Прикосновение.
Джиа.
Он ушел, оставив в воздухе вибрировать странное, невысказанное напряжение. Я стояла, прижав пальцы к щеке, к тому месту, где секунду назад горел след его прикосновения. Это было не как прежде — не грубый захват подбородка, не безличное направляющее давление на талии. Это было... что-то нежное. Исследующее. Стиравшее не только краску, но и часть той стены, что я пыталась возвести между нами.
«Ты хочешь понять меня. Так же, как я хочу понять тебя».
Его слова эхом отдавались в тишине гостиной. Они были опаснее любой угрозы. Потому что это была правда. Я ненавидела его. Я боялась его до тошноты. Но да, я хотела его понять. Понять, как человек, способный на такую жестокость, может видеть душу в мазках краски. Как он может говорить об одиночестве с таким знанием в голосе, словно это его единственный и самый верный спутник.
Я допила виски, которое он мне налил. Оно обожгло горло, но согрело изнутри, разливаясь тяжелым, тёплым потоком. Я посмотрела на свою картину. Она внезапно показалась мне крикливой, наивной. Детским рисунком по сравнению с той сложной, многослойной реальностью, в которой я оказалась.
Я убрала краски, как он и велел, с почти религиозной тщательностью. Каждый тюбик, каждую кисть. Ритуал помогал упорядочить хаос в моей голове. Когда я закончила, в пентхаусе воцарилась мертвая тишина. Та самая, что обычно давила на меня. Но сегодня она была иной. Она была насыщенной. Наполненной эхом его слов, памятью о его прикосновении.
Я не пошла сразу в свою комнату. Я подошла к окну и прижалась лбом к холодному стеклу. Город внизу жил своей жизнью, миллионы огней, миллионы судеб. А я здесь, в этой золотой клетке, с тюремщиком, который начинал казаться мне единственным человеком, кто видел меня. Настоящую. Испуганную, яростную, с душой, размазанной по холсту.
Я вспомнила его глаза, когда он смотрел на мою картину. В них не было осуждения. Не было насмешки. Было... понимание. Как будто он видел в моем хаосе отражение своего собственного.
Эта мысль была пугающей и соблазнительной одновременно. Если у нас есть что-то общее, даже что-то столь тёмное и болезненное, то что это значит? Означает ли это, что я могу понять его? Или что он, в конце концов, сможет понять меня? И если он поймет, отпустит ли он меня? Или, что ещё страшнее, я сама не захочу уходить?
Я с силой тряхнула головой, пытаясь отогнать эти предательские мысли. Он убийца. Он разрушил мою жизнь. Никакая общая боль не могла этого изменить.
Но когда я наконец легла в постель, я не могла уснуть. Я ворочалась, и каждую секунду я чувствовала его присутствие. За стеной. В этом огромном, холодном пространстве, которое он называл домом. Я представляла его в своем кабинете. Пьющего виски. Думающего. Возможно, думая обо мне.
Моё тело помнило его прикосновение. Точнее, моя кожа. Она горела, как будто он оставил на ней невидимый след. Я провела пальцами по тому месту, пытаясь стереть это ощущение. Но оно только усиливалось.
Что со мной происходит? Стокгольмский синдром? Это было бы слишком простое объяснение. Слишком клиническое. Это было нечто иное. Более глубокое и более опасное. Это было осознание того, что мой тюремщик — не монстр из сказки. Он — человек. Со своими ранами, своей болью, своей тьмой. И эта человечность делала его в тысячу раз страшнее. Потому что ненавидеть человека — сложно. А понять — значит, начать прощать.
Я зажмурилась, пытаясь вызвать в памяти образ отца. Его улыбку. Звук его голоса. Но сегодня эти воспоминания были туманными, далекими. Их затмевало живое, дышащее присутствие Ли Феликса.
Сердце бешено колотилось в груди. Я злилась на себя. За свою слабость. За свое предательское любопытство. За ту искру чего-то, что было явно не ненавистью, что вспыхнула во мне, когда его палец коснулся моей щеки.
«Ненависть — это сильное чувство. Почти такое же сильное, как страсть».
О, боже. Он знал. Он знал, что происходит внутри меня, ещё до того, как я сама это осознала. Он видел эту борьбу, это смешение страха, гнева и того самого запретного влечения к тому, что может тебя уничтожить.
Я сдалась. Я позволила образу его лица, его тёмным, проницательным глазам, его сильным рукам заполнить мое сознание. И в этом порабощении мыслями о нём была странная, извращенная свобода. Потому что в эти моменты я не думала о том, что я пленница. Я думала о нём. Просто о нём.
И когда сон наконец сморил меня, мне приснилось, что я снова стою перед мольбертом. Но на этот раз я рисовала не тьму. Я рисовала его. И в моем сне он смотрел на свой портрет, и в его глазах было нечто, от чего у меня перехватывало дыхание. Не одобрение. Не гнев. А жажда. Такая же дикая и необузданная, как та, что начинала тлеть глубоко внутри меня.
Я проснулась с его именем на губах. И впервые с того момента, как он вошел в мой дом, мои глаза были сухими.