Vendido

Феликс держит в одной руке чашку с кофе, а второй достает сачком листья из бассейна. За пределы ранчо пока без Гильермо он не выходит, но, когда мужчина не в особняке, проводит время большей частью на воздухе. Голова все время гудит от мыслей, и даже во сне Феликс не находит покоя, потому что почти каждую ночь ему снится прошлая жизнь. Он все время думает о родителях, о том, как бы сложилась его жизнь, если бы не было их предательства, если бы он никогда не встретил Гильермо или, встретив, не полюбил бы. Последнее пугает его больше всего, потому что потерявший всех Феликс и представлять не хочет, что было бы с ним, если бы у него не было Гильермо. Хотя он лжет самому себе, потому что сегодня Феликс точно знает, что не было бы Гильермо, не было бы и его. Буквально. Феликса бы не стало не просто в ванной этого особняка, а еще восемь лет назад. Гильермо его спас тогда и спас совсем недавно. Он закрыл его собой от семьи, от города, от чужих грязных взглядов и жестокости и даже от самого Феликса. В то же время Феликс прекрасно понимает, что делать человека своим смыслом — неправильно. Это не то, какой должна быть зрелая любовь или чему он бы стал учить других. Жизнь человека не должна зависеть от наличия или отсутствия в ней конкретных отношений. Феликс это знает, он не романтизирует свою зависимость и не считает правильным жить так, будто без одного имени Гильермо разрушится вся его вселенная. Но в его случае это факт. Иногда любовь — это не просто составляющая жизни, а весь ее фундамент. Наварро — его личная граница между жизнью и смертью, ведь, не было бы его, Феликс просто бы не пережил эти годы. Он бы не сформировался, не вырос, не научился быть тем, кто не шарахается от всего вокруг и не боится собственной тени. Его истонченная последними новостями психика рухнула бы еще лет восемь назад, и на тех руинах взросло бы другое безумие. То, которое пугает куда больше, чем его всепоглощающая любовь к Гильермо. Поэтому Феликс может спорить и с окружающими, и даже с собой о правильности или неправильности их отношений, но он не сможет отменить факт того, что иногда один человек становится для другого не просто смыслом, а возможностью вообще иметь какой-либо смысл. Феликс оборачивается на шум со двора и, увидев роллс-ройс, опускает сачок на землю и с улыбкой смотрит на идущего к нему Гильермо.

— Господин сенатор, вы сегодня снова покоряли Картахену? — подставляет ему губы для поцелуя Феликс и ставит чашку на столик у бассейна.

— В холдинге был. Белла, зачем ты пачкаешься? — хмурится Гильермо.

— Мне скучно было, и окунуться хотел, — прислоняется лбом к его груди Феликс и замечает въехавший во двор минивэн.

— Это что? — Феликс не может скрыть восторга при виде огромных корзин с белоснежными камелиями, которые достают из фургона.

— Раз свадьбу я тебе подарить не могу, то пусть церемония хотя бы будет красивой, — говорит Наварро. — Весь зал украсят цветами, а завтра уже сделают финальную коррекцию к вечеру.

— Гильермо, я не знал, что ты романтик, — цокает языком явно довольный происходящим Феликс.

— Это не про романтику, а про то, насколько тебе дорог человек, — обнимает его за талию мужчина. — Я хочу, чтобы все вокруг тебя было красиво, Белла. Ты завтракал?

— Да, — кивает парень.

— Заканчивай тогда заниматься уборкой, отвезу тебя обедать.

— Я только поел.

— Составишь мне компанию, все равно в дом нельзя, пусть работают, — не слушает его Гильермо.

Они обедают в маленьком итальянском ресторане на улице, куда практически никогда не суются туристы. Феликс, несмотря на поздний завтрак, ест вкусную пасту, много болтает и улыбается, а Наварро слушает звук его смеха, запоминает его, снова понимает, что жить в мире, где нет этой улыбки, не хочет.

После ресторана Гильермо предлагает отвезти Феликса обратно на ранчо или хотя бы высадить в центре, пока у него назначены встречи, но парень отказывается и остается в машине. Феликс не хочет ни прогулок, ни магазинов, ни даже тишину ранчо, ставшего ему домом. Ему достаточно сидеть в этом автомобиле, пахнущем парфюмом любимого, и ждать его, потому что его место только рядом с Наварро, а значит, это пассажирское сиденье тоже его дом.

Феликс листает соцсети в телефоне, через окно наблюдает за прохожими и каждый раз улыбается, стоит увидеть идущую к машине знакомую фигуру. Феликс жалуется Гильермо, что тот всегда с шофером, даже шутит, может, потому что он не умеет водить. Наварро на это только усмехается, но через пару кварталов останавливает машину, коротко говорит шоферу, что тот свободен, и сам пересаживается за руль. Феликс сразу же перелезает на сидение рядом с ним. Они едут без конечной цели, просто катаются, позволяя вечерней Картахене вести их за собой, а теплому ветру врываться в окна Роллса. Феликс почти не смотрит на дорогу, потому что весь его мир сейчас сосредоточен на сильных руках Наварро, спокойно лежащих на руле. Пальцы Гильермо лениво скользят по коже руля, запястье едва заметно поворачивается на поворотах, и каждое его движение красивое, даже гипнотическое. Феликс любит в своем мужчине все, и прямо сейчас, любуясь его идеальным профилем, он не сдерживается, подается вперед и легонько касается губами его щеки.

— Это за что? — усмехается не ожидавший внезапного проявления нежности Гильермо.

— За то, что люблю тебя, — хмыкает Феликс и отворачивается к окну. Город в эти часы кажется интимным, принадлежащим только им двоим, и оба не хотят, чтобы этот вечер заканчивался. Когда они проезжают мимо любимой закусочной Феликса, парень говорит, что не отказался бы от мороженого, и Наварро сразу сворачивает к окошку заказов.

Феликс выбирает себе мороженое со вкусом печенья Орео и настаивает, чтобы отказавшийся от десерта для себя Гильермо его попробовал. Наварро не спорит, пробует предложенное ему угощение и отмечает, что вкусно, но очень сладко. Феликс улыбается и говорит, что для него — это не просто последний вечер, когда они не мужья, а еще и один из лучших за последние месяцы, и Наварро горд собой. Когда они подъезжают к воротам ранчо, Феликс уже дремлет на плече мужчины, а тот, обнимая его свободной рукой, периодически целует в пахнущие кокосом платиновые волосы.

***

— Доброе утро или добрый день.

Феликс с трудом поднимает тяжелые веки и смотрит на остановившегося у кровати и сушащего свои волосы полотенцем Гильермо. Второе полотенце обернуто вокруг бедер мужчины. Наварро с утра был в холдинге, выпил кофе со знакомым судьей, вернулся на ранчо, а его прекрасный принц все еще спит.

— Я думал, люди в преддверии свадьбы переживают, а ты восхищаешь, уже час дня, а ты все еще сладко спишь, — нагнувшись, целует его в губы Гильермо, но Феликс сразу же обвивает руками его шею и заставляет лечь на себя.

— Ночью мы не спали, вот я и отсыпаюсь, — шепчет парень, а сам сдирает полотенце с чужих бедер.

— А как же брачная ночь? — усмехается Наварро, при этом разводит его колени, покрывает поцелуями горло. — Ты всю ночь мне выговаривал, что надо бы воздержаться до свадьбы.

— Последний секс в качестве не мужей, я настаиваю, иначе не выползу из кровати, — поворачивается на живот Феликс и выгибается, подкрепляя свои слова действиями.

— Если я когда-нибудь откажусь от секса с тобой, то у меня во втором ящичке стола в кабинете есть заряженный пистолет, разрешаю взять его и пристрелить меня, — теперь целует его по линии позвоночника мужчина и спускается к ягодицам.

Спустя еще пару минут комнату наполняют рваные стоны Феликса и тяжелое дыхание Гильермо. Простыня под парнем трещит, губы горят, количество полос от ногтей на спине Наварро увеличивается, но никто не насыщается. Никакой нежности, только торопливые движения, глубокие толчки, жадные поцелуи. Они занимаются любовью так, словно шли к этому годами, размазывают свою похоть друг по другу, обновляют метки, которые не меркнут на них с самой первой ночи и могут конкурировать с любыми подписями на бумагах.

Феликс, который с трудом поднялся с кровати и пошел в душ, теперь стоит перед выглаженным для сегодняшнего вечера нарядом и на ходу придумывает, какие к нему подобрать украшения. Ящички его ювелирного шкафа переполнены драгоценностями, которые ему дарил Наварро, и надо выбрать что-то, что подчеркнет этот особенный день. В итоге Феликс решает, что одного кольца, которое он получил вместе с предложением, будет достаточно.

— Будем с тобой инь и ян, — рассматривает белую блузку и брюки Феликс. — Я пиджак не надену.

— Надевай что хочешь, Белла, ты все равно смутишь камелии своей красотой, — не в силах подняться с постели мужчина, из которого буквально выжали все соки.

— Ладно, чтобы не замараться, переоденусь прямо к церемонии. Пока просто полежи со мной, домогаться не буду, — взбирается на постель парень.

— Дай мне пару минут, и домогаться буду я.

— Сомневаюсь, ты уже без сил, мой олд мэн. Говорили же, не связывайся с тем, кто сильно старше, — специально подначивает его Феликс и давится воздухом от неожиданности, когда Гильермо, подняв его одной рукой, ловко усаживает на себя.

***

Джи стоит, прислонившись плечом к нагретому солнцем столбу, и смотрит на открытую площадку, на которой прямо сейчас тренируются бойцы картеля. Они разминаются, отрабатывают удары и сцепляются в коротких спаррингах. Джи наблюдает за ними и поражается тому, насколько точны их движения, в каждом из которых чувствуется профессионализм.

— Они тренируются, как настоящий отряд, — говорит он Венсану, не отрывая взгляда от площадки. — Недаром мы звали вас неубиваемыми. У твоих бойцов всегда максимальная подготовка.

— Они и есть настоящие солдаты, — отвечает ему развалившийся на ступеньках рядом и жующий травинку Венсан. — Многие из них прошли войну, а остальные пришли ради хлеба. Уровень жизни в Картахене оставляет желать лучшего. Ты сам это знаешь не хуже меня. Никто их не тащит сюда силой, они приходят ради своих семей.

— Осознанно становятся преступниками, — кривит губы Джи.

— Голод, Хомячок, голод — страшная сила, — щурится из-за солнца Венсан. — Он толкает людей на немыслимые поступки.

— И это, по-твоему, оправдание? — пристально смотрит на него парень.

— Нет, ведь есть и те, кто просто любит убивать, — спокойно отвечает Венсан. — У меня таких целый отряд. Но большинство здесь ради куска хлеба. Видишь Рикардо? — он поднимает руку, указывает на самого крупного из бойцов. — У него пять сестер, их нужно выдавать замуж, собирать приданое, а денег нет. Вот он и здесь. А вон Хосе, — указывает Венсан на бородатого коренастого мужчину справа. — Его мать и младший брат стали инвалидами после аварии. Он мыл машины на автомойке, но с этими деньгами лечение не оплатить, и он нашел меня. Здесь он за месяц получает больше, чем там за полгода.

— Ты построил из отчаяния армию, — с грустью в голосе говорит Джи, потому что, как бы ему ни хотелось этого, он понимает, что порой граница между законом и преступлением проходит не там, где написано в кодексах, а там, где у человека заканчивается выбор.

— Я просто дал им место, где их отчаяние чего-то стоит, — криво улыбается Венсан.

— Ужасный ты человек, Венсан, — опускается на ступеньки рядом с ним парень.

— Ты думаешь, это оскорбление? — клацает зубами мужчина, пытаясь укусить его в щеку, но Джи отодвигается. — Оно было бы им, если бы я хотел казаться хорошим, но мне похуй, Хомячок, я путевку в рай не ищу.

— Я тоже ужасный человек, иначе я бы не сидел здесь рядом с тобой, — задумывается Джи. — Так что не буду лицемером.

— Звучит как смирение, и не очень приятно его слышать, — хмурится Венсан и поднимается на ноги.

— Оно таким и останется, — слабо улыбается Джи. — Я выбрал тебя, я мужчина, и я это признаю, но это не значит, что меня не грызет то, кем ты являешься.

— Тараканы в голове Хомячка, уходите, марш отсюда! — нагнувшись, цепляет пальцем цепочку с пулей на его шее Венсан и за нее притягивает его к себе для поцелуя. — Бинни приедет к вечеру, он с парнями должен поработать, прошу, не убейте друг друга, пока меня не будет.

— Постараемся, — улыбается ему в поцелуй Джи. — Ты уже уходишь? — не скрывает разочарования в голосе. Джи не знает, чем ему заниматься здесь в отсутствии Лино, который пока не разрешает возвращаться в город, и поэтому не хочет оставаться один.

— Еще пару часиков я здесь, не дуй щеки, а то сожру. Пока я тебе подарок принесу, — не дав Джи открыть рот, скрывается в домике мужчина, а когда возвращается, держит в руках плоский черный кейс.

— Я давно хотел тебе кое-что дать, — говорит Венсан и открывает замок на кейсе. Он поднимает крышку, а Джи, увидев пистолет Staccato, наклоняется ближе и с восторгом его рассматривает.

— Возьми, он твой, — говорит ему Венсан, и парень сразу же тянется к оружию. Пальцы обхватывают рукоять, и Джи сразу понимает, что размер идеален, словно пистолет сделан именно для его ладони.

— Я видел, как ты держишь оружие, у тебя узкая ладонь и длинные пальцы, — усмехается Венсан. — Стандартная рукоять была бы слишком объемной, поэтому ее заменили. Накладки тоньше, баланс смещен, так тебе будет легче контролировать отдачу. И спуск я попросил сделать мягче.

Венсан говорит об этом так буднично и просто, будто речь идет не о сложной кастомной работе, а о выборе его очередной черной футболки.

— Оружие должно продолжать руку, — отмечает Лино. — Оно будет оберегать самое ценное, что у меня есть, а значит, не имеет права на ошибку.

Джи, который как завороженный слушает его, медленно проводит большим пальцем по затвору и замечает гравировку.

«Mio».

— Мой? — поднимает на него глаза парень. — Что за собственничество?

— Это значит, что ты неприкасаемый, и, что бы ни произошло, первым обязаны спасать тебя, — улыбается Венсан. — Считай, ты официально круче главы картеля, Хомячок. Пойдем, постреляем по мишеням, опробуешь свой подарок.

— Ты же знаешь, что я отлично стреляю, — Джи, которого тронули до глубины души его слова, двигается за ним к месту, где практикуются в стрельбе бойцы.

— Знаю, но я тоже неплох, — отмечает Венсан, пока они сворачивают с основной тропинки к небольшой поляне. Впереди у небольшого холма стоят мишени, представляющие собой несколько фанерных щитов, изрешеченных попаданиями, и подвешенные на проволоке жестяные банки. Тут же рядом стоит старый деревянный стол с патронами и ящик, полный стреляных гильз.

— Практично здесь все устроено, — осматривается Джи.

— Красота для тех, кто стреляет плохо, — усмехается Венсан. — Стреляем на спор, если, конечно, не боишься проиграть.

— Проигрываю я редко, — скалится Джи. — Серьезно, я был лучшим в академии.

— Кто попадает в цель три раза подряд, тот загадывает желание, — говорит Венсан. — Если я выиграю, то хочу, чтобы ты со мной станцевал.

— Я думал, трахнешь, — смеется Джи.

— Трахну, это само собой подразумевается, — цокает языком Лино.

— Я не танцую, не буду, — ворчит Джи.

— Значит, стреляй лучше, — хмыкает Венсан. — Чего ты хочешь, если выиграешь?

— Чтобы ты громко перед своими бойцами, а главное, перед братом признал, что я лучше тебя в рукопашном бою, — объявляет Джи. — Мне надоело, что он думает, что я твой трофей.

— Это же не так, — хмурится Лино. — Ну ладно.

Они занимают позиции, первым стреляет Джи и сразу же попадает в мишень. Вторая пуля попадает почти в центр, а третья срывает банку с проволоки.

— Я же сказал, я лучше, — опускает оружие Джи и чуть усмехается.

— Рано радуешься, — спокойно отвечает Венсан и целится. Он не торопится, не суетится, всем своим видом доказывает известную Джи правду, что он очень много раз держал оружие в руках.

Первый выстрел прямо в цель. Венсан демонстративно делает шаг назад и, почти не целясь, стреляет по дальней металлической пластине, в которую Джи даже не целился. Снова попадание прямо в центр.

— Выпендриваешься, — ворчит Джи.

Венсан ничего не говорит и стреляет по жестяной банке, валяющейся в пыли, которую сбил Джи. Пуля подбрасывает банку в воздух, Лино снова стреляет, не дает ей коснуться земли.

— Попадание по движущейся цели, вот теперь я выпендриваюсь, — подмигивает ему Венсан и опускает пистолет.

— Ладно, это было красиво, — вздыхает Джи.

— Условие помнишь? — берет его за руку Венсан и ведет обратно к домику.

— Это же было несерьезно, пожалуйста, я не буду танцевать, — ноет Джи, следуя за ним на задний дворик к пруду. — Давай лучше займемся сексом. Стрельба меня распалила.

— Нет уж, ты будешь танцевать, — подойдя к бару, включает колонку Венсан и выбирает песню BAILE INoLVIDABLE от Bad Bunny.

Потом он возвращается к насупившемуся парню и протягивает ему руку. Джи смотрит на его ладонь секунду, потом тяжело вздыхает и кладет в нее свою.

— Просто слушай музыку, отдавайся ей, как своему самому горячему любовнику, то есть мне, — подмигивает ему Венсан и, положив вторую ладонь на его спину, легонько направляет.

Джи по-прежнему напряжен, не может расслабиться. Он ведь действительно не танцует, не любит это дело и уж точно не знает, как ему двигаться под музыку и при этом не быть посмешищем. В отличие от Венсана, который двигается так естественно, будто его тело сливается с музыкой. Его движения точные и уверенные, плечи расслаблены, корпус ловит ритм без малейшего усилия.

— Какой стыд, — прикрывает веки Джи, пока Венсан кружит его по двору.

— Хватит ворчать, повторяй, — смеется Венсан. — У тебя красивое спортивное тело, дай ему почувствовать ритм, ну же, — резко впечатывает его в себя мужчина, а потом, положив ладони на его бедра, сам их двигает.

Джи пытается успевать за ним, но получается слишком неуклюже. Он спотыкается о собственные конечности, тихо ругается сквозь зубы, а когда поднимает глаза, натыкается на теплый взгляд, будто бы Венсану нравится даже его неуклюжесть.

— Расслабься, — шепчет Венсан ему в ухо и, резко развернув его спиной к себе, просит следовать за его движениями. Движения Джи все еще далеки от идеала, но он перестает думать о том, как выглядит со стороны, и просто двигается.

Венсан кружит его по двору, периодически ворует поцелуи, а Джи не замечает, когда напряжение окончательно спадает, и искренне от всего сердца улыбается. Лучи солнца пробиваются сквозь ветви, заставляют блестеть глаза, смотрящие прямо в душу, и Джи кажется, что сейчас, в эти минуты, мира вокруг них не существует. Есть только он и Венсан, который, войдя в его жизнь, поставил ее с ног на голову и привил любовь к тому, что казалось Джи недопустимым для него. И речь, конечно, не о танцах.

Джи по-настоящему хорошо, как это и бывает только в присутствии этого нахального и чрезмерно самоуверенного мужчины. Джи даже не помнит, когда в последний раз позволял себе просто жить в моменте. Как же все-таки красиво Венсан танцует. Джи не будет больше возмущаться, а попросит и его научить.

— Где ты так научился танцевать? — выдыхает Джи.

— Жизнь научила, ведь нужно уметь не только бороться, Хомячок, надо уметь отдыхать душой, — прислоняется лбом к его лбу Венсан. Джи времени не теряет, сразу же обнимает его, и, пусть музыка разрывает колонку, они так и замирают посередине двора, вжавшись друг в друга, и не хотят двигаться.

— Если бы этот момент можно было остановить, то я выбрал бы остаться здесь в твоих объятиях. Навсегда, — шепчет Джи, утыкаясь лицом в его потную футболку.

— Я тоже, — зарывается пальцами в его кудри Венсан.

***

— Не ожидала увидеть тебя так рано, — удивленно смотрит на вошедшего в дом Кастильо Кассандра. Она сидит прямо на полу, поджав под себя одну ногу и вытянув другую, и сосредоточенно сдирает с початков широкие кукурузные листья. Пальцы у нее липкие, волосы выбились из пучка и падают на лицо, а спина уже ноет. Рядом с женщиной стоит большая миска с водой, куда она складывает листья.

— Какого черта ты делаешь? — идет к ней Кастильо и, нагнувшись, берет один лист, вертит в руках.

— Листья готовлю для тамале, — зевает женщина.

— Их же можно купить готовыми в любом магазине, — с недоумением говорит Кастильо. — И зачем тебе кукурузные листья, если мы делаем тамале из банановых? Тебе что, заняться нечем? Скажи, и я привезу хоть грузовик этих листьев.

— Покупные слишком сухие и без запаха, — смеется Кассандра. — И моя бабушка делала всегда из кукурузных листьев, поэтому я не хочу делать из банановых. Когда она готовила, весь дом пах кукурузой и специями. Такие тамале не купишь, и я хочу, чтобы у моих детей, как и у меня, остались теплые воспоминания.

— Ты странная женщина, — опускается на пол рядом Кастильо.

— Это комплимент? — выгибает бровь Кассандра.

— Пока не решил, — Кастильо тоже берет початок и неловко пытается повторить ее движение. Лист в его руках рвется сразу же.

— Осторожнее, не тяни так, — журит его Кассандра.

— Я вообще-то ножи метаю с закрытыми глазами, — ворчит мужчина. — Кукурузе меня не победить.

Кассандра прыскает, заражает своим смехом, и Кастильо поддается. Он наблюдает за ней и думает, что в этой женщине есть что-то невероятно притягательное именно в такие, казалось бы, простые моменты. Хотя, Кассандра и есть синоним слова простота, притом именно этим она берет. Она не пытается казаться, и в итоге Кастильо, каждый раз переступая порог этого дома, тоже становится самим собой — не наркобароном, привыкшим всегда получать свое, а просто мужчиной, который любит домашнюю еду, спортивные передачи и женщину, которая пытается выплюнуть попавший ей в рот волосок. Простая жизнь, которую не купишь ни за какие богатства.

— Ты все почистишь? — кивает он на пока нетронутую гору кукурузы.

— Ага, — кивает Кассандра.

— Ладно, показывай как правильно, есть хочу, — вздохнув, закатывает рукава мужчина.

Копошащиеся до этого перед телевизором дети тоже подходят к ним, предлагая помочь, но Кассандра просит не трогать кукурузу.

— За город надо, не смогу ночью заехать, — нагнувшись, коротко целует Кассандру в губы Кастильо. — Поэтому поем здесь.

— А завтра придешь? — подходит к нему Ксандр. — Завтра мы на рыбалку поедем же?

— Конечно, приду, — усмехается Кастильо и ерошит мальчугану волосы. — Я уже тебе удочку купил.

— Пока лучше отправь его уроки делать, а то меня совсем не слушается, — жалуется Кассандра. — А эту козочку свои игрушки убрать.

— Вы маму не слушаетесь? — хмурится Кастильо, и дети сразу же уносятся прочь из гостиной.

— Зачем ты вечно ищешь себе работу? — Кастильо пока почистил всего лишь парочку листьев и уже устал.

— Затем, что мне скучно не работать, — бурчит Кассандра. — Я не знаю, чем мне заниматься, я всю жизнь домой приходила, чтобы поспать.

— Займись выбором нового дома, я же просил, тебе и детям там жить, поэтому сама выбирай, — недоумевает мужчина.

— Я не хочу выбирать без тебя, — тихо говорит женщина.

— Хорошо, занимайся тогда шоппингом, буря сойдет, вместе к агенту поедем, — уже мягко говорит Кастильо. — А пока иди сюда, простушка, — тянет ее на колени мужчина и, уткнувшись носом в ее плечо, притихает.

— Тебя что-то тревожит? — осторожно спрашивает Кассандра.

— Нет, напротив, мне так хорошо и спокойно, я бы остался в этом моменте навечно, — выдыхает он.

— Еще скажи, что влюбился, — хмыкает Кассандра, вытирая руки о мокрую салфетку.

— Не дождешься, но я больше никого не хочу, — честно говорит Кастильо. — Хочу с тобой и мелкими жить, есть твою невкусную похлебку, которую ты называешь «супом силы».

— Завтра ее сварю к твоему приходу, — обещает Кассандра.

— Завтра так далеко, — вздыхает Кастильо.

— Зато сегодня я здесь, и через пару часиков у тебя будет тамале, — тепло улыбается ему Кассандра, а потом, обхватив пахнущими травой ладонями его лицо, целует.

***

— Надо же, крутую пушку он тебе подарил, — кривит губы вышедший из автомобиля Кастильо и смотрит на торчащее из-за пояса Джи оружие. Джи знает, что здесь безопасно, но от профессиональных привычек быстро не избавиться, вот и носит подарок любимого при себе.

— Я думал, шлюхам бриллианты дарят, видать, плохо отсасываешь, — цокает языком Кастильо, доставая из автомобиля спортивную сумку.

— Я обещал ему, что не буду с тобой драться, — спокойно отвечает Джи.

— Я и не собираюсь, я тебя одной левой размажу, — хмыкает Кастильо и, подозвав бойцов, требует собраться для указаний.

— Чем помочь? — несмело спрашивает его Джи.

— Ничем, — отрезает Кастильо. — Сиди тихо, как хороший мальчик, и жди своего папочку.

— Мне делать нехуй и скучно, могу быть полезным, — игнорирует его выпады Джи, который правда с ума от безделья сходит.

— Приберись тут, выпить нам вынеси...

— Слышь ты, — сорвавшись вперед, впечатывает его в дверцу автомобиля Джи. — Я был среди тех, кто тебя в последний раз посадил. Твой грандиозный план свалить безнаказанно провалился в том числе из-за меня. Не прекратишь языком молоть, я его тебе отрежу.

— Ой, как страшно, — скалится Кастильо, демонстративно разведя руки. — Но захват крепкий, уважаю. Сколько тягаешь?

— Иди ты, — отпускает его Джи и двигается к ступенькам.

— Жопа упругая, — присвистывает Кастильо, оценивающе разглядывая его со спины. — Понимаю, почему отец запал. Ладно, не кипятись, у меня проверка поставок через полчаса. Можешь приходить к сараю, послушаешь, умного наберешься.

— Почему вы разные? — резко разворачивается к нему Джи. — Потому что ты избалованный донельзя? Потому что всегда он тащил все на себе?

— Я тоже работал, — мгновенно мрачнеет Кастильо.

— Но тащил он, — ухмыляется попавший по больному Джи.

— Да, тащил, — сплевывает Кастильо. — Именно поэтому я за него и убью, и умру, а ты доверия не вызываешь. Причинишь моему брату боль — я тебе колумбийский галстук сделаю.

— Не придется, — без сомнений говорит Джи. — Он мне дорог ровно так же.

***

Весь день Феликс чувствовал себя отлично, а предстоящая церемония вызывала лишь легкое волнение, но сейчас, стоя на вершине лестницы, он с трудом делает глубокий вдох и только потом ставит ногу на первую ступеньку. Феликс не передумал, более того, он всем своим естеством ждал этого момента, но не может совладать с бушующими в нем эмоциями и боится, что скатится кубарем вниз.

Гостиная их с Гильермо особняка изменилась до неузнаваемости. Воздух наполнен ароматом цветов, а лестница, как и вся комната, украшена белыми камелиями. Цветы стоят в высоких напольных композициях, на каминной полке, вдоль стен, на самом столе, у которого должна состояться церемония. Феликс спускается по лестнице медленно, старается навечно запомнить этот момент и, только увидев Гильермо, расслабляется. Одно присутствие этого мужчины в зоне видимости словно гарантирует Феликсу, что все будет хорошо, его никто не обидит, и он со всем справится. Феликс в своем выборе и так не сомневался, но сейчас все больше убеждается, что именно тех, кто эти чувства и вызывает, надо выбирать спутниками жизни. Гильермо себе не изменяет, он одет в черный, идеально сидящий на нем костюм, его волосы зачесаны назад, и хотя по, как и всегда, спокойному лицу ничего не прочитать, глаза выдают то, как сильно он рад идущему к нему парню. По ту сторону стола стоит женщина средних лет с папкой в руках и в брючном костюме, судя по всему, она и есть нотариус, который оформит их брак. Кристофер с угрюмым видом стоит у камина, а прямо рядом с Гильермо, справа от него, стоит незнакомый Феликсу мужчина в черной футболке и кожанке. Стоит Феликсу миновать последнюю ступеньку, как Гильермо идет к нему и, взяв его за руку, подносит ее к своим губам.

— Ты правда ангел, Белла, — делает не комплимент, а констатирует факт Гильермо.

— Мне кажется, я сейчас задохнусь от волнения, — крепче сжимает его руку Феликс.

— Мы будем семьей, а значит, надо только радоваться, — с нежностью смотрит на него Гильермо. — У нас с тобой наконец-то будет своя семья.

— Настоящая семья, — кивает Феликс. — Кто это? — смотрит он на пристально разглядывающего его, к слову, красивого незнакомца, но тот сам идет к ним и, протянув руку, поздравляет.

— Это мой близкий друг Венсан, тот, о ком я тебе говорил, — мягко говорит Гильермо. — Это мой Белла.

— Не думал, что доживу до этого дня, — широко улыбается Венсан, но Феликс отмечает про себя, что даже красивая улыбка не рассеивает тьму в его глазах. Хищники ведь тоже порой выглядят красиво, и Феликс не сомневается, что так близко к Наварро может быть только тот, кто опасен ровно настолько же.

— Венсан и Кристофер будут свидетелями, — рассказывает Наварро, ведя парня к столу. — Без этого брак не будет легитимным.

Они останавливаются напротив женщины, и, пока Гильермо с ней переговаривается, Феликс вспоминает, что когда-то был убежден, что этот день не наступит. Хотя в их стране однополые браки разрешены, он никогда не забывал, кто именно его избранник. Пусть Феликс особо в политике не разбирается, он понимает, что брак сенатора с другим мужчиной не добавит ему баллы в глазах старшего поколения. Но вот они здесь, держатся за руки, слушают нотариуса, и совсем скоро Феликс будет носить фамилию любимого, потому что Гильермо Наварро всегда выполняет обещания, данные своему мальчику.

Церемония начинается, нотариус открывает папку, уточняет личности и проверяет документы.

— Господа, прошу внимания, — наконец-то обращается к ним женщина. — Прежде чем зарегистрировать брак, я обязана убедиться, что ваше решение является добровольным и осознанным.

Гильермо и Феликс сразу же это подтверждают. Кристофер плохо скрывает, что нервничает, а Феликс, пусть и знает, что ни в чем не виноват и за чужие чувства ответственности не несет, все равно за него переживает. Он периодически бросает на него взгляд, в который вкладывает все тепло, которое когда-то получил от этого мужчины и сохранил в себе, но натыкается на ледяную стену. Феликс потом обязательно сделает втык Гильермо, что он не выбрал свидетелем кого-то другого, заставил Кристофера проходить через пытку. Феликс не знает, что Наварро пошел на этот шаг не из-за желания поиздеваться над чувствами Кристофера, хотя он это дело любит, а потому что никого ближе больше у него и нет, а еще он старается держать сошедшего с истинного пути помощника в поле зрения.

— Подтверждаете ли вы, что вступаете в гражданский брак по собственной воле, без принуждения, полностью осознавая юридические последствия данного союза? — спрашивает нотариус.

Снова согласие.

— Согласны ли вы заключить гражданский брак друг с другом?

— Согласен, — первым говорит Гильермо.

— Согласен, — переплетает с ним пальцы Феликс.

— Прошу свидетелей подойти и оставить подписи, — протягивает ручку сперва Венсану женщина. Тот, не раздумывая, ставит свою подпись и передает ручку второму свидетелю. Кристофер медлит пару секунд, Феликс начинает нервничать и выдыхает, увидев, что он все же подписал бумагу.

— В соответствии с действующим законодательством Республики Колумбия, на основании вашего взаимного добровольного согласия, я объявляю ваш брак зарегистрированным. Прошу вас поставить подписи, — теперь протягивает папку женихам нотариус.

Гильермо, слегка нагнувшись, оставляет свою подпись, следом это же без промедления делает Феликс.

— Брак зарегистрирован, — произносит нотариус и закрывает папку, а Феликс вздрагивает из-за хлопка шампанского, которое открыл Венсан.

Кристофер провожает нотариуса к автомобилю во дворе, а Венсан тем временем разливает всем шампанское.

— Теперь ты мой муж, Белла, — обхватив ладонями лицо парня, долго и сладко целует Феликса Гильермо.

— Отныне и навеки, — шепчет ему в губы парень.

— Сопливо, но вы заслужили свое счастье, — чокается с ними бокалами Венсан и протягивает второй вернувшемуся Кристоферу.

— Что делаешь? — наблюдает за открывающим камеру на телефоне Феликсом Наварро.

— Хочу с тобой селфи сделать на память, — подняв телефон, выбирает ракурс Феликс. — Наше с тобой фото со свадьбы, — встав на цыпочки, тянется губами к его щеке парень и нажимает на экран.

— Белла, мне жаль, у тебя даже фотографа не было, — целует его в макушку Гильермо. — Обещаю, я все исправлю. У тебя будет свадьба, которую ты заслуживаешь.

— Мне надо уходить, это был риск, но я очень рад за тебя, — притянув Наварро к себе, крепко обнимает его Венсан. — Я много раз злился на тебя, все еще порой раздражаешь, но даже во времена нашей с тобой холодной войны ты был моей семьей, Гильермо. Будь уже счастлив и, может, перестанешь терроризировать всех вокруг.

— Я ценю это, Венсан. Я ценю тебя, — хлопает его по спине Гильермо, не торопится отпускать, напротив, крепче прижимает к себе. — Спасибо, что остался рядом, несмотря ни на что, не воспринял всерьез ни одно наше с тобой «в последний раз».

Наблюдающий за ними Феликс поражен нежности Гильермо, которую он впервые так открыто показывает кому-либо, кроме него. Гильермо так и обнимает мужчину, словно через свои объятия говорит ему все, что озвучить не может, и, кажется, Венсан его и без слов понимает. Феликс рад за любимого, ведь видно, что Венсан и правда ему очень близок, и приятно знать, что у его теперь уже мужа есть родной человек.

Гильермо отвлекается на телефон, и Феликс успевает заметить имя «Рамон» на экране. Наварро читает сообщение и сразу же мрачнеет.

— Венсан, уходи срочно, и не через двор, — Гильермо старается звучать спокойно, но все присутствующие видят, как меняется его лицо.

— Понял, — кивает Лино и сразу же идет к двери, ведущей вниз на парковку.

— Венсан, — окликает его Наварро, и тот замирает с рукой на ручке двери. — Код оранжевый.

— Ого, — со свистом вылетает из легких мужчины, и теперь Феликс тоже переживает, потому что у Венсана такое же обеспокоенное лицо, как и у его мужа. — Уходи и ты тогда!

— Я сенатор, я даже дальше леса не проеду, — усмехается Наварро. — Я лучше все разговорами решу, официально, по закону. Я не собираюсь всю жизнь провести в бегах, тем более, нет ничего, чего бы я не решил. Береги себя, Венсан. Ты мне нужен.

Если бы Венсан не знал Наварро, он бы решил, что нужен он ему из-за общего бизнеса, как надзиратель над их общим дитя. Но Венсан знает этого человека так же хорошо, как самого себя, и знает, что нужен ему как воздух, потому что во всем этом мире нет больше никого, кого Наварро мог бы без сомнений назвать своим человеком.

— Ты точно справишься? — делает шаг к нему Лино, который никак не может заставить себя покинуть Гильермо.

— Уходи, Венсан, не рискуй собой! — грубо отрезает Наварро. Дверь за Лино захлопывается, и Гильермо поворачивается к Кристоферу.

— Покиньте ранчо через тоннель, сразу везешь Феликса к моему самолету и вывозишь в Мексику...

— Гильермо, — перебивает его не понимающий, что именно происходит, Феликс, но предчувствие подсказывает ему, что что-то ужасное.

— К моему самолету, Кристофер, — игнорирует парня Наварро, впившись острым взглядом в напуганного и растерянного мужчину. — Только к нему. Ты понял? Вывези его из страны, и я прощу тебя.

Феликс как болванчик смотрит то на мужа, то на Кристофера и чувствует, как паника подступает к горлу.

В дом влетает один из телохранителей Наварро, рация которого гудит передачами, и, получив разрешение, говорит:

— К нам колонна движется, уже въехали на ранчо через южные ворота, где-то полчаса, и будут у дверей.

— Тараном, значит, — чешет подбородок Наварро, зная, что, не предупредив его, никто бы гостей не пропустил, а значит, разрешения они не просили. — Не вмешивайтесь, — обращается он к своему охраннику. — Скажи парням, чтобы не нарывались, они этого и хотят, чтобы достать оружие, пусть заходят, я их приму.

Мужчина, кивнув, выходит прочь, а Кристофер, челюсть которого заметно дрожит, делает шаг к Наварро.

— Кто едет? — срывается на крик Феликс, который уже не может находиться в неведении.

— Послушай меня, времени мало, — тянет его на себя Гильермо. — Тебе нельзя быть со мной рядом, ты уже мой муж, поэтому ты уедешь с Кристофером, а потом я тебя заберу. Хорошо?

— Нет, нет, нет, — качает головой Феликс, глаза которого бегают по лицу любимого.

— Да, Белла, да, мой мальчик, ты сделаешь то, что я говорю, потому что я не позволю тебе пройти через суд, — гладит его скулы мужчина.

— Они тебя арестуют, — слезы брызгают из глаз наконец-то начавшего понимать, что происходит, парня. — Они едут за тобой!

— Да, но я разберусь, сложно просто арестовать сенатора, — улыбается ему Гильермо, покрывает поцелуями веснушки. — Но это займет время, раз они так нагло ворвались на мою территорию, им есть, что предъявить, а ты пока поживешь в моем доме в Мехико.

Гильермо говорит спокойно, будто эта чертова колонна не за ним, а за окнами их любовного гнездышка не сгущается тьма. Он заверяет Феликса, что все решит, разберется, вернется за ним, говорит ровно, убаюкивает голосом, но парень не может заставить себя поверить в эту безмятежность. Пусть Гильермо не выдает себя интонацией или жестами, не перекладывает на Феликса свой страх, его глаза не лгут. Феликс только в них и всматривается, и хотя там нет и намека на панику, потому что паниковать Гильермо не умеет, парень различает в их глубине сомнение, которое тоже до этого момента не было присуще его любимому. Гильермо может сто раз повторить, что все будет хорошо, опасность их не коснется, но Феликс уже видит больше, чем другие, потому что его любовь делает его зрение беспощадно точным.

Страх парализует конечности парня, он утыкается лбом в его грудь, изо всех сил комкает ворот его рубашки, не хочет отпускать. Гильермо обхватывает пальцами его запястья, насильно отдирает от себя, и тогда, когда он делает шаг назад, Феликс видит в его глазах еще и сожаление, которое ломает похуже страха, уже управляющего всеми его мыслями.

— Нет, Гильермо, прошу тебя, не прогоняй меня, — глотает слезы Феликс. — Я только что поклялся быть с тобой до гроба. Я сам поставил подпись! Не поступай так со мной. Не обещай мне вернуться, если сам в этом не уверен!

— Это бессмысленная жертва, Белла, — и снова его лицо словно выточено из камня, а слова бьют похлеще пощечин. — Я сказал, что разберусь, а ты в эту грязь не окунешься. Времени мало, поэтому уходите, — отворачивается к настенному бару мужчина, прячет от Феликса лицо, которое из последних сил контролирует.

— Гильермо, пожалуйста, — врезаются в спину, как ножи с отравленными наконечниками, слова любимого, и Гильермо кажется, бутылки перед глазами смазываются.

— Я люблю тебя, мой мальчик, — оборачивается к нему мужчина. — Вернуться к тебе — мое единственное желание.

— Только вернись, — спотыкается о собственные конечности Феликс, пока Кристофер буквально волочит его к двери, за которой скрылся недавно Венсан. — Я буду ждать тебя, Гильермо. Я всегда буду ждать только тебя!

Дверь за ними закрывается, и Гильермо кажется, он все еще слышит голос Феликса, повторяющий его имя, хотя это галлюцинации, потому что сквозь эту дверь не пройдет и звук. Он снова достает телефон, делает подряд несколько звонков и кивает вошедшему телохранителю, который замирает у двери. Переговорив, с кем хотелось, Наварро раскупоривает графин с коньяком и наливает себе выпить.

Он разминает шею, берет в руки стакан и думает. Дельгадо написал «операция не наша». Янтарная жидкость на дне стакана колышется, но Гильермо не торопится подносить его к губам, ждет, когда уже в нем включится то, что другие называют интуицией, а на самом деле — это безупречная работа его ума. Мысли выстраиваются в строгую, математическую последовательность, перед глазами мелькают последние сообщения, связи. Если колонна не колумбийских властей, значит, здесь задействованы силы, которым не нужно соблюдать местные протоколы. Наварро зарывается пальцами в волосы, оттягивает их, пытается уже добраться до мысли, которая крутится в голове, но все еще не читается. Любое обвинение Наварро опровергнет, с этой убежденностью он здесь и остался, потому что он очень осторожен, нет никаких доказательств его «преступной» деятельности, он просто не мог совершить такую ошибку. Даже если его захочет слить самый близкий человек, то доказывать его участие в махинациях ему будет нечем, именно поэтому Наварро все еще способен сохранять спокойствие, но что же тогда его гложет? Что не дает ему выдохнуть и встретить незваных гостей? Правильно поставленные вопросы всегда приводят к правильным ответам, и он свои уже задал.

Почему они пришли сегодня? Почему сейчас?

Потому что в его доме Венсан Лино — самый разыскиваемый преступник на этом континенте. Если информация о присутствии в доме сенатора главного преступника страны утекла, значит, тем, кто сюда едет, не нужно с ним о чем-либо разговаривать. Это доказывает то, что местные власти не уведомлены, Рамон слил ему информацию, которую добыл по своим каналам, периметр официально не перекрыт, ордера никто предъявлять не будет. Наварро прекрасно знает, как работают американские спецслужбы, как и знает то, что наличие в его доме «врага государства» дает им карт-бланш почти на любые действия, и уже не важно, что дом этот принадлежит неприкосновенному сенатору. Даже то, что Слоан уже не застанет Венсана на месте, не имеет больше значения. Тот, кто слил ему про местонахождение главы картеля Доминион, слил и про сейф в особняке, чтобы получить доступ к которому, Слоану в обычные дни придется пройти тяжелую и длительную процедуру, которая все равно закончится так, как хочет Наварро. Учитывая, что по информации, поступающей Наварро с личных каналов, на самого Слоана готовится дело, он пойдет напролом. Если он не вытащит отсюда Венсана в наручниках — это смерть его карьеры. Если он убьет Наварро — путь к сейфу будет открыт и уже посмертно тот станет преступником, а Слоан героем.

— Ублюдки, — цедит сквозь зубы Гильермо и залпом освобождает стакан, наливает второй. — Ублюдки, — повторяет про себя и, услышав шум моторов со двора, поворачивается к охране. Его телохранитель напряжен, он ждет приказа, тоже слышит шум со двора и не знает, какие действия предпринять дальше.

— Это ликвидация, — обращается к нему Гильермо и поглядывает на дверь, за которую вышло его сердце. Надо тянуть до последнего, дать Феликсу отойти на достаточное расстояние, иначе, спасая себя, Наварро убьет их обоих. Побег приведет к раскрытию тайного хода и погоне, в которой пострадает Феликс, поэтому Наварро выбирает остаться, убедиться, что те, кто пришел по их души, будут на расстоянии руки. Вся его жизнь посвящена тому, чтобы оберегать Феликса, он с этого пути даже под риском смерти не сойдет. Все должно закончиться с ним. Наварро снова достает телефон и, сделав последний звонок, опускается на корточки перед баром. Он открывает нижнюю дверцу, набирает код на встроенном ящичке внутри и, забрав из него черную коробочку, оставляет ее в кресле позади.

За дверью слышны шаги, скрежет металла, видимо, обложились по полной. Наварро медленно ставит стакан на стол и едва заметно кивает своему телохранителю. Тот сразу поднимает оружие, дверь отлетает в сторону, и вместо слов Наварро слышит автоматную очередь и чувствует чужую кровь, брызнувшую на его лицо. Никаких «Сенатор Наварро, вы обвиняетесь...», только лепестки еще недавно белоснежных, а теперь с вкраплением красного пионов, разлетающиеся, как перья ангела, по гостиной.

Наварро снова не ошибся.

Следующая пуля цепляет его самого, проходит сквозь плоть, разрывая мышцы, и, кажется, застревает в костях. Прежде чем привалиться плечом к двери, которая не стала его спасением, Наварро даже через каску видит черные, уставившиеся на него с триумфом глаза своего врага.

— Я впервые ошибся, агент Слоан, это закончится не со мной, а с нами, — сквозь боль улыбается ему Гильермо.

***

— Я должен быть там! Выпусти меня! — продолжает вопить и молотить по плечам Кристофера сидящий с ним в машине рядом Феликс. Кристофер буквально за шкирку волок его по ступенькам вниз на парковку, запихнул в автомобиль, а потом открыл те самые ворота, код к которым Феликс не знает. Они выехали через них в узкий и темный тоннель и ехали минут десять, пока не оказались на поляне позади ранчо. Сейчас они на всех скоростях несутся к лесу, а Феликс продолжает кричать и рваться обратно к стремительно уменьшающемуся в размерах перед глазами особняку. Он не смотрит на дорогу, он так и впился взглядом в особняк позади и, когда не бьет Кристофера, плачет, набирает в легкие побольше воздуха и снова срывается на крики. Кристофер невозмутимо крутит руль, не реагирует на чужие кулаки и продолжает повторять, что так надо.

— Я должен вернуться, я должен быть с ним, — впивается ногтями в свое лицо Феликс, словно если он сдерет с себя кожу, то страх за любимого отступит.

— И сесть с ним? — орет на него теряющий терпение Кристофер. — Хватит уже истерить!

Автомобиль стремительно уходит все дальше от особняка, а лес впереди уже поднимается стеной, за которую Феликс отчаянно не хочет, ведь так он перестанет видеть свой дом. Единственное родное гнездышко, что у него есть. Он сидит вполоборота, навалившись на спинку сиденья, и, не отрывая взгляда от заднего стекла, смотрит на белый, величественный особняк, его крепость, способную устоять перед чем угодно.

Пальцы парня судорожно сжимают кожу сиденья, дыхание сбивается, он всем нутром сопротивляется происходящему, а отчаяние доставляет ему физическую боль.

— Разверни машину, — голос Феликса теперь звучит надломленно. — Кристофер, умоляю, разверни. Он там один, мы должны вернуться к нему.

Кристофер сильнее сжимает руль, не позволяет себе даже на мгновение обернуться, среагировать на мольбы рвущегося к любимому сердца. Кристофер убеждает себя, что делает все правильно, и, пусть Наварро в гостиной понял, что тут обошлось не без его участия, он все еще выполняет его приказ. Он увозит Феликса подальше от этой грязи, и в этом их желания с Наварро совпадают. Слоан четко сказал, что они арестуют Наварро, а Кристофер за это время вместе с Феликсом встретится с поджидающими их у заброшенной швейной фабрики агентами, и их обоих вывезут из страны с новыми документами. Кристофер к этому готовился, он знал заранее, что Гильермо первым делом захочет вывести из игры Феликса, и не прогадал. Правда, был риск, что самому Кристоферу придется остаться в особняке, но Слоан обещал, что в этом случае он сам его оттуда выведет. Но Наварро знал, что бороться за Феликса будет именно Кристофер, и выставил их из особняка вместе, чему мужчина очень даже рад. Только в вопросе конечного маршрута Феликса Кристофер сделает все по-своему, а не так, как сказал Наварро, и даст парню новую жизнь, в которой Мексика его не экстрадирует спустя пару дней обратно и его не будут таскать по судам. Феликс, как и он сам, получит американский паспорт и возможность начать все с нуля, без прошлого, в котором они были связаны с этим чудовищем и его грехами.

— Мне приказано увезти тебя как можно дальше, — пытается утихомирить снова тянущегося к дверце парня Кристофер. — Клянусь, если ты все же выскочишь на этой скорости, ты или сдохнешь, или переломаешь себе конечности! Хватит вести себя как идиот! — кричит на него мужчина, но Феликс его не слышит.

Он продолжает смотреть назад так пристально, словно одним взглядом способен удержать особняк на месте, не позволить своему миру раствориться за горизонтом. Это все же происходит, но совсем не так, как ожидал Феликс. Он на миг слепнет из-за яркой вспышки и, снова подняв веки, видит, что все, что он считал своим миром, разрывается на куски прямо перед его глазами. Чудовищный, всепоглощающий, не похожий ни на что звук оглушает их обоих. Кажется, даже воздух вокруг них содрогается. Автомобиль слегка заносит от взрывной волны, Феликс больно бьется плечом о стойку и, снова зацепившись о спинку кресла, не веря, смотрит на вспыхнувшее над землей второе солнце.

— Нет, блять, нет! — ошарашенно смотрит в зеркало заднего вида Кристофер.

Он инстинктивно сбрасывает скорость и не может отвести взгляд от разлетающегося на куски особняка, который словно разорвали изнутри. Пламя поднимается до небес, и через мгновение вся крыша, провалившись, исчезает в клубящемся огне.

Феликс не дышит, не двигается, просто смотрит, отказывается принять увиденное, потому что, если бы это было правдой, его сердце бы уже не билось. Если бы это было правдой, оно ровно так же разорвалось бы на куски. Нет, это не правда, не его реальность, это сон, вынырнув из которого, Феликс спустится на свою свадьбу. Но, если это сон, почему плечо болит, почему пахнет гарью, а по щеке вниз без остановки стекают тихие и обжигающие кожу слезы.

— Там же... он же... — выдыхает Феликс, чувствуя, как слова дерут горло как стекло.

Его сознание цепляется за абсурдную, отчаянную мысль, что такие люди, как Наварро, не могут погибнуть в огне, исчезнуть, не попрощавшись, оставить его одного. Это невозможно. Феликс никогда не был один. Наварро был с ним всегда. Он не просто человек — он сосредоточие ума, силы и воли. Он не мог его оставить, потому что обещал. Наварро всегда выполняет обещания. Но особняк продолжает рушиться у него на глазах, и в небо тяжелыми клубами поднимается черный дым, закрывает горизонт.

— Гильермо, — сперва одними губами шепчет парень, — Гильермо, — чужим неузнаваемым голосом. — Там Гильермо, — цепляется в плечо набирающего скорость Кристофера Феликс и начинает его трясти. — Вернись туда! Вернись к нему! Он остался один. Он там один! — кричит, захлебывается от слез и отчаяния и, не получив реакции, резко дергает руль на себя. Машину заносит, Кристофер с трудом выравнивает руль, отталкивает его к дверце, но парень снова срывается к нему. Феликс бьет его хаотично, по лицу, по рукам, вонзается зубами в чужое плечо, снова дергает руль и все повторяет имя, которое выжгло его сердце.

— Прекрати, ты убьешь нас! — пытается свободной рукой удержать его за горло Кристофер, но пропитанный болью от потери парень словно под адреналином. Он вновь срывается к нему, молотит, кричит так громко, что кажется, вернувшиеся после взрыва птицы теперь из-за его голоса разлетаются. Феликса рвет от боли, эпицентр которой у него в груди, он пытается ударить Кристофера, но тот резко вскидывает локоть, бьет парня прямо по лицу, и Феликс, потеряв сознание от боли, заваливается на спину между двумя сиденьями.

Когда Феликс открывает глаза, он все так же лежит, запрокинув голову, высохшая на губах кровь из носа стягивает кожу, и голова раскалывается от боли. Он смотрит на стеклянный люк перед глазами и сначала не понимает, что именно он видит. В воздухе кружат светло-серые хлопья, почти невесомые, и на мгновение кажется, что в Картахене, которая никогда не видела снега, он наконец-то пошел. Пепел скользит по прозрачной поверхности, задерживается на ней, оставляет полупрозрачные грязноватые следы, и понемногу автомобиль покрывается серой вуалью. Феликс, если и в этот раз не умрет от разрыва сердца, будет всю жизнь носить черную. Он надеется, что все же умрет.

А пока он смотрит на кружение пепла над головой и думает о том, что перед ним не просто пепел сгоревшего дома. Это все, что осталось от стен, которые хранили их с Гильермо смех, от комнат, где звучал голос Наварро, где он топил его в своей любви и страсти, от будущего, которое казалось таким прочным, что, даже если бы весь мир разрушился, его разрушение Феликс и представить себе не мог. Серые хлопья продолжают падать, и в их плавном танце есть что-то невыносимо символичное, будто небо решило показать Феликсу наглядно, как на самом деле выглядят умирающие надежды. Они оседают медленно, красиво, превращаясь в пыль, которая липнет к стеклам и стирает очертания прежнего мира, оставив прошлое, которое будет жить в одном человеке. Они с Гильермо смертные, но их любовь нет. Гильермо обещал, что никогда его не оставит. Он обещания ни разу не нарушал, а значит, Феликс будет верить ему, а не своим глазам.

Спустя еще час, который выпотрошенный произошедшим Феликс провел тихо, вжавшись в сиденье автомобиля, Кристофер наконец выключает мотор. Феликс поднимает голову, пытаясь сквозь наступившую темноту разглядеть, куда они приехали, и видит седан и два черных минивэна.

— Это не аэропорт, — хрипло говорит парень, которому и язык не подчиняется. — Он сказал, вези меня к аэропорту. Он будет искать меня в Мексике!

Кристофер пару секунд, нахмурившись, смотрит на него, а потом, выйдя наружу, обходит автомобиль и открывает дверь с его стороны.

— Выходи, — протягивает ему руку мужчина. Кристофер совсем не ожидал подобного расклада, и, пусть его не особо трогает смерть Наварро, он переживает за Феликса, который рано или поздно выйдет из стадии отрицания и будет погребен под болью от потери.

— Выйди уже, надо уезжать отсюда! — теряет терпение мужчина, а Феликс, проигнорировав его руку, сползает с сиденья на землю. Колени подгибаются, Кристофер ловит его, чтобы парень не упал, а тот, сразу же оттолкнув его, прислоняется к машине. К ним идут трое мужчин в черных костюмах, которые разговаривают на английском, и один из них зовет Кристофера в сторону и передает ему папку. Тем временем двое других, схватив Феликса под локтями, тащат его в сторону минивэна.

— Куда вы его ведете? — забыв о собеседнике, срывается к Феликсу Кристофер. — Он поедет со мной.

— Он поедет с нами, а ты можешь уходить, все нужные тебе документы в папке, — преграждает ему путь один из мужчин.

— Ничего подобного, он едет со мной, — толкает его в грудь Кристофер и хватает Феликса за руку.

— Кто это? Что в папке? — отшатывается назад Феликс. Мысль бьется о черепную коробку изнутри, и, как только она приобретает форму, внутренности Феликса холодеют.

— Ты! — ошарашенно смотрит на него парень. — Ты предал его! Ты предал того, кто тебя помиловал, ублюдок! — срывается на него с кулаками Феликс и смачно плюет прямо в лицо.

— Феликс, все будет хорошо, ты справишься, обещаю, — пытается успокоить его Кристофер, утирает плевок с лица, но парень в руки не дается.

— Я не умер тогда, потому что он спас меня, из-за него я все еще здесь, но теперь его нет у меня, — осекается Феликс, озвучив слова, которые выворачивают его душу наизнанку. — Его нет у меня, — поднимает на Кристофера стеклянные глаза. — Из-за тебя! Из-за тебя, мразь! — он снова бросается на него, но его, схватив поперек, волокут к минивэну.

Кристофер срывается за ним, но Феликс видит, как его два раза подряд бьют прикладом автомата по лицу, и тот падает на асфальт. Внезапно относительную тишину разрывает скрежет шин по асфальту, за которым следует автоматная очередь. Удерживающие Феликса агенты сразу достают оружие, а парень, упав на асфальт, прижимает ладони к ушам. Он так и лежит на холодной земле, смотрит на падающих один за другим агентов, а потом на красные лужи, расплывающиеся под ними. Прямо перед ним бойня, его и самого скорее всего убьют, но Феликс не испытывает паники или страха. Он словно все еще сидит на заднем сиденье автомобиля, увеличивающего расстояние между ним и любимым, и наблюдает за тем, как разлетается на осколки весь его мир. Феликса не оставляют наедине с его агонизирующим разумом, он чувствует невесомость, кто-то явно взял его на руки, куда-то несет, но ему это неинтересно. Он смотрит на выбитый под веками пепел, оставшийся от их любви, и все повторяет «я хочу быть с тобой». В нос бьет запах кожи, и только так Феликс понимает, что лежит на заднем сиденье автомобиля. Дверца захлопывается, и до него доносится незнакомый женский голос спереди:

— Меня зовут Летиция, с тобой все будет хорошо.

«Хорошо больше никогда не будет», — скатываются с глаз парня слезы, которые своей жгучестью будто оставляют шрамы на его лице. Феликс достает телефон, набирает номер под именем «Любимый» и снова и снова слушает оператора, докладывающего, что абонент недоступен. Абонент недоступен, но воздух для Феликса доступен. Он проходит внутрь, обогащает кровь, и сердце вопреки всему бьется. Снова и снова, не останавливается. Феликс открывает фотографию, которую сделал пару часов назад, и, положив телефон рядом с лицом, повторяет «я хочу быть с тобой». После такой потери не выживают, а значит, Феликс будет с ним. Осталось немного подождать, и сердце, бьющееся вопреки всему, эту потерю не переживет, умолкнет.

Кристофер делает попытки подняться, но его снова бьют прикладом, теперь в лоб. Да и смысла подниматься уже нет. Наварро снова оказался прав, и, если бы Кристофер послушался его и отвез Феликса к самолету, они оба бы сейчас были в небе. Кристофер теперь уже будет под землей, потому что поверил ублюдку-агенту, который обещал Наварро арест, а Феликсу новую жизнь. В итоге Наварро убит, а Феликса чуть не запустили в бесконечный ад американского «правосудия», обычно остающегося за кулисами, где его запытали бы до смерти, чтобы дорваться до богатств «изумрудного и кокаинового короля» и переписать историю в свою пользу. Чуть — потому что Наварро о своем мальчике даже после смерти позаботился, чему доказательство автомобиль, который увез Феликса, а теперь еще и нависший над Кристофером с автоматом в руках Чапо.

— Привет от Наварро, — сплевывает ему под ноги Чапо и целится в лоб.

— Купол пал, и я ни о чем не жалею. Феликс свободен, — скалится Кристофер своему палачу.

Короткая автоматная очередь в последний раз нарушает здешнюю тишину, а в застывших навеки глазах Кристофера отражается сорвавшаяся с неба и устремившаяся вниз звезда. Они с Наварро двигались к одному и тому же, но разными дорогами, и в итоге оба не дошли.

***

— Все равно не понимаю, зачем нам валить, если угрозы нет, — пихает оружие в багажник продолжающий возмущаться Кастильо, пока Венсан руководит остальными сборами.

— Меняем место, предчувствие у меня плохое, поэтому грузите, не тяните время! — рычит старший и, проходя мимо помогающего его парням Джи, целует его в щеку. Венсан только что приехал со свадьбы и сразу поставил всех на уши приказом срочно собираться. Наварро назвал код, означающий «с нуля», что говорит о том, что Венсану надо убрать следы и залечь на дно до следующего приказа. Код «оранжевый» они с Гильермо придумали почти двадцать лет назад, через несколько дней после сожжения приюта. Венсан тогда говорил, что тот огонь ознаменовал начало не просто новой жизни для него, а новой личности, и Гильермо предложил держать в уме код, цвет которого напоминает пламя. «Когда-то, если нам нужно будет снова сжечь все мосты, «оранжевый» будет призывом к этому», — сказал Гильермо, и Венсана по-настоящему пугает то, что это первый раз, когда код реализуется. Значит, все правда плохо.

Лино не объясняет парням причину спешки, а спорить с ним никто и не рискует. Только Кастильо все еще продолжает ворчать. Лино подносит зазвеневший телефон к уху, и Джи замечает, как сильно мужчина мрачнеет.

— До марины дошли, наши катера обыскивают, — убирает телефон Лино. — Ты всех проверил? Кто крыса? Откуда федералы знают, что в этой марине наши лодочники? — идет к брату.

— Федералы? — хмурится Джи, доставая телефон. — Это точно не местная полиция?

— Всех проверил, от нас утечки не было, — оправдывается Кастильо. — Отец, я даже до Эрманос дошел, своих кротов там подергал, думал, может, у тех есть инфа, они что-то против готовят, но ничего нового.

— Засекли движение, к лесу колонна движется, — по рации передают Венсану, и кровь сразу же отливает от его лица.

— Сука, да сколько их, что за одновременная операция! — рычит мужчина и поворачивается к бойцам. — Бросайте все, валим.

— Лес окружен, — снова докладывают по рации.

— Сколько их?

— Много, босс, очень много, больше наших точно.

— Венсан, — подходит к нему держащий в руке телефон Джи, но тот его игнорирует.

— Я снова в тюрьму не сяду, хватит с меня! — орет Кастильо, обматывая вокруг себя ленту для патронов.

— Угомонись уже, будто я тебя не вытаскивал, вот, если я сяду, хуй кто вытащит! — кричит на брата Венсан.

— Венсан! — привлекает его внимание Джи. — Я с Руи связался...

— Зачем? — теперь кричит на него Лино. — Ты его через пару минут увидишь, когда наручники будет на тебя и меня надевать.

— Нет же, он говорит, это не наши. Говорит, в наркоотделе все тихо, а значит...

— А значит, никто нас арестовывать не будет, — выпаливает Венсан. — Смена планов, доставайте оружие, занимайте позиции, будем отбиваться.

— Наконец-то хоть разомнусь, — присвистывает Кастильо, примеряя к рукам автомат.

— Но их же больше, твои сказали...

— Мои профессионалы, возьмем навыками, — тепло улыбается Джи Лино, словно хочет еще что-то сказать, но передумывает. Смысла в словах на волоске от события, которое может изменить все — нет. Лучше выложиться по полной и сделать так, чтобы утро они встретили в объятиях друг друга.

— Проверьте периметр еще раз, — наговаривает в рацию Венсан. — Любая лазейка, нужно найти место прорваться.

— Мы в кольце, босс, буду следить дальше, — отвечает ему голос через минуту.

— Значит, точно будем биться, — цокает языком Венсан.

— Они не должны подойти к центру, где главный, занимайте позиции, снимайте их сразу же, — кричит на парней Кастильо и вместе с ними двигается вперед.

— Хомячок, ты сидишь в укрытии, — крепко обхватывает Джи за плечи Венсан, но тот легко скидывает его руки.

— Ты с ума сошел? — рычит на него парень.

— Ты же не будешь стрелять по своим коллегам? — мягко улыбается ему мужчина, и парень сразу же сдувается.

«Буду, если они захотят выстрелить в тебя», — думает Джи, но ему ничего не говорит.

— Кастильо будет держать оборону со своими, если ее прорвут, то наткнутся на меня и парней, а ты будешь сидеть в этом домике. Как только сделают коридор, постараемся вырваться из леса. Ты понял меня? — тянет его на себя Венсан, и парень нехотя кивает.

— Нихуя ты не понял, сделаешь все по-своему и убьешь меня своей смертью, — качает головой Лино.

— Я буду защищать тебя, — твердо говорит Джи.

— Это моя работа, — мрачнеет Венсан. — Если вылезешь в разгар мясорубки, я сам тебя подстрелю. Потом залатают. Это лучше, чем тебя убьют. Я все сказал.

Венсан отходит, наматывая на себя ленту с патронами, а Джи поднимается на крыльцо и, услышав первые выстрелы, замирает. Шелест листьев, до этого доносящийся из леса, теперь заменяют автоматные очереди, пули с визгом рвут воздух, врезаются в стены, в стволы деревьев, в людей. Джи вздрагивает, услышав свое имя из уст разъяренного Венсана, и, закрыв за собой дверь, садится на пол под окном. Нападающие заходят слишком быстро, видимо, оборону Кастильо прорвать им не составило труда, но все внимание Джи на одной спине, устроившейся за автомобилем впереди. Пока Джи видит Венсана — страх перед грядущим апокалипсисом можно контролировать. Нападающие в черной форме и шлемах без опознавательных знаков, и по тому, как они ведут бой, Джи убеждается, что это не местные отряды. Он так и сидит, вжавшись в стену, держит оружие наготове и продолжает следить за Венсаном. Люди Венсана отстреливаются, но «гостей» все больше, а надежды, что кто-то выйдет отсюда живым, в Джи все меньше. Запах пороха и дыма дерет глотку, уши закладывает постоянный грохот, и Джи видит, как один из бойцов картеля, с которым он еще утром стрелял по банкам, отлетает назад, пару секунд дергается на земле и притихает. Венсан снимает очередного в форме, кладет рядом автомат, перезаряжает пистолет и снова стреляет.

Это не первый захват на памяти Джи, но первый, когда он настолько сильно боится и не за свою жизнь. Бронированный автомобиль влетает в расставленные картелем перед домом машины и, сместив с места тяжелый металл, попадает под шквал пуль, которые со скрежетом отскакивают от него. Джи кажется, он в каком-то кошмаре, который никак не закончится, и лучше остаться в нем, впившись глазами в спину, за которой он столько месяцев прятался, чем открыть их не вместе с Венсаном. Еще один боец с крыши падает прямо на крыльцо перед Джи, несколько пуль превращают стекло перед ним в осколки, и он еле успевает прикрыть лицо. Убрав от лица ладони, Джи снова становится на колени, аккуратно выглядывает наружу и ищет глазами Венсана. Тот уже поменял укрытие, теперь он за перилами, в десяти метрах от стены, за которой сидит Джи. Он стреляет длинной очередью, гильзы сыплются на пол, звенят, подпрыгивают. Ответ приходит моментально, пули прошивают дерево в сантиметрах от его плеча, Джи вскрикивает от испуга и видит, как разлетаются вокруг щепки. Все, кто был вокруг Венсана, уже мертвы, Кастильо не видно, но Джи замечает движение слева и понимает, что к любимому двигаются двое солдат. Он долго не думает, выбивает остатки стекла пистолетом и двумя выстрелами снимает обоих.

Лино оборачивается через плечо, матерится, что он выдал свое место, и оказывается прав, потому что Джи еле успевает лечь на пол, как на него сыпется штукатурка и дерево из-за пущенных в его сторону пуль. Уже плевать, Джи знал, в кого стреляет, когда поднял автомат, как и знает, что, если не будет стрелять — потеряет любимого. Он, опираясь на локти, ползком двигается к двери и, таким же образом добравшись до Венсана, видит внизу стоящего за автомобилем Кастильо и выдыхает. Не важно, что Джи его не выносит, он не хотел бы, чтобы Венсан потерял брата.

— Вариантов нет, Хомячок, всем не выбраться, но я их буду сдерживать, а ты...

Венсан не успевает договорить, потому что Кастильо, отшатнувшись, заваливается на бок. Он продолжает отстреливаться, но Джи видит кровавое пятно, расползающееся по его спине.

— Блять! — орет Кастильо, вопреки ране, поднимая автомат. — Это все, на что вы способны, мрази? Давайте еще!

Он рычит дальше что-то нечленораздельное и, упираясь локтем в землю, целится. Автоматная очередь разрывает барабанные перепонки, разносится эхом по лесу, а Кастильо и не думает останавливаться.

— Я еще не закончил, суки! — игнорирует он крики брата и Джи, а пламя продолжает вырываться из ствола его автомата короткими вспышками. Ощущение, что этот безбашенный, общающийся со смертью на «ты» мужчина решил устроить фейерверки в честь собственного ухода. А уход состоится, потому что, как бы Кастильо ему ни противился, почва под ним чернеет из-за крови, а рука, держащая автомат, начинает дрожать. Но Кастильо не из тех, кто быстро сдается, поэтому он сжимает зубы, продолжает жать на спуск, словно пытается расстрелять саму смерть, обрубить ее когти, ползущие к нему. Из-за свинцового дождя, льющегося на них в ответ на яростную атаку брата, Венсан никак не может до него добраться, только матерится и просит его уже остановиться, подпустить к себе.

— Я сказал, это не все, — уже тише срывается с губ обессиленного Кастильо, а пальцы упрямо соскальзывают со спуска.

— Бинни! — кричит Венсан и наконец-то срывается вперед, а Джи поднимает лежащий на полу автомат.

— Тащи его, я прикрою, — говорит ему Джи, но Венсан, выслушав передачу по рации, просит и парня двигаться за ним.

— Сделали коридор, попробуем выбраться, — кивает он на изрешеченный автомобиль перед ними, и Джи, продолжая отстреливаться, ползет за ним.

— Всех уложили, отец, почти всех, — утирает тыльной стороной руки рот Бинни, прислонившись к колесу автомобиля. — Ублюдки моих лучших пацанов замочили.

— Я жду подмогу, а пока надо попробовать свалить, — осматривает его рану Венсан под свистом летающих над головой пуль. — Все будет хорошо, малыш. Я рядом, я тебя не оставлю.

— Я уйду так же громко, как и жил, отец. Я же устроил шоу? — открыто и совсем по-детски улыбается Кастильо, цепляется пальцами за локоть брата, ищет в его глазах одобрение.

— Да, малыш, ты устроил фейерверки, но ты не уйдешь. Я тебя не отпущу, — с трудом говорит Венсан, глотку которого дерут сухие рыдания. Он держит Бинни на руках и чувствует, как из него медленно вместе с кровью утекает жизнь, и не может с этим смириться. Венсан крепче прижимает его к себе, возможно, даже делает больно раненому брату, но только так он, словно силой объятий, сможет удержать его душу внутри тела, не позволить ей раствориться в этой пропахшей порохом тьме.

Бинни не может умереть, ведь Венсан заботился и приглядывал за ним еще со времен, когда ему самому нужна была забота. Приютские стены, которые Венсан превратил в пепел, в первую очередь, из-за брата, помнили, как он закрывал его от чужих обидных слов и ударов. Как он выбирал голод, а еду отдавал Бинни. Венсан делал все, чтобы Бинни не ложился спать с пустым животом, не взрослел слишком рано в этом жестоком мире, чтобы ничего не боялся. Венсан строил этот чертов картель как щит для своей семьи, которая прямо сейчас захлебывается от крови на его руках, и не справился. Значит, все эти годы и его усилия были недостаточны. Значит, он плохой старший брат, который не сумел сделать самого главного — закрыть его собой от одной-единственной пули.

Он прижимает Бинни к груди, качает его на руках, как еще давно на жесткой кровати в приюте, когда тот просыпался от кошмаров и Венсан шептал ему, что он рядом, что никто его не тронет. Венсан и сейчас шепчет ему то же самое, но кажется, он впервые не уверен, что говорит правду.

— Хомячок, взбирайся на сиденье, я буду прикрывать, заведи машину, — смаргивает слезы Венсан. — Хомячок!

Джи вздрагивает из-за громкого голоса любимого и с трудом отрывает взгляд от хлещущей из чужой спины крови.

— Он так от потери крови умрет, — тихо говорит он Венсану.

— Не умрет, — зло отрезает тот. — Никто не умрет! Заводи машину.

Венсан поднимает пистолет, смотрит сквозь выбитое окно автомобиля на двух солдат, пробирающихся в их сторону. Джи заползает на место шофера через пассажирское сиденье, не поднимаясь, заводит машину и пытается помочь Венсану втащить внутрь Кастильо. Лино одной рукой придерживает периодически отключающегося брата, второй продолжает стрелять по двигающимся к ним с щитами солдатам, но их все больше и больше.

— Мы не прорвемся, Венсан! — кричит ему Джи. — Надо сдаться. Если ты сдашься, они прекратят огонь. Все закончится!

Венсан даже не смотрит на него. Он перезаряжает оружие, щелкает затвором и, пытаясь удерживать брата между сиденьем и открытой дверцей, снова стреляет.

— Венсан, пожалуйста! — повторяет Джи, Кастильо вновь сползает на землю, а у перегнувшегося через сиденье парня, не хватает сил затащить его в салон.

— Мы не сдадимся, идиот, они нас добьют! Пойми ты уже, — рычит Венсан, попав в еще одного врага.

— Венсан, он... — Джи смотрит на Кастильо, голова которого запрокинута назад, в его застывшие глаза, и слова застревают в горле. Будто если он их озвучит, то назад дороги не будет, им придется признать правду, которая одного из них, скорее всего, убьет. В то же время, продолжая цепляться за брата, Венсан отсюда никогда не выберется, а его смерть уже убьет самого Джи.

— Венсан, он умер, — вместе со всхлипом вырывается из парня, и на мгновенье весь мир вокруг словно притихает, делает его голос, озвучивающий мучительную правду, оглушающим.

— Нет! — трясет головой Венсан, словно так вытряхнет из нее то, что уже услышал. — Нет, он жив. Бинни, ну же, поднимайся, — снова пытается затолкнуть его в салон, но тело мужчины тяжелым мешком сползает на землю.

— Снайпер! — заметив на плече Лино красное пятнышко, выкрикивает Джи и дергается вперед. Он следит за упавшим с крыши постройки рядом снайпером, оборачивается к Венсану, радуясь тому, что успел его подстрелить, и видит, как подрагивает спина согнувшегося над братом мужчины.

— Бинни, пожалуйста, ответь мне, — прижимает к груди голову младшего Венсан. — Мой малыш, ну же, скажи что-нибудь, — голос мужчины ломается, а его лицо искажают рыдания. Ладони Венсана, удерживающие брата, красные, а открытые глаза Кастильо, уставившиеся на небо, все так же неподвижны.

Джи поднимает автомат, стреляет вслепую, не целясь, главное, не дать им подойти, а Венсан к оружию и не тянется. Он так и держит Кастильо, прижимая к себе, и продолжает просить его подняться.

— Я не смог тебя защитить, малыш, я не смог, — шепчет он, убирая волосы с его лица, а Джи, обернувшись, теперь уже видит несущийся прямо на них автомобиль. Джи забывает о собственной безопасности, целится прямо в лобовое и выпускает подряд пять пуль. Машину слегка заносит, но она все равно врезается в автомобиль, в котором он, и прижимает его передом к бетонному выступу. Джи, испугавшись, что Лино задавило, перебирается через сиденье и, спрыгнув вниз, видит, что любимый так и сидит на земле, крепко обнимая тело брата. Венсан утирает локтем мокрое от слез лицо, бережно укладывает тело Кастильо на землю и, нагнувшись, с размалывающей кости нежностью касается губами его лба.

— Венсан, мне очень жаль, — подползает к нему Джи, который и не замечает, как из глаз вниз срываются слезы. Венсан, не моргая пару секунд, смотрит на него, будто пытается осознать, что он вообще говорит, а потом опускает глаза на Кастильо.

— Моего малыша убили, — еле слышно выговаривает мужчина, чей взгляд застыл на лице брата. — Его убили, Хомячок, — одна крупная слезинка рассекает его щеку на две части, и он, сделав глубокий вдох, проверят свое оружие.

— Машину уже не сдвинуть, а у меня три патрона, — всхлипывает Джи.

— У меня ноль, — криво улыбается Лино. — Магазин Бинни тоже пуст. Я вызвал подмогу, но не думаю, что мы продержимся, Хомячок, — тянет его на себя и касается губами его губ. — Не прощай меня. Не прощай, что я не смог, я не защитил вас...

— Замолчи, — шипит ему в губы парень, челюсть которого дрожит. — Замолчи, потому что я выбрал тебя. Я сам выбрал тебя, а значит, с тобой до конца, — покрывает хаотичными поцелуями его лицо, слышит очередной свист пролетевшей над головой пули.

— Люблю я тебя, Хомячок, — слабо улыбается Венсан, смотрит в глаза-бусинки, ради которых отдал бы свою жизнь, но и она его Хомячка уже не спасет. Он вспоминает ту ночь в клубе, перевернувшую его жизнь, свой первый страх, что Джи его не примет, и проснувшийся позже второй, который реализуется прямо сейчас — что он сломает ему жизнь. Нет, Венсан ее не просто сломал, он лишил этого парня, своей улыбкой подарившего ему счастье, жизни. Это не они убьют Джи Хименеса, а Венсан Лино, который убил его еще тогда, впервые оказавшись на пороге его квартиры. Убил своей любовью, которой оказалось недостаточно, чтобы Джи просто жил.

Они так и сидят на земле друг напротив друга, Джи смотрит на его лицо, запоминает любимые черты и только собирается озвучить ему то, что чувствует уже давно, как видит, как меняется выражение глаз любимого. Венсан смотрит куда-то за его спину, выхватывает его пистолет, а парень не успевает обернуться через плечо, как оказывается вжатым в землю мужчиной и глохнет от выстрелов, из-за которых вибрирует и закрывшее его собой тело. Следом доносятся еще выстрелы, еще и еще, но это все, что происходит вокруг и что уже не имеет значения для Джи, потому что его ладони, обнимающие чужую спину, мокрые и липкие.

Джи даже не сразу понимает, что он кричит. Хотя, возможно, этот звук, на мгновенье перекрывающий и стрельбу, не его крик вовсе, а вой души, часть которой только что безжалостно отсекли. Весь мир Джи сейчас ограничен тяжестью Венсана, его запахом, теплом кожи и дыханием, которое слишком тихое. Джи напрягает слух, вслушивается, про себя считает каждый вдох, только после которого разрешает дышать и себе. Он поднимает руку, смотрит на ладонь так, будто не понимает, кому принадлежит эта густая, затекающая под ногти, наполняющая его линии жизни кровь.

Вокруг продолжается стрельба, кто-то кричит, бегут люди, а земля под ними пахнет гарью и свежей кровью, но для Джи всего этого уже не существует — есть только человек, который всегда казался ему несокрушимым, опасным, бессмертным. Человек, чье сердце он слышал под своей щекой десятки ночей и без него уже никогда не уснет.

Он цепляется за Венсана отчаянно, до боли в пальцах прижимает его к себе, пачкаясь, задыхаясь, не замечая слез, которые орошают его лицо. Его любовь, о которой он не успел достаточно поговорить, погреться, насладиться, умирает вместе с эхом последних выстрелов.

— Нет, пожалуйста, нет, — выдыхает Джи, пытаясь выбраться из-под мужчины, но Венсан все сильнее вжимает его в землю, не дает пошевелиться, а руками обхватывает его голову, будто своими ладонями закроет его от пуль.

— Венсан, умоляю, — всхлипывает Джи, открывает и закрывает рот, но дышать все равно не получается. — У нас есть время. У нас много времени. Я тебя не потеряю, я без тебя не буду...

Он не знает, сколько пуль попало в Венсана, не может увидеть раны, хаотично вжимает ладони в спину, которая была стеной между ним и этим прогнившим миром. Нужно остановить кровь, нужно вытащить Венсана отсюда, нужно заставить его жить, потому что без него Джи уже совсем ничего не нужно. Это же его любимый человек. Тот, ради кого Джи отказался от прежней жизни и готов попрощаться с этой, он не может умереть. Не может оставить его жить, а Джи, кажется, не умрет, ведь, пусть автоматные очереди вокруг не прекращаются, в них больше никто не стреляет.

— Пожалуйста... — повторяет Джи и смотрит в лицо приподнявшегося на локтях любимого. — Я тебя прошу, не умирай, я сейчас пригоню машину. Я все сделаю. Я не могу без тебя, я... — слезы заливают лицо парня, он цепляется за ворот его футболки. — Я только с тобой, только с тобой я смогу жить, я только тебя люблю... — голос срывается, и он воет, вжавшись мокрым лицом в чужое плечо.

— Не говори этих слов, как и не говорил, не делай мне больно, — шепчет Венсан, которому все труднее удерживать свою голову. — Это хорошо, что ты меня не любил, Хомячок, я буду верить в это, ведь это значит, ты не будешь страдать, — тянет окровавленную ладонь к его лицу и прикрывает ей его глаза. — Не смотри, не запоминай меня таким.

— Но я любил, я всегда любил только тебя, — прижимает его голову к своей груди Джи, цепляется за его еле слышное дыхание. Рядом бегают люди, он слышит обрывки переговоров, но даже не тянется к оружию. Он обнимает Венсана обеими руками, воет, зарывшись лицом в его волосы, и упрямо повторяет «люблю». Первые капли дождя, сорвавшись с неба, падают на лицо Джи, который убаюкивает на своей груди любовь всей его жизни, не оставившей ему выбора. Любовь Венсана не спрашивала разрешения, она просто ворвалась в его жизнь, в квартиру, в сердце и осталась там жить. Разрешения на уход она тоже не попросила, не колеблясь, заслонила собой его от смерти и оставила Джи давиться теперь не нужным ему сердцем. Возможно, самое страшное в смерти — это даже не тишина, которая останется после ухода любимого. Самое страшное — это жизнь, которая упрямо продолжается в том, кто не просил быть спасенным.

— Нет! Не трогайте его! — кричит Джи, заметив подошедших людей с автоматами. — Не отдам, убейте сперва меня! — вопит парень, понимая, что Венсана с него поднимают. Он так и держит его за пояс обеими руками, вжимается, зубами цепляется за ворот его футболки, но его буквально отдирают от мужчины, который остается лежать на спине на земле, раскинув руки, рядом со своим братом.

— Что вы делаете? Куда вы меня тащите? — истошно кричит на весь лес парень, которого волокут по земле, заставляя отдаляться от его кровоточащего сердца, оставшегося в пыли. — Верните меня к нему! Мне надо его прикрыть, мне надо его вытащить! — колени раздираются о камни, он рвется, плюется, но руки заламывают, а Венсан все отдаляется.

— Он не моргает! — захлебывается в своей боли Джи, пытается ногами зацепиться за ухабы и кусты. Он все же вырывается, бросается вперед, но боль пронзает затылок парня, перед глазами все вспыхивает, и он, завалившись боком на траву, так и продолжает смотреть на лежащего в нескольких метрах Венсана. Он лежит неподвижно, а на его умиротворенное лицо падают блестящие в слабом огне фонаря капли, которые стекают вниз по щеке, уже окрасившись в розовый цвет. К нему снова подходят, теперь уже с носилками, пытаются поднять с земли, а Джи не может даже пошевелиться, чтобы помочь любимому, не отдать его этим странным людям в гражданском.

— Он не моргает, — шепчет Джи, впившись взглядом в любимое лицо, и слушает, как замедляется собственное сердце. — Он не моргает.

Выстрелы не умолкают, их даже больше, чем было, непонятно, кто кого убивает, и не важно, потому что офицер Джи Хименес сам уже убит.

***

Больно так, что невозможно открыть глаза. Болит все, особенно затылок и шея. Джи пытается двинуться и сразу же плюется из-за забившейся в рот мокрой травы. Он и сам весь промок, дождь льет без остановки, одежда липнет к телу, он поворачивается на бок, пытается сфокусировать внимание, но глаза режет резкий свет приближающихся мигалок. Снова топот ног, переговоры по рации, Джи надеется, его уже добьют, эта проклятая ночь закончится, и разрастающаяся в нем, как ядерный гриб, боль — остановится. Пусть уже в него выстрелят, не дадут ему проснуться в реальности, где его любовь осталась в луже собственной крови на сырой земле.

— Хименес, ты жив, брат? — доносится до парня знакомый голос, и он часто-часто моргает, пытается всмотреться в нагнувшееся над ним лицо.

— Руи, — морщится Джи, все еще не понимая, что здесь делает друг.

— Патруль тут проезжал, передали, что ты у своего дома валяешься, а я, как рацию прослушал, твое имя услышал, приехал. Ты что, пьян? — осматривает его одежду Руи и, заметив кровь, мрачнеет. — Блять, Хименес, ты ранен? Вызовите скорую! — обернувшись, кричит он кому-то.

— Это не моя кровь, — всхлипывает Джи и срывается на рыдания, вспомнив, кому именно она принадлежит. — Венсан, где он? — приподнявшись, оглядывается. Нет леса, изрешеченных автомобилей, валяющихся вокруг тел, ради одного из которых он хочет умереть, и Руи прав, Джи лежит на обочине дороги на своей улице.

— Лучше я сам отвезу тебя в больницу, давай, я подниму, — тем временем, подсунув руку под его спину, приподнимает парня Руи.

— Я не ранен! — отталкивает его Джи, ползет, сам не знает куда, борется с темнотой, которая укрывает от него любовь. — Где Венсан? Венсан! — кричит он, пока Руи, несмотря на его остервенелое сопротивление, обхватив его за талию, пытается дотащить до автомобиля.

— Пусти меня, мне надо к нему! — голос Джи срывается, и он все-таки сползает с рук друга на асфальт. — Он не моргает, Руи, — с застывшим в глазах ужасом смотрит на друга. — Он не моргает, а я не ранен. Я убит, — шевелит губами Джи и цепляется взглядом за высокий фонарь над головой, в свете которого блестят капли дождя, под которым осталась его первая и единственная любовь. — Я убит.

Примечание: последняя глава работы уже есть на Бусти: https://boosty.to/liyamovadin