими… чувствами.
Она повернулась ко мне. Её глаза были яркими, полными той самой силы, что так пугала и притягивала меня.
— Может быть, не нужно ничего «делать», — сказала она. — Может быть, нужно просто… позволить этому быть.
Это была самая опасная идея из всех возможных. Позволить чему-то быть. Не контролировать. Не подчинять. Просто… существовать. Рядом с ней.
Я медленно, давая ей время отстраниться, поднял здоровую руку и коснулся её щеки. На этот раз по-настоящему. Её кожа была мягкой и теплой. Она замерла, её глаза расширились, но она не отпрянула.
Этот момент не был страстным. Не был порывом. Он был тихим. Почти нежным.
— Ты разрушаешь меня, Пак Джиа, — прошептал я.
— Может быть, — она прикрыла глаза, её ресницы дрогнули. — А может быть, ты просто становишься собой. Настоящим.
Я не поцеловал её. Не обнял. Я просто стоял, касаясь её лица, чувствуя, как стены вокруг моего сердца окончательно рушатся, оставляя лишь голую, уязвимую правду.
Я доверял ей. И это доверие было страшнее любой пули. Потому что от неё у меня не было защиты.