Уязвимость.
Феликс.
Она смотрела на меня в лифте. Я чувствовал её взгляд на своей коже, как ленгкое жжение. Не страх, не ненависть — оценка. Та самая, что появилась после того вечера в клубе. После того, как я показал ей изнанку своего мира. После того, как сказал ей об одиночестве.
Глупость. Проявление слабости. Я никогда не позволял себе таких откровений. Ни с кем. Моя сила была в непроницаемости, в стенах, возведенных годами и вымощенных костями тех, кто пытался подобраться слишком близко. А эта девочка, этот испуганный кролик, каким-то образом нашла щель в самой кладке.
Я оставил её в гостиной и ушёл в кабинет, пытаясь загнать обратно демонов, которых сам же и выпустил. Но их шепот был настойчивее обычного. Она была повсюду. В тишине пентхауса я слышал призрак её дыхания. В отражении в окне мне мерещились её огромные глаза, полные вопроса, на который у меня не было ответа.
Зачем я дал ей краски?
Идиотский, сентиментальный порыв. Я увидел её в тот день у окна — потерянную, безжизненную. Вспомнил её слова о «существовании». Вспомнил тошнотворную пустоту, что сквозила в каждом её движении. И подумал, что если она сломается окончательно, превратится в безмолвный призрак, то её «ценность» для меня исчезнет.
Мне стало... скучно от её страданий. Да. Именно так. Я просто хотел посмотреть, вспыхнет ли в ней снова тот огонек, что я увидел, когда она назвала мой страх.
А затем эта картина. Этот хаос из синего и чёрного. Она выплеснула на холст всю свою боль, свой ужас, своё отчаяние. И стоя перед этим криком её души, я... узнал его. Узнал ту самую тьму, что жила во мне. Ту, что я подавлял годами, превращая в топливо для своей власти. Она носила свою боль на рукаве, а я прятал свою так глубоко, что почти забыл о её существовании. Но она была там. Всегда.
Я вышел из кабинета, чтобы налить виски. Она всё ещё стояла у мольберта, глядя на свою работу. На ней были те самые простые штаны и футболка, что я велел ей носить дома. Без косметики, с волосами, собранными в небрежный хвост. Она казалась такой юной. И такой хрупкой, что, казалось, одно неверное движение — и она рассыплется.
Но я-то знал, что это обманчивое впечатление. В этой хрупкости скрывалась стальная жила. Жила, которая не позволяла ей сломаться. Та самая, что была и у меня когда-то, до того как я заковал её в лёд.
— Ты всё ещё здесь, — сказал я, подходя к бару.
Она вздрогнула и обернулась.
— Мне некуда идти.
Её ответ был простым и горьким. И снова — правдивым. Я налил два бокала. Подошёл и протянул один ей. На этот раз она взяла его без колебаний. Её пальцы коснулись моих на долю секунды. Тёплые.
— Зачем ты это нарисовала? — спросил я, кивая на холст.
Она пожала плечами, отпивая глоток виски. Она морщилась от вкуса, но не отпрянула.
— Я не планировала. Это просто... вышло.
— Это ты. Твоя душа. Размазанная по холсту.
Она посмотрела на меня с удивлением, смешанным с подозрением.
— Вы говорите как искусствовед.
— Власть — это тоже искусство, — парировал я. — Только холст — люди, а краски — страх и жадность. В конечном счёте, всё сводится к пониманию того, что движет людьми. Даже тобой.
— И что же движет мной, по-вашему? — в её голосе снова зазвенел тот самый вызов.
Я шагнул ближе. Она не отступила. Её глаза, такие тёмные и глубокие, смотрели прямо на меня, отражая свет люстры и нечто большее — упрямство.
— Сначала двигал страх. Чистый, животный страх. Теперь... — я протянул руку и прикоснулся к краске на её щеке, к тому месту, где мазок ультрамарина смешался с её кожей. Она замерла, её дыхание прервалось. — Теперь движет гнев. И любопытство. Ты хочешь понять меня. Так же, как я хочу понять тебя.
— Я вас ненавижу, — прошептала она, но её глаза не отводили от моих.
— Знаю, — я провел пальцем по её коже, стирая краску. Её щека была мягкой и теплой под подушечкой моего пальца. Слишком теплой. Слишком живой. — Ненависть — это сильное чувство. Почти такое же сильное, как страсть. И гораздо более надежное, чем безразличие.
Я видел, как бьется пульс на её шее. Быстро-быстро, как у пойманной птицы. Но её взгляд не дрогнул. В нём была не только ненависть. Было понимание. Та самая связь, которую я чувствовал и сам, стоя перед её картиной.
Это было опасно. Чертовски опасно. Я опустил руку.
— Убери это. И ложись спать. Завтра рано вставать.
Я развернулся и ушел, чувствуя, как её взгляд жжёт мне спину. Я ушел не потому, что боялся её. Я ушел потому, что боялся себя. Боялся того, что могу натворить, останься я рядом с ней ещё на минуту. Боялся того, что могу сорваться и раздавить эту хрупкую жизнь, которую сам же и принес в свой дом. Или... или позволить ей проникнуть ещё глубже, за стены, которые должны были оставаться неприступными.
Войдя в кабинет, я запер дверь. Не для того, чтобы запереть её снаружи. А чтобы запереть себя внутри. Со своими мыслями. С её образом, врезавшимся в сознание. С призраком её тепла на кончиках пальцев.
Она была моей слабостью. Ошибкой, которая могла стоить мне всего. И единственным человеком за долгие годы, который заставил меня почувствовать что-то, кроме леденящего холода абсолютной власти.
И это пугало меня гораздо больше, чем любая угроза со стороны врагов.