Долг Крови

Феликс.

Восемь лет. Именно столько потребовалось Ли Феликсу, чтобы превратиться из никого в короля. Он не родился в мире крови и власти. Его детство прошло в скромном доме на окраине Сеула, где его отец владел небольшим автосервисом. Но отец был слаб. Добр. И в их мир пришли люди, которые эту доброту растоптали. Долги, угрозы, а затем — «несчастный случай» в гараже, который был настолько же несчастным, насколько и заказным.

Феликсу было семнадцать, когда он остался один с долгами отца и с младшей сестрой, нуждающейся в дорогой операции. Он мог бы сломаться. Но он выбрал другой путь. Он пришел к тем, кто уничтожил его отца, не с мольбой, а с холодным расчетом. Он предложил им свои ум, свою безжалостность и свою готовность делать то, на что другие не решались. Он был быстр, умен и не обременен моралью. Он видел в криминальном мире не хаос, а строгую иерархию, которую можно понять и возглавить.

Он начинал с мелких поручений — сбор долгов, «убеждение» непокорных. Его оружием был не только кулак или нож, но и слово, способное найти самую слабую точку в броне любого человека. Он учился. И наблюдал. Он видел глупость и жадность старых боссов, их неспособность адаптироваться к новому времени. И он использовал это.

Его восхождение было стремительным и кровавым. Он не гнушался предательством, если оно вело к цели. Он создал свою небольшую, но невероятно преданную и эффективную команду. Люди шли за ним, потому что боялись его, но также и потому, что он приносил результаты. Он превратил грубую силу в отлаженный механизм. Рэкет, азартные игры, недвижимость, а затем — легальный бизнес, который отмывал деньги и давал статус.

В двадцать три он убрал последнего старого босса, стоявшего на его пути, и объединил под своим началом три крупнейших группировки. Так родился клан «Jade Dragon». Нефритовый Дракон. Нефрит — камень холодный, красивый и очень прочный. Таким он и стал.

Теперь, в двадцать пять, он был тенью, которая нависала над половиной Сеула. Его боялись политики, бизнесмены, другие кланы. Его слово было законом. Его сила — абсолютной. Он построил свою империю на костях и страхе, загнав в самый дальний угол своей души того семнадцатилетнего парня, который дрожал от ужаса за свою сестру. Такие эмоции, как жалость или сомнение, были для него роскошью, которую он не мог себе позволить. Они делали тебя уязвимым. А уязвимость в его мире была смертным приговором.

Вот почему он привез эту девушку, Пак Джиа. Она была символом слабости её отца. И он поставил себе мысленный эксперимент: сможет ли он контролировать эту слабость? Сможет ли он превратить её в инструмент? Или ему в итоге придется её сломать, доказав самому себе, что никакая чистота не может существовать в его мире, не заплатив за это страшную цену?

Она не сломалась.

Этот факт раздражал и одновременно притягивал. Я видел страх в её глазах — чистый, животный страх, который я видел у многих до нее. Но за ним стояло что-то еще. Упрямство. Или просто глупость.

После того вечера на мероприятии я ожидал, что она окончательно сломается, осознав всю глубину своей зависимости. Вместо этого я заметил в её взгляде новую оценку. Она наблюдала. Изучала меня, как я изучал её.

Это было... непривычно. Мои предыдущие «спутницы» либо трепетали передо мной, либо пытались соблазнить, чтобы получить хоть каплю власти. Они были предсказуемы. Пак Джиа — нет. Она была как дикое животное, загнанное в угол, но ещё не решившее, кусаться или искать путь к отступлению.

Мистер Ким доложил, что она почти не выходит из своей комнаты, когда меня нет дома. Не пытается рыться в моих вещах. Не истерит. Она тиха, как мышь. Но я-то знал, что за этой тишиной скрывается буря. Я видел её сжатые кулаки, когда думала, что я не смотрю. Видел немой вызов в её глазах, когда я приказывал ей что-то сделать.

Сегодня утром я застал её в гостиной. Она стояла у панорамного окна, но смотрела не на город, а на свое отражение в стекле. В своем простом домашнем платье, без макияжа, она казалась ещё более юной и хрупкой. И ещё более чужой в этом холодном пространстве, которое я создал.

— Тебе скучно? — спросил я, подходя.

Она вздрогнула, но быстро взяла себя в руки.

— Что мне положено делать, чтобы не скучать? — её голос был ровным, но в нем слышалась зазубренная кромка. — У меня нет доступа к моим краскам. Книг здесь, кроме декоративных, тоже нет. Развлекаться созерцанием вашего богатства?

«Вашего». Она всё ещё отказывалась признать, что это теперь и её мир тоже.

— Ты хочешь рисовать?

— Я хочу вернуться в свою жизнь, — парировала она, поворачиваясь ко мне. И в её глазах горел тот самый огонь, который я хотел либо погасить, либо... разжечь.

Я шагнул ближе, нарушая её личное пространство. Она отступила на шаг, её спина уперлась в холодное стекло. Бежать было некуда.

— Твоя жизнь закончилась в ту ночь, Джиа. Прими это. Чем быстрее ты примешь новые правила, тем менее болезненным будет твое существование.

— Существование — это не жизнь, — прошептала она.

Её слова, такие простые и такие правдивые, отозвались во мне странным эхом. Я жил существованием долгие годы. Власть, деньги, страх — это был каркас, на котором держалась моя жизнь, но не её суть. И эта девушка, эта нищая художница, осмелилась указать мне на это.

Гнев, быстрый и горячий, поднялся во мне. Я схватил её за подбородок, заставив поднять взгляд.

— Не читай мне лекции о жизни. Ты понятия не имеешь, что это такое. Твоя жизнь была розовым сопливым сном. Я привел тебя в реальный мир. И в этом мире ты либо подчиняешься, либо умираешь.

Я ожидал слез. Страха. Но она просто смотрела на меня, и её глаза, такие большие и тёмные, казалось, видели прямо сквозь меня, сквозь все мои защиты, прямо в ту пустоту, что я носил внутри.

— Вы боитесь, — тихо сказала она. — Боитесь, что я могу быть права.

Я отшатнулся, как от ожога. Выпустил её подбородок. Гнев сменился ледяным интересом. Она переступила черту. И осталась жива. Более того, она заставила меня отступить.

— Сегодня ко мне приедет портной, — сказал я, поворачиваясь к ней спиной, чтобы скрыть свои мысли. — Тебе нужен новый гардероб. Тот, что соответствует твоему... положению.

Я ушел, оставив её у окна. Но её слова «Вы боитесь» звенели у меня в голове, как навязчивый мотив. Она была ошибкой. Опасной ошибкой. И я еще не решил, стоит ли её исправлять.

Джиа.

Он ушел, оставив в воздухе витать напряжение. Я прикоснулась к своему подбородку, где всё ещё чувствовалось жжение от его пальцев. Но на этот раз страх отступил, уступив место странному, горькому торжеству. Я задела его за живое. Я увидела в его глазах не просто гнев, а что-то еще... признание? Нет, не то. Скорее, осознание, что я — не просто безмолвная кукла.

Он боялся. Не меня, конечно. А того, что я олицетворяла. Ту самую «жизнь», о которой я сказала. Ту самую слабость, которую он так ненавидел.

После его ухода в пентхаусе появилась оживленность. Пришел мистер Ким с какими-то бумагами. Потом приехала женщина-портной с двумя помощницами. Они обмеряли меня с таким безразличным профессионализмом, словно я была вешалкой. Говорили о тканях, фасонах, о том, что «Ли Феликс предпочитает сдержанные тона и дорогие материалы».

Я стояла на небольшой скамеечке, и меня оборачивали в шелк и кашемир, а я думала о его руке на моем подбородке. О том, как близко он был. И о том, что в тот момент, помимо страха, я почувствовала нечто иное... острую, болезненную близость с тем, кто был моим тюремщиком и врагом.

Это отвращало меня от самой себя. Как я могу чувствовать что-то, кроме ненависти? Возможно, мой разум, чтобы выжить, искал любую возможную связь, любую точку опоры в этом хаосе. А он... он был единственной постоянной величиной в моей новой реальности.

Вечером он вернулся. Я сидела в гостиной, пытаясь читать одну из тех немых книг с кофейного столика — монографию о современной архитектуре. Он вошел, снял пиджак и посмотрел на меня.

— Портной был? — спросил он, подходя к бару.

— Да.

— Хорошо.

Он налил себе виски и повернулся ко мне, облокотившись на стойку.

— Завтра мы едем в мой клуб. Там встреча. Ты будешь со мной.

Это была не просьба. Это был приказ. Но на этот раз в его голосе не было прежней ледяной отстраненности. Было что-то... оценивающее. Как будто он давал мне ещё один шанс проявить свою «ценность».

— Я поняла, — сказала я, закрывая книгу.

Он подошёл ближе, его взгляд скользнул по мне, по простому платью, по моим рукам, сжимавшим книгу.

—Ты сегодня была смелой, — произнес он тихо. — Это либо очень глупо, либо... интересно. Посмотрим, что из этого окажется правдой.

Он не стал ждать ответа, развернулся и ушел в свой кабинет.

Я осталась сидеть, чувствуя, как сердце бешено колотится в груди. Его слова были одновременно угрозой и вызовом. Он видел во мне не просто собственность. Он видел противника. Или, возможно, игру.

И я поняла, что мое выживание зависит не от покорности. А от того, смогу ли я оставаться для него «интересной». Смогу ли я поддерживать в нем этот странный, опасный интерес, не переходя ту грань, где он решит, что игра зашла слишком далеко.

Это была тонкая, как лезвие бритвы, грань. И я должна была научиться ходить по ней. Потому что падение в любую сторону означало гибель.