Клетка.
Это сон, — упрямо твердила я себе, прижавшись лбом к холодному стеклу машины. Сейчас я проснусь в своей комнате, услышу, как отец возится на кухне, и пойму, что всё это просто кошмар. Но огни ночного Сеула плыли за окном, безжалостные и реальные. А рядом, в полуметре от меня, сидел человек, который только что убил моего отца.
Холод от стекла проникал внутрь, замораживая душу. Я украдкой взглянула на него. Его профиль в полумраке был идеален и безжизнен, как у статуи. Он не выглядел убийцей. Он выглядел как бог, сошедший с небес, чтобы вершить суд. И его приговором стала я.
Машина бесшумно скользнула в подземный паркинг одного из небоскребов в самом фешенебельном районе города.
Лифт, отделанный полированным металлом и темным камнем, уносил нас наверх. Я чувствовала, как с каждым этажем моё сердце замирает всё больше. Это было похоже на восхождение на эшафот.
Когда двери лифта разъехались, у меня перехватило дыхание.
Боже мой...
Это был не просто дом. Это был целый дворец. Сквозь панорамные окна от пола до потолка открывался вид на весь Сеул, сияющий и безразличный. Пространство было огромным, пустым и стерильным. Все оттенки серого, чёрного и холодного белого. Ничего лишнего. Ничего уютного. Ничего, что говорило бы о том, что здесь живет человек.
— Сними обувь, — его голос прозвучал у меня за спиной, заставив вздрогнуть.
Я покорно наклонилась, чтобы стащить свои потрепанные кеды. Мой взгляд упал на носок с дырой на большом пальце. Горячий стыд залил мне щеки. На этом глянцевом, темном полу моя бедность кричала так громко, что было больно слушать.
Он прошел мимо, сбросил пиджак на диван — один тот, наверное, стоил годовой аренды нашего дома — и направился к бару. Звук, с которым он налил себе виски, был громким в оглушающей тишине.
Он не предлагает мне воды. Я даже не заслуживаю стакана воды.
— Это твой дом теперь, — произнес он, делая глоток. Его голос был ровным, лишенным всяких интонаций. — Точнее, место, где ты будешь жить. Твоя комната — вон там. Ты не будешь выходить без моего разрешения. Ты не будешь прикасаться к моим вещам. Ты не будешь задавать лишних вопросов. Понятно?
Каждое слово било по мне, как молоток, вбивая гвозди в крышку гроба. Я была больше не Пак Джиа, студентка, художница. Я была... ничем. Приложением к долгу.
— Зачем? — мой собственный голос прозвучал хрипло и чуждо. — Зачем вы привезли меня сюда? Вы могли... вы могли убить меня там.
Он медленно повернулся. Его тёмные, бездонные глаза скользнули по мне, и мне почудилось, что он видит не меня, а некую.. проблему?
— Смерть твоего отца закрыла его финансовый долг. Но остался долг чести. Он унизил меня, взяв деньги и не вернув их. Он показал слабость. В моём мире за слабость платят. Но просто смерть — это слишком легко. Ты — его слабость. И теперь ты моя. Ты — моя собственность. А я не привык бездумно уничтожать то, что мне принадлежит. Пока у этого есть хоть какая-то ценность.
Ценность. Что он имел в виду? Моё тело? Мою жизнь? Или что-то еще, чего я сама не понимала?
— Какая... какая у меня может быть ценность? — прошептала я, чувствуя, как подкашиваются ноги.
Уголки его губ дрогнули. Это не была улыбка. Это больше походило на оскал.
— Это тебе предстоит выяснить. А мне — оценить.
Он отпил ещё глоток и поставил бокал. Звук был финальным, как удар судьи.
— Завтра с тобой поговорит мой человек. Он объяснит правила. А сейчас... — его взгляд снова пробежался по мне, и мне захотелось спрятаться, исчезнуть, — иди помойся. В твоей комнате есть душ.
Он развернулся и ушел, скрывшись за матовой стеклянной дверью, оставив меня одну в центре этого сияющего ледяного ада.
Я побрела в указанном направлении, мои босые ноги едва чувствовали холод пола. Комната, которую он назвал «моей», была такой же безличной, как и всё остальное. Большая кровать, пустой шкаф, ни одной личной вещи. Это была красивая, стильная тюремная камера.
Я заперлась в ванной. Смешно. Как будто эта щеколда может защитить меня от него. Но сам ритуал дал мне призрачное ощущение контроля. И только тогда, когда я включила воду, и её шум заглушил все остальные звуки, я разрешила себе заплакать. Я плакала по папе. По нашему дому. По запаху его готовки. По своим краскам. По всему, что было моей жизнью и что теперь оказалось навсегда потеряно.
Я залезла под почти кипящую воду, пытаясь сжечь эту ночь на своей коже. Стереть с себя его взгляд, запах крови, ощущение полной беспомощности. Но оно въелось глубже, чем грязь.
Когда я вышла, на кровати лежала аккуратно сложенная одежда. Простые серые штаны и белая футболка. Никакого намека на женственность. Униформа для заключенной. Для собственности.
Я легла на огромную кровать. Она утопала подо мной, но сон не шел. Я смотрела в потолок, слушала гул абсолютной тишины и понимала: Пак Джиа, студентка, художница, дочь Пак Дохёна, больше не существует.
Осталась только я. Долг. Собственность Ли Феликса.
И самое страшное было в том, что мне самой предстояло узнать, какую «ценность» я в себе таю. И от этой мысли по моей спине побежал леденящий холод, от которого не мог согреть даже самый горячий душ.