На грани двух миров.
Джиа.
Тот вечер, когда мы сидели в темноте, держась за руки, стал невидимой чертой, которую мы переступили. Ничто не изменилось кардинально. Он не стал добрым, нежным и внимательным. Я не перестала бояться или ненавидеть его. Но между нами возникло негласное перемирие, хрупкое, как лёд.
На следующее утро я проснулась с странным чувством тревожного ожидания. Я боялась увидеть его, боялась того, что наша ночная близость была миражом, порожденным темнотой и его усталостью. Я вышла из своей комнаты, приготовившись к тому, что он снова будет холодным и отстраненным.
Он сидел за столом на кухне, пил кофе и смотрел в планшет. На нем был домашний спортивный костюм, что делало его менее... устрашающим. Более человечным. Когда я вошла, он поднял на меня взгляд. Всего на секунду. Но в его глазах не было привычного льда. Была тень чего-то неуловимого — узнавания? — прежде чем он снова опустил глаза к экрану.
— Доброе утро, — произнесла я, и мой голос прозвучал хрипло от нервного напряжения.
— Доброе, — бросил он в ответ, не глядя.
Мистер Ким, подавая мне завтрак, был, как всегда, безупречен, но мне показалось, что его взгляд скользнул между нами с чуть большим интересом, чем обычно. Возможно, ему тоже было очевидно это новое, необъяснимое напряжение.
Я ела, украдкой наблюдая за Феликсом. Он был погружен в работу, его брови были слегка сдвинуты. Я заметила свежую царапину на его скуле, почти скрытую идеальной линией челюсти. На костяшках его правой руки проступали синяки. «Долгий день». Эти улики его другой жизни заставляли мое сердце сжиматься от страха, но теперь к нему примешивалось что-то еще... что-то ужасно похожее на заботу.
После завтрака он поднялся, чтобы уйти.
— Сегодня тебе не нужно никуда готовиться, — сказал он, уже направляясь к выходу. — Но не расслабляйся.
И снова этот тон. Не приказ, а... предупреждение. Как будто он напоминал и мне, и самому себе, что наше ночное перемирие не отменяет правил игры.
Я провела день в странном, подвешенном состоянии. Я подошла к мольберту, но не могла заставить себя рисовать. Всё, что я пыталась изобразить, казалось фальшивым и незначительным после той немой связи, что возникла между нами прошлой ночью. Вместо этого я убрала краски, вымыла кисти, привела в порядок свое единственное личное пространство — спальню.
Во второй половине дня, когда я бродила по гостиной, мой взгляд упал на ту самую полку в библиотеке. Фотография всё ещё была там. Я не решалась подойти ближе, боясь, что мистер Ким появится снова. Но образ тех двух детей — мальчика с серьёзными глазами и смеющейся девочки — преследовал меня.
Кто они друг другу? Что с ними случилось? Эта тайна была куда более мощным магнитом, чем любая прямая угроза с его стороны. Потому что она касалась его сердца. Того, что, как я начинала подозревать, всё ещё билось где-то глубоко под слоями льда и стали.
Вечером он вернулся раньше обычного. Он выглядел... утомленным, но не разбитым, как вчера. Он снял пиджак, повесил его на спинку стула — небрежный жест, который я раньше за ним не замечала.
— Ты убралась, — заметил он, его взгляд скользнул по гостиной, где всё сияло безупречной чистотой, которую я навела от скуки и нервного напряжения.
— Беспорядок вам не нравится, — парировала я, цитируя его же слова.
Уголок его рта дрогнул. Это почти была улыбка. Почти.
— Да. Не нравится.
Он подошел к бару, налил себе виски, затем, после едва заметной паузы, повернулся ко мне.
— Тебе?
Я кивнула. Он налил второй бокал и протянул мне. Наши пальцы снова соприкоснулись. На этот раз я не отдернула руку. Теплота от его кожи перетекла в мою.
Мы стояли друг напротив друга в огромной, почти тёмной гостиной. Он не пытался говорить. Он просто смотрел на меня поверх края своего бокала. Его взгляд был тяжелым, изучающим, но в нём не было прежней хищной оценки. Он был... задумчивым.
— Ты сегодня рисовала? — наконец спросил он.
— Нет.
— Почему?
Я пожала плечами, отпивая глоток. Напиток уже не казался таким обжигающим.
— Не могла. Не шло.
— Из-за вчерашнего? — его вопрос был прямым, как удар кинжала.
Я встретила его взгляд.
— Возможно. Я не знаю. Всё вдруг стало... сложнее.
— Жизнь вообще штука сложная, — произнес он. — Просто большинство людей предпочитают об этом не думать. Им проще жить в розовых очках, пока кто-то вроде меня не придёт и не разобьёт их.
— А вы... вы их разбиваете специально? — спросила я, чувствуя, как учащается мое сердцебиение.
Он задумался, медленно вращая бокал в руке.
— Нет. Не специально. Это побочный эффект. Когда ты идёшь к своей цели, ты не смотришь под ноги, чтобы не раздавить муравьев.
— А я? — мой голос дрогнул. — Я тоже муравей?
Он отставил бокал и сделал шаг ко мне. Мы стояли так близко, что я чувствовала исходящее от него тепло.
— Нет, Джиа. Ты... ты что-то вроде бабочки, которая залетела прямо на дорогу моего танка. Я до сих пор не решил, раздавить тебя, обойти или... посадить в банку, чтобы смотреть.
Его слова должны были испугать меня. Но почему-то они вызвали во мне странный, горький восторг. Я не была для него никем.
— А что... что подразумевается под «банкой»? — прошептала я.
Он протянул руку и мягко отодвинул прядь волос с моего лица. Его прикосновение было таким же, как вчера — исследующим.
— Это мы ещё выясним, — тихо сказал он. — Слишком быстрое движение может спугнуть бабочку. А я... я не хочу, чтобы ты улетела. Пока нет.
Он опустил руку, взял свой бокал и отошел к окну, оставив меня стоять с пылающими щеками и сердцем, колотившимся как сумасшедшее.
Он не хотел, чтобы я улетела.
Эта фраза крутилась у меня в голове всю ночь. Это не было признанием. Это не было обещанием. Это была констатация его текущего интереса. Но для меня, запертой в этой клетке, это прозвучало как дарование отсрочки. Как приглашение остаться.
И самое ужасное было в том, что часть меня — та самая, что начинала видеть в нём не только монстра, — отчаянно хотела этим приглашением воспользоваться. Я стояла на краю пропасти, заглядывая в бездну его мира, его боли, его сложности. И вместо того, чтобы отшатнуться, я делала шаг вперед.
Добровольно.