Vendido

Комната, в которой, сгорбившись, сидит Джи, как и все допросные, слишком простая, даже обезличенная, будто не здесь разберут на сухие факты всю его жизнь. Серые стены, стол с матовой поверхностью, два стула напротив и один рядом с парнем. Джи, несмотря на то, что в горле пересохло, не тянется к бутылке воды на столе, продолжает думать о преследующем его «сером цвете» и тонуть в мыслях.

Картахена, как и вся страна, уже несколько недель как замерла из-за последних новостей, и жизнь города крутится вокруг одних и тех же имен, доносящихся с каждого угла. Во время мощного взрыва на собственном ранчо погиб сенатор Гильермо Наварро, и эта шокировавшая население новость расколола информационное пространство города на бесконечные догадки, страхи и обвинения. Официальная версия валит все на утечку газа и последовавшую за ней детонацию, трагическое стечение обстоятельств, о которых так любят говорить на пресс-конференциях, но Джи, как офицер, у которого есть друзья в системе, знает другую правду. Он знает, что в огненном аду ранчо погибли семеро американских агентов, а само поместье, согласно засекреченным отчетам, оказалось буквально прошито взрывчаткой, словно его хозяин заранее готовился стереть с лица земли все, что однажды могло бы рассказать его тайны. Экспертиза уже завершена, среди обугленных останков нашли ДНК, по которому и подтвердили смерть сенатора Наварро. Вместе с ним официально числятся погибшими двое его охранников, агент ФБР Майкл Слоан и его группа, находившаяся на территории ранчо в тот вечер.

Но это не единственная трагедия, произошедшая на земле, на которой вырос Джи. В тот же день, почти в те же часы, в лесном комплексе, принадлежавшем по данным полиции картелю Доминион, обнаружили тела двадцати двух американских бойцов и ни одного человека картеля, хотя почва была изрыта следами яростной бойни. Полиция до сих пор ищет тех, кто расправился с ними. Будто бы их противник, кем бы он ни был, просто растворился в лесу и унес с собой и тела своих товарищей. В те же сутки уже ближе к полуночи полиция оцепила район у набережной, возле старой заброшенной швейной фабрики, где нашли тела еще четырех агентов и тело Кристофера Бана — бывшего главы безопасности сенатора Наварро.

Три расправы, произошедшие практически одновременно, изменили привычный ритм жизни Картахены и заставили всех горожан задержать дыхание. Город гудит от сирен, вертолетного гула и нескончаемых брифингов. Следствие только начинается, но уже всем, кто смотрит дальше официальных версий, ясно, что это не череда случайностей, а тщательно выстроенная партия, в которой кто-то одним ходом перечеркнул десятки жизней и, возможно, перекроил сам баланс сил в стране.

Власти обеих стран действуют с предсказуемой сдержанностью, пытаясь избежать дипломатических осложнений. И Вашингтон, и Богота делают почти одинаковые официальные заявления, говорят о международном взаимодействии, совместных усилиях в борьбе с транснациональной преступностью и продолжающемся расследовании, детали которого пока не подлежат разглашению.

Колумбийская сторона явно не заинтересована в расширении публичной дискуссии, потому что гибель американских агентов на территории страны неизбежно вызовет вопросы о пределах иностранного присутствия и о том, насколько внимательно государство отслеживает подобные операции. Если дело вовремя не замять, то определенные силы могут поставить под сомнение даже вопрос суверенитета страны, который не способно защитить нынешнее правительство, и, раз никто свое кресло терять не хочет, информация подается дозированно и осторожно.

Вашингтон, в свою очередь, тоже избегает резких заявлений. Признание того, что операция обернулась столь серьезными потерями, автоматически переведет случившееся в публичные разбирательства, где до населения верхушку страны сожрут СМИ.

Таким образом, ни одна из сторон не стремится придавать случившемуся избыточную огласку, а пытается стабилизировать информационное поле и не допустить роста напряжения.

Джи, который в любое другое время внутренне бы сопротивлялся такому раскладу, сейчас этому даже рад. В списке погибших имя его любимого не числится, но если подробности случившегося всплывут, то у него заберут и память.

Взгляд Джи медленно скользит по комнате, машинально отмечая детали из-за старой профессиональной привычки, ведь, как говорил отец, полицейский — это навсегда. Джи, учитывая жизнь, которую он прожил за последний год, может позволить себе в этом сомневаться. Напротив него сидит прокурор Эррера и его помощник. Пока Джи рассеянно смотрит по сторонам, прокурор негромко переговаривается со своим помощником, и до парня доходят обрывки фраз.

— ...да, я понимаю, — говорит Эррера, листая бумаги. — Материалы уже передали наверх. Дельгадо в курсе.

Помощник коротко кивает, а Джи думает о том, что главный прокурор, который, конечно же, интересуется этим резонансным делом, сам не появился, чтобы не делать его резонансным для других. Хорошо известный в стране адвокат — Пилар Альва, сегодня выступает защитником бывшего офицера и сидит рядом с ним. Под ногами женщины стоит полный документов кейс, а сама она терпеливо ждет начало допроса.

Джи опускает взгляд на стол, проводит пальцами по холодному покрытию и уговаривает себя дышать ровно. Он замечает царапины на полу и думает о том, что десятки людей до него сидели здесь так же, глядя на этот же стол и пытаясь угадать, в какой именно момент их жизнь перестанет быть привычной. Хотя Джи этот момент уже давно пропустил.

Прокурор наконец-то закрывает папку, поднимает глаза, и их взгляды впервые встречаются. Джи сразу же еще больше сутулится, словно так он сможет спрятаться от изучающих его взглядов, а дыхание парня сбивается.

— Сеньор Хименес, — спокойно произносит прокурор. — Ранее вы утверждали, что знаете человека, известного как Венсан Лино. Мы бы хотели вернуться к этому заявлению.

Венсан Лино.

Имя — клеймо, выжженное на сердце Джи. Имя, из-за которого из Джи хлещет черное густое отчаяние, но видит его только он сам. Знает ли Джи Венсана Лино? Вряд ли. Узнать до конца эту бездонную личность ему жизни не хватит, но он все еще его видит. Он видит Венсана живого, шумного, смеющегося. Слышит музыку, под которую Венсан всегда двигался так, будто в его теле не существовало костей и он создан из одной только жажды свободы. Он танцует, тянет Джи за руку, смеется, когда тот пытается сопротивляться, и все вокруг кажется простым, безопасным, почти нормальным. Кажется вечным. Но вечности для любящего сердца не существует. Джи этот урок усвоил.

— Вы можете подтвердить, что лично его знали? — продолжает прокурор.

Джи моргает, стирает из памяти улыбку любимого, которая может его подставить, и снова видит проклятую комнату и серые стены, на которых нет капель его крови. Сорок восемь часов и тридцать две минуты он искал ее везде, куда бы ни двинулся, что бы ни увидел, но кровь оставалась только в его венах, а тот, кто ее кипятил, под землей. Джи тогда и понял, что нет все же в мире двух любящих сердец, потому что в момент встречи того самого люди делят одно сердце на двоих, и самое несправедливое, что может сделать с человеком жизнь — это лишить его половинки и оставить жить неполным. Именно таким Джи себя и чувствовал — ущербным, незавершенным, держащим в руке оставшуюся в одиночестве половину сердца.

— Я говорил это раньше, — глухо, будто бы из-под воды, доносится голос парня.

— Нам важно понять, на чем основывалась ваша уверенность. Личность Венсана Лино до сих пор официально не установлена, — подается вперед Эррера.

«Личность не установлена», — прикусывает щеку до крови Джи. Как она не установлена, если Джи помнит, что Венсан стоял у плиты в его квартире, переворачивая стейки с такой сосредоточенностью, будто от этого зависела его жизнь. Помнит запах мяса, специй и дыма, помнит, как Венсан протягивал ему всегда первый кусок и с притворной строгостью требовал сказать честно, достаточно ли сочно.

«Боже, какие вкусные стейки он жарил...», — под веками жжется.

— Сеньор Хименес?

Джи понимает, что молчит слишком долго, и чувствует, как Пилар еле заметно касается его локтя.

— Его звали не так, — тихо говорит Джи.

— Поясните.

Джи смотрит на стол, на отражение лампы на поверхности, и вдруг думает о том, как спокойно было спать рядом с Венсаном в его тесной и совсем неуютной квартирке. Как тот всегда засыпал первым, тяжелый, теплый, обнимающий так крепко, будто во сне тоже от кого-то защищал. Рядом с ним даже ночь становилась безопасной. Он так и уснул в последний раз, крепко обнимая его, закрывая собой от пуль, но не от боли, которая, не умещаясь в Джи, за сорок восемь часов и тридцать две минуты деформировала его кости.

— У него было другое имя, — медленно произносит Джи. — Рауль.

Следователь быстро делает пометку в блокноте.

— Фамилия?

Джи трясет головой, словно вопрос слишком сложный, а на самом деле он вспоминает не фамилию. Он вспоминает его открытую, мальчишескую, совершенно не сочетающуюся с тем, каким человеком Венсан является, улыбку. Вспоминает, как легко Лино шутил даже в самые опасные моменты, как умел рассеивать страх одним только взглядом.

— Он много улыбался... — вдруг говорит Джи вслух и снова до крови прикусывает щеку.

— Мой клиент все еще проходит лечение после тяжелой психологической травмы, — сразу же вмешивается Пилар. — Прошу учитывать его состояние.

Прокурор кивает, но взгляд его становится внимательнее.

— Почему вы решили, что Рауль и есть Венсан Лино?

И снова имя, и снова внутреннее кровотечение. Джи чувствует запах крови в носу, он так и не рассеялся с той ночи, и не понимает, почему никто не видит. Почему они не замечают, как из него живого по одному наружу органы лезут и на каждом из них одно имя выжжено. Джи слышит его голос, напевающий глупую считалочку, которую Венсан почему-то обожал повторять, растягивая слова:

«Беги от двери ведьмы Мэри, запрись и потеряй ключи, а коль во сне увидишь Мэри, умри, но только не кричи».

Джи ненавидел эту считалочку, а потом понял, что мог бы отдать собственную жизнь, чтобы услышать ее еще раз.

— Сеньор Хименес, вы прекрасно знаете, почему вы здесь, и, пусть ваши заявления раньше игнорировали, сейчас мы готовы вас выслушать. Ваши показания чрезвычайно важны для дела, поэтому прошу, сосредоточьтесь, — строго говорит прокурор. — Так почему вы решили, что Рауль и есть Венсан Лино?

— Потому что... — Джи зарывается пальцами в волосы, больно оттягивает их назад и загнанно смотрит на прокурора. — Почему?

— Вы нас спрашиваете? — ерзает в кресле мужчина, которому явно некомфортно от этого диалога. Перед ним сидит человек, которого будто сломали изнутри. Он сгорблен так сильно, что кажется, его позвоночник не выдержал какого-то внутреннего давления и прогнулся. Плечи бывшего офицера сведены вперед, шея втянута, подбородок почти касается груди. Он не просто сутулится, он словно прячется в собственном теле, пытаясь исчезнуть, раствориться, стать меньше и незаметнее. На нем не первой свежести одежда, волосы, которых, кажется, давно не касалась вода, взлохмачены, но самое неприятное в нем — это его взгляд. Глаза Джи бегают, не задерживаются ни на стенах, ни на столе, ни на лице собеседника. Взгляд парня цепляется за углы комнаты, за край папки, за собственные пальцы. Иногда он вовсе замирает и слишком долго смотрит в одну точку, повышает в прокуроре непонятно откуда взявшуюся тревожность. Эррере и всем остальным Джи со стороны кажется безумцем, а на самом деле он горюет. Джи держит внутри траур, потому что сорока восьми часов и тридцати двух минут — не хватило, чтобы скорбеть о том, кого он потерял. Всей его жизни бы для этого не хватило.

— Вы видели его среди погибших? — резко спрашивает парня следователь, который уже понял, что вменяемого ответа от бывшего офицера не получить, и не против бы уже закончить этот цирк и отпустить человека с явно разрушенной психикой.

Джи, услышав вопрос, который не ожидал, нервно кусает губы и поглядывает на Пилар. По имеющейся у них информации, он ведь не был в лесу, он не видел тел, почему они у него это спрашивают. Неужели они что-то выяснили и узнали, что он все же был там?

— Вы были на опознании. Вы видели его среди тел? — повторяет свой вопрос следователь, и Джи выдыхает.

— Я не помню, — шепчет он, раздирая пальцы.

— Достаточно, — захлопывает папку Пилар. — Вы видите его состояние. Мой клиент дезориентирован, его воспоминания фрагментарны, а значит, в таком виде его показания не могут считаться надежными.

— Последний вопрос, — не торопится соглашаться с ней прокурор. — Какого человека мы ищем?

Джи медленно поднимает на него глаза, смотрит на него с пугающей ясностью, которая уже совсем не похожа на безумие.

— Несуществующего, — выпаливает Джи, и прокурор тяжело вздыхает.

— Допрос окончен. Моему клиенту нужен отдых, — поднимается на ноги Пилар.

Она помогает и Джи подняться, держит под локтем и медленно ведет к выходу. Уже у самого выхода Джи на секунду закрывает глаза, позволяет себе одну единственную мысль, которую не услышит никто в этой комнате:

«Я не выдал тебя, Венсан. Я умру, но тебя не предам».

— Он явно не в себе, — потягивается на стуле следователь, стоит им покинуть допросную. — Значит, бред про торговца техникой так и останется бредом.

— Дезориентация, провалы в памяти, все это классическая травма. Таких, как он, после операций становится все больше, — вздыхает Эррера. — Я сразу понял, что он невменяемый и ему нужно лечение, а не допросы.

— Дельгадо был прав, этого можно списывать.

***

Джи с Пилар выходят из здания прокуратуры и сразу попадают под палящее картахенское солнце. Пилар, так и придерживая парня под локтем, доводит его до машины и помогает сесть на пассажирское сиденье. Женщина и сама садится рядом и приказывает шоферу выдвигаться. Джи смотрит на город, проплывающий мимо размытыми пятнами, слушает ворвавшийся внутрь смех детей и вспоминает Кассандру. В первые дни Чапо предлагал самому зайти к ней, рассказать ей ужасную новость, после которой ее жизнь изменится, но Джи настоял, что сделает это сам. Да, он не был членом семьи Лино, но посчитал своим долгом разделить боль с человеком, который ее точно поймет. Он помнит, как сказал ей слова, в которые сам до сих пор не может поверить, а потом еле успел поймать осевшую тяжелым грузом на деревянные доски женщину. Джи сидел на крыльце рядом с ней, наблюдал за ее безмолвными слезами и пальцами, сжимающими папку, в которой Кастильо собрал для нее и детей все, что сам так лично подарить и не смог. Кастильо так и не узнал, что Кассандра ждет его ребенка, но, несмотря на это, обеспечил всем своим трем детям беззаботное будущее. Кассандра, одна ладонь которой лежала на пока все еще плоском животе, сказала Джи, что, если родится мальчик, она назовет его именем отца, а если девочка, то ее будут звать Винсентия. И тогда слезы брызнули из глаз Джи, которому казалось, что он все выплакал, иссушил океан горечи, скопившийся в нем в ночь, когда он потерял свою любовь. Они так и просидели на крыльце, прижавшись друг к другу, еще полчаса, а уходя Джи обещал, что он ее не оставит. И дело не в новой жизни, оставшейся им обоим от братьев, изменивших их жизнь. Дело в самой Кассандре, чье сердце плачет по любимому так же, как и плакало тогда сердце Джи.

Джи снова смотрит на улицу, видит продавца, раскладывающего на прилавке фрукты, девушку, выгуливающую любопытного пса, подростков, курящих на тротуаре, и думает, что, несмотря на то, что его жизнь остановилась, вокруг она по прежнему продолжается.

— Ты отлично справился, они поверили, — тихо говорит Пилар, не поворачивая головы.

Джи едва заметно кивает и продолжает наблюдать за прохожими. Наконец-то автомобиль выезжает за пределы центра и, проехав еще четыре квартала, останавливается на обочине у киоска с газетами.

— Спасибо вам за все, — оборачивается к женщине Джи. — Мы еще поговорим, но пока вы свободны.

Он выходит из машины, закрывает дверцу, и автомобиль трогается с места. Джи поднимает лицо к небу, позволяет солнечным лучам коснуться кожи и делает глубокий вдох. Он расправляет плечи, медленно выпрямляется, разминает шею и поправляет выбившиеся пряди. От прежней сгорбленной фигуры не остается и следа, и взгляд парня больше не бегает. Джи твердой походкой идет к киоску, протягивает купюру продавцу и, взяв утреннюю газету, смотрит на заголовки. Губы парня растягиваются в кривой ухмылке, когда он читает:

Полиция продолжает поиски: след Венсана Лино вновь оборвался.

Через несколько секунд рядом с Джи притормаживает черный гелендваген, тонированное стекло которого медленно опускается.

Он садится рядом с водителем и сразу тянется к бутылке с водой.

— Куда едем, мини-босс?

— К нему.

— Дорога будет долгой, — крутит руль Чапо.

— Дорога домой всегда самая долгая, — усмехается парень.

— Нужно съездить в Санта-Марту, обсудить...

— Потом, сегодня у меня свидание, — отрезает Джи и, отпив воды, удобнее располагается.

Это был последний день, когда Картахена еще знала офицера Джи Хименеса.

***

Джи идет по белому песку, оставляя за собой неглубокие следы, которые тут же начинает сглаживать ленивый ветер. Он на секунду щурится, позволяя глазам привыкнуть к слишком яркому солнцу, к этой щедрой, вызывающей красоте, которая окружает их с Венсаном остров.

Джи останавливается рядом с одной из пальм, нагнувшись, развязывает шнурки и снимает обувь и носки. Его босые ступни касаются горячего песка, пальцы зарываются глубже, и парень аж прикрывает веки от удовольствия. Он смотрит на невозможной голубизны воду перед ним, и на миг кажется, что это не реальность, а картина, которую нарисовал талантливый художник. Низкий тропический домик стоит почти у самой линии прибоя, дерево выгорело до мягкого медового оттенка, крыша из пальмовых листьев чуть шуршит под ветром, а открытая терраса смотрит прямо на горизонт. Нет ни заборов, ни стен, ни соседних домов. Только вода, песок и небо. Все, о чем мечтал Джи, обустроено слишком красиво человеком, который всю жизнь только и делал, что разрушал.

Джи глубоко втягивает воздух, ветер пахнет солью, нагретым деревом и чем-то зеленым и сочным. Он медленно поднимает взгляд к линии горизонта, где море соединяется с небом, и кажется, что границы между ними не существует, что, стоит сделать еще несколько шагов к воде, и боль останется позади. Но это не так, потому что оставшаяся вечной памятью в нем боль сорока восьми часов и тридцати двух минут ползет за ним следом, как невидимый, но слишком хорошо осязаемый шлейф. Она в этом ветре, в свете, в каждой доске этого дома, построенного для него.

Джи нервно проводит ладонью по лицу, будто так избавится от тянущих на дно мыслей, и идет к домику, вокруг которого разгуливают люди с оружием. Он останавливается у собранного из выбеленных досок и грубых брусьев бара, забирает два зеленых кокоса, верхушки которых уже аккуратно срублены, а в отверстия вставлены тонкие соломинки. Джи кивает охране перед дверью, которая сразу же расступается, и, так и держа в руках кокосы, проходит внутрь. Перед последней дверью в глубине дома еще двое вооруженных автоматами мужчин. Они тоже молча расступаются, и Джи проходит в пахнущую антисептиком комнату, запах которого не разбавляет врывающийся внутрь через открытую форточку ветерок с моря. Венсан лежит неподвижно на спине, смотрит в потолок, по которому лениво ползет солнечный луч, но, заметив движение у двери, сразу переводит внимание на парня и улыбается. Своей мальчишеской и задорной, даже несмотря на его нынешнее положение, улыбкой заставляет Джи забыть на миг о тяжести на его плечах.

— У тебя уже были гости, — кивает Джи на кубинские сигары и бутылку коньяка на тумбе и, чуть их подвинув, ставит рядом кокосы. Потом он подходит к койке и, нагнувшись, касается губами чужих губ. Джи задерживается, ловит его дыхание, считает про себя вздохи, убеждается, что это правда, он точно их слышит и, поцеловав еще в лоб, идет в ванную.

Венсан перенес несколько операций, из него извлекли две пули, ушили легкое. Позвонок мужчины задет, и после травмы сохранился выраженный отек, из-за которого нервные пути внутри позвоночника оставались сдавленными. После операций врачи его состояние назвали временным, сказали, что тканям нужно восстановиться. По их словам, по мере уменьшения отека должна была постепенно возвращаться чувствительность и подвижность ног, но отек спал, и стало понятно, что проводимость не восстанавливается так, как ожидалось. Поэтому принято решение о повторной операции для окончательной декомпрессии и стабилизации, которая будет проведена уже на днях.

Джи сам постоянно говорит с его врачами, и они повторяют, что шанс на полное восстановление у Венсана есть и не стоит думать о необратимом параличе. Джи им верит, тем более нейрохирург Венсана — лучший в мире, болеет за любимого всем сердцем, но сам мужчина нетерпелив. Привыкший всегда быть на ногах Венсан тяжело переносит вынужденное заточение, и Джи переживает за его психическое состояние. Венсан почти не разговаривает, часами смотрит в потолок, а Джи знает, что он так молча перемалывает свою боль, борется с горечью от утраты.

— С мамой говорил, глупость сделал, проговорился, что ты ранен, — рассказывает вернувшийся из ванной Джи, а Венсан снова смотрит в потолок, видит ту ночь, скорее всего, его голос даже не слышит. — В итоге она твоих парней довела, и мне пришлось разрешить ей приехать. Но ты не переживай, я ее к тебе не подпущу, она тебя беспокоить не будет, — ставит на тумбу рядом миску с теплой водой и полотенце.

Теперь Венсан смотрит на свои ноги под покрывалом, и в этом взгляде столько ненависти, что Джи не по себе. Джи верит, что Венсан встанет с этой койки, будет снова жарить стейки, строить своих парней, а главное, танцевать. Жаль, его своей верой он заразить не может. Венсан медленно проводит ладонью по покрывалу, будто проверяет, есть ли под ним его ноги, и сжимает челюсть. Джи его злость не разделяет, он только и делает, что слушает его дыхание, и думает о тех двух сутках тишины, в которой он мог бы остаться навсегда.

Сорок восемь часов и тридцать две минуты Джи думал, что Венсан мертв. Сорок восемь часов и тридцать две минуты Джи сам был мертв.

Первые часы после нападения в лесу в Джи все равно жила надежда. Он все смотрел то на дверь, то в экран телефона, вопреки страху, что новости будут плохими, ждал их. Но телефон молчал, дверь не открывалась, а надежда ускользала как песок сквозь пальцы. Джи не включал свет, не купался, не переодевался, не ел. Он периодически отключался из-за бессилия, а проснувшись, так и сидел в коконе из боли и, уставившись взглядом в настенные часы, считал минуты. Каждую из них, потому что с каждой снова и снова ждал новость, которая могла бы пустить разряд тока по его замершему в лесу сердцу. К вечеру второго дня Джи понял, что в своих монологах говорит о Венсане в прошедшем времени и, схватившись за голову, ринулся в ванную. Он не помнит точно, сколько он просидел в ванной, кафельные стены которой хранят жар их любви, но помнит, как скрипнула входная дверь, и его сердце, которое должно было подскочить от радости, замерло. Чапо стоял на пороге, а Джи, чье горло парализовали подступающие рыдания, взглядом умолял его не говорить, не выносить приговор, из-за которого ему пришлось бы раскрыть грудную клетку и вырвать собственную душу. Джи повезло, он услышал новость, которая подарила ему новое дыхание, но эти сорок восемь часов и тридцать две минуты, которые он прожил в мире без своего любимого — навсегда оставили в нем след. Теперь Джи все еще учится жить в мире, где Венсан дышит. Потому он и не понимает эту черную вязкую ненависть, сочащуюся из Венсана и направленную только на него самого. Пусть даже Венсан никогда не пойдет, любовь Джи это не убьет.

— Убей меня своей смертью, Хомячок, сделай мне больнее всех, — повторяет ему его же слова Джи и достает из комода несессер. — Больнее всех мне сделал именно ты, но я тебя простил. Я тебя люблю. И ты должен простить себя, Венсан. Ты не смог похоронить его, потому что сам лежал на операционном столе и боролся за жизнь. Пусть ты молчишь, но я знаю каждую твою мысль, — он разворачивает полотенце, проверяет бритву на свету, чтобы убедиться, что лезвие чистое и ровное, и подходит к койке. — Ты старший брат, ты всю жизнь защищал его и винишь себя, но Кастильо, — парень осекается, потому что Венсан отворачивается к окну, прячет свои мокрые глаза.

— Он говорил про тебя то же самое, — продолжает Джи, хотя и его горло сдавливают подступающие рыдания. — Он сказал, что умрет и убьет за тебя, поэтому не будь к себе так жесток. Мы поедем к нему, обещаю, только сделаем операцию. Потом ты еще и с племянником познакомишься или племянницей. Прошу, Венсан, будь сильным. Кастильо не хотел бы, чтобы ты так страдал.

«Умирать он тоже не хотел», — думает Венсан, у которого уже дрожит подбородок. Не хотел, но умер. Бинни ведь только нашел любовь, которая его изменила, и Венсан заметил это раньше, чем сам брат. Бинни больше не зацикливался на нем, не устраивал сцены ревности, если сравнивать с теми, что было до, остепенился, строил планы, а Венсан предал его, потому что выжил.

Венсан даже не был на его могиле, и эта мысль делает больнее швов. Он хоть и прикован к койке, но дышит, а его младший брат лежит в земле, и это кажется ему каким-то извращением справедливости. Венсан не смог спасти его, но он хотя бы должен был похоронить его сам. Должен был стоять у его могилы, говорить ему о том, насколько ему жаль и как же сильно он скучает. Венсан, не задумываясь, отдал бы свою жизнь, лишь бы еще раз послушать громкий смех Кастильо, попробовать на себе его мощный кулак, прижать его к груди к конце концов. А грудь, в которую он вжимал его голову в ту проклятую ночь, все еще горит. Кажется, этот огонь не погаснет никогда. Кажется, Венсан с этой смертью так и не смирится.

Он сжимает зубы, чувствуя, как под веками жжет, и продолжает изучать стену. Джи и так настрадался, и, пусть пока у него это не особо получается, добивать его своей болью Венсан не хочет.

Джи тем временем осторожно приподнимает его подушку, устраивает голову мужчины чуть выше, чтобы открыть себе доступ к его горлу. Он на мгновенье задерживает взгляд на цепочке на его шее и улыбается. Первое, что сделал Джи, увидев любимого после той ночи в лесу — снял с себя цепочку, подаренную Венсаном, и вернул ее ему. «Она уже спасла меня, а теперь пусть вернет тебя ко мне», — сказал он это тогда находящемуся без сознания мужчине. Джи прикладывает теплое влажное полотенце к щекам и подбородку Венсана, чтобы размягчить и согреть его кожу, удерживает его ладонями, слегка прижимая к лицу, а когда снимает, то замечает, что кожа под ним порозовела. Он выдавливает немного крема в металлическую чашу, добавляет воды и начинает взбивать помазком, пока пена не становится густой и блестящей. Джи взбирается на койку, ставит колено по одну сторону от бедер Венсана, а второе по другую и, стараясь не причинить неудобства любимому, устраивается. Он наклоняется вперед, матрас прогибается под его весом, а их лица оказываются так близко, что его дыхание касается кожи Венсана.

Джи нежно водит помазком по щеке мужчины, спускается к подбородку, а Венсан прикрывает веки, отдается в руки того, кому доверяет без остатка. Джи берет бритву, одной рукой осторожно натягивает кожу на щеке, делая поверхность ровной, и водит по ней лезвием. После каждого прохода он вытирает бритву о край чаши и вновь приступает к бритью. Пена постепенно исчезает, открывая чистую, гладкую кожу. Джи проводит пальцами по выбритому участку, проверяя, нет ли пропусков, и, если находит шероховатость, снова наносит тонкий слой пены и делает короткий, аккуратный второй проход. Джи так близко, что может видеть, как дрожат ресницы Венсана, как меняется дыхание, когда холодное лезвие касается особенно чувствительных мест. Иногда его рука опирается о грудь Венсана, колени крепче сжимают чужие бедра, чтобы удержаться, и в этой близости нет ничего неловкого, только сосредоточенность и болезненная нежность, которая переполняет их обоих.

— Ты встанешь, — говорит Джи, разглядывая итоги своей работы. — Будешь снова заниматься своим картелем и научишь меня танцевать, — на последнем слове у него ломается голос, он наклоняется ближе и касается лбом его лба. — Но если и нет, то не важно. Прости мне мой эгоизм, но я пережил ад, думая, что ты не дышишь. Поэтому просто будь, Венсан. Мне нужно только, чтобы ты дышал. А пока не переживай ни о чем, я неплохо справляюсь с твоим ребенком с безвкусным именем. Чапо может подтвердить, — улыбается.

Венсан молча смотрит на него, а сам думает о том, какой же непредсказуемой порой оказывается жизнь. Человек, который всю жизнь четко отделял черное от белого, подчинялся законам и рос в ненависти к таким, как Венсан, теперь буднично обсуждает с ним поставки, людей, маршруты, будто это его естественная среда и он не предал все, что когда-то клялся защищать. И все потому, что он полюбил. Любовь Джи не громкая, она не требует обещаний или благодарности, но она глубокая, как океан, и такая же бесконечная. Венсан чувствует ее в каждом его взгляде и слове, в этих легких прикосновениях, в улыбке, благодаря которой он все еще способен выныривать из затягивающей его темноты.

Джи ведь однажды уже переступил через себя, когда позволил себе полюбить главу картеля. Венсан видел, как трудно ему было принять это, как ломалась его прежняя картина мира и как долго он считал себя предателем. А теперь он делает это снова — он берет на себя управление тем, что когда-то пытался уничтожить, только потому что это дорого его любимому. Венсану одновременно тепло и грустно из-за этой жертвы.

Тепло, потому что Джи здесь, он не ушел, не отступил, и даже после всей пережитой боли, которую он щедро получал, будучи с Венсаном, он снова выбрал его. Грустно, потому что Венсан не может игнорировать цену этого выбора. Он смотрит на Джи и думает о том, что другой любящий, наверное, отпустил бы его, попросил бы вернуться к прежней жизни, поставить свои принципы в приоритет и выбрать безопасность. Но Венсан — не другой. Его любовь чрезмерная, и он боится даже представить себе жизнь без Джи. Он боится этого куда сильнее, чем ненависти к себе. «Просто будь», — говорит ему Джи. «Просто будь рядом», — сказал бы ему Венсан, даже зная, что сейчас не может дать ему ничего взамен. И в то же время он хорошо помнит слова парня под градом пуль, что он сам выбрал его, видит доказательства этому и цепляется пусть пока и за крошечную надежду, что Джи его не оставит. Тогда у Венсана официально не останется смысла быть.

Любовь Джи чистая в своих порывах и решимости, а его собственная любовь неизбежно приносит боль. Но Венсан слушает его и хочет верить, что все изменит. Он хочет надеяться, что поднимется с этой койки, станет для него опорой и стеной, тем самым мужчиной, который когда-то давно, еще и не признав свои чувства, сломал шею наемнику в больнице ради этого парня, от щек которого почти ничего не осталось. Джи Хименес стоит того, чтобы умереть за него, но еще он стоит того, чтобы жить ради него. Венсан не имеет права снова его подвести.

Убедившись, что лицо полностью выбрито, Джи откладывает бритву и, взяв чистое полотенце, осторожно стирает остатки пены, проводя тканью от висков к подбородку, потом вниз по шее. Затем он спускается с кровати, наливает немного лосьона на ладонь, растирает его между пальцами и осторожно прикладывает к щекам Венсана.

Джи убирает инструменты, а Венсан думает о том, что точно его не заслуживает, ведь этот парень продолжает заботиться о нем, даже когда он сам больше не находит в себе сил жить.

— Мне надо с новенькими бойцами поговорить, Чапо нервничает, что им не хватает фигуры босса, — вытирает руки Джи. — Но после я сразу вернусь к тебе, — нагнувшись, легонько целует его в губы. — Мы с тобой со всем справимся, любовь моя. Со всем, — парень выпрямляется, успевает сделать два шага к двери, как замирает на месте, услышав пробуждающее нутро «Хомячок».

— Привези маму ко мне, когда она приедет, — тихо просит Венсан. — Мне нужна мама.

Джи прокашливается, чтобы проглотить комок в горле, и, кивнув, тянется к ручке.

Он выходит из домика, разминает плечи и, подняв глаза, смотрит на небо, которое в ответ смотрит на него. Небо сегодня не плачет, как в ту ночь, оно ясное, умиротворяющее своим покоем. Небо — одинаково безразличное как к живым, так и к мертвым, видит не просто засыпанный белым песком остров. Оно видит мужчину, твердо стоящего на ногах и борющегося не только за своего любимого, но и за его дитя. Мужчину, который понял и принял, что цвет любви не черный и не белый, и он готов на все, чтобы защитить теперь уже его родной «серый».

— Это правда? Это сам Венсан Лино? — кивает на стоящего у домика Джи остановившийся рядом с Чапо молодой солдат и поправляет ремень автомата.

— Ты работаешь или вопросы задаешь? За второе я обычно достаю мачете, — хмурится Чапо, и солдат, извинившись, поспешно удаляется. — Это Венсан Лино, — усмехается уже ему вслед мужчина и подносит к губам толстую сигару.

***

Феликс в Байрон-Бее уже десять дней, три недели, один месяц. Он не знает, дни не считает, не живет. В этом городе солнце встает раньше, чем в любой другой точке Австралии, словно так объявляет живым, что у них есть еще один шанс начать все заново. Феликс мертв, но это солнце не беспокоит. Он и знает о нем не потому, что видел рассветы — Феликс не выходит из дома. А потому, что каждое утро его свет просачивается сквозь тонкие шторы, ложится на пол молочными прямоугольниками и мягко касается его век, заставляя проснуться, даже несмотря на то, что Феликс мечтает о вечном сне. Следом за солнцем его пытает когда-то призванный быть его отрадой океан. Он будит его своим шумом каждое утро, бесконечно дышит рядом, будто, протяни Феликс руку, и он нащупает у кровати спящее огромное живое существо. Этот же звук усыпляет его и ночью. Иногда Феликсу кажется, что он уже не различает, где кончается шум воды и начинается тишина дома. Он засыпает под прибой так же, как когда-то засыпал под спокойное дыхание Наварро, а потом, обнаружив пустоту в постели, мечтает утром лучи солнца не увидеть.

Дом ослепительно-белый. Настолько, что в первые дни у Феликса резало распухшие от слез глаза. Он ходил по комнатам медленно, касаясь стен ладонью, будто проверял, настоящие ли они, или он все еще в объятиях Наварро и слушает его рассказы про этот дом. Белые стены, светлые полы, высокие окна, распахнутые к океану, как и было обещано. Наварро выполнил все до мелочей. Иногда Феликс открывает двери настежь, и тогда ему кажется, что граница между домом и миром за его пределами исчезает. Ветер свободно проходит через гостиную, приносит запах соли и нагретой травы, шевелит страницы оставленной на столе книги «Преступление и наказание» и переворачивает на начало, где от руки Гильермо выведено «Одуванчик».

«И библиотека. Тебе нужна большая библиотека».

Она здесь есть. Комната в глубине дома, прохладная даже в жару, заставлена полками от пола до потолка. Феликс вошел туда в первый же день, провел пальцами по корешкам и, заметив на диване много лет назад без его ведома подаренную ему книгу, забрал ее и больше не возвращался. Наварро все учел, все знал заранее, но инструкцию о том, как Феликсу жить без него — не оставил.

Сад тоже на месте. Он живет за домом, и, стоит только открыть стеклянную дверь, внутрь врывается сладкий и терпкий запах цветов. Феликс даже куст с ежевикой нашел, потом лег под него и так и остался на орошаемой его же слезами земле до темноты.

«Ты будешь собирать себе ягоды на завтрак, а потом пойдешь к воде с чашкой кофе».

Только к океану Феликс не идет. Океан его заберет. Он и так зовет его, особенно по ночам, манит, шепчет имя любимого, и Феликс пока сам не понимает, почему сопротивляется. Почему не следует на зов, который не только подарит ему долгожданный покой, но и заставит умолкнуть кровоточащее сердце. Сердце, которое Феликсу без Гильермо не нужно.

Представившаяся Летицией женщина усадила Феликса в частный самолет и привезла его сюда сама. Дорога после перелета, да и ее слова распались в памяти на отдельные кадры, большинство из которых размыто в голове парня, потому что он все время видел любимые глаза и родинку. Она сказала на прощание, что все хорошо, не нужно беспокоиться, отметила, что вернется, но не вернулась. В «хорошо» Феликс не верит, как и в то, что к нему возвращаются. Это удел Феликса, от него только уходят. Его только оставляют, а океан сегодня по-особенному настойчив. Феликс подходит к распахнутым дверям и останавливается на пороге. Океан ровный, сияющий, и горизонт кажется таким четким, будто его провели линейкой.

«Ты будешь выходить прямо к воде».

— Я усну в ней, Гильермо, потому что из ванной меня вытащил ты, а из океана никто.

Феликс медленно опускается на ступеньку, обнимает колени и смотрит вперед. Этот дом был их мечтой, которая сбылась с пугающей точностью. Каждая деталь на своем месте, все обещания выполнены, в доме есть свет, покой, красота. Нет только самого Гильермо. Человек, который так подробно научил его мечтать об этом утре, никогда его не увидит. Вот и Феликс быть не хочет.

Сенатор Гильермо Наварро погиб во время взрыва.

Взрыв на ранчо: покушение или утечка газа?

Политический заговор?

Картельный след?

В голове вспыхивают заголовки, которые он жадно впитывал в себя в первые дни. Феликс читал все подряд, искал имя любимого, листал статью за статьей, поглощал подробности, но видел и запоминал только одно слово:

Погиб.

Причины, версии, свидетели, эксперты — это все расплывчато и неинтересно. Мир может объяснять случившееся как угодно, но для Феликса существует только простой и невыносимый факт — человека, который любил его так, как никто в этом мире никого не полюбит — больше нет. Наварро любил его редкой, даже страшной в своих масштабах любовью, будто вся его жизнь была возможна только ради него. Жаль, что его любви, которая столько лет оберегала Феликса от всего зла, не было достаточно, чтобы сдержать свое слово. Тот, кто обещал никогда его не оставлять, впервые за время их знакомства нарушил свое обещание.

Сегодня особенно тяжело, а океан все не умолкает, зовет. Наверное, Феликс все же пойдет к нему. Окунет ноги, посидит на берегу, послушает и его, и себя. Может, даже нырнет. И не вынырнет. Он улыбается этой мысли. Впервые за десять дней, три недели, месяц он улыбается, и нутро заполняет ощущение легкости, вытесняет эту вязкую тоску, комками забившуюся в глотку. Хочется даже выйти. Хочется не самому сделать кофе, а купить его. Мир Феликса так и не принял, но попрощаться с ним, возможно, все же стоит. Вопреки его жестокости.

Феликс тянется за телефоном, оставленным Летицией взамен того, что она забрала, смотрит на их свадебную фотографию на обоях, и окончательно убеждается, что если он прямо сейчас не выйдет, стены просто сомкнутся и он до воды не дойдет. Он смотрит на их фотографию на обоях и окончательно убеждается, что, если он прямо сейчас не выйдет, стены просто сомкнутся и он до воды не дойдет. В этом доме слишком много будущего, в которое они оба когда-то верили и которое больше никогда не сбудется. Феликс видел кофейню через дорогу еще в первый день, когда Летиция привезла его сюда. Тогда она показалась ему частью жизни нормальных людей, к которой он больше не имеет отношения, теперь эта жизнь напоследок вдруг становится ему необходимой.

Феликс надевает первую попавшуюся рубашку, по привычке проводит рукой по волосам и на секунду задерживается у входной двери. Сердце гулко бьется, и Феликс понимает, что боится выйти наружу. Боится увидеть людей, услышать голоса, поймать взгляды. Он боится мира, в котором нет Гильермо, но вспоминает об океане, шепчущем за спиной, что он его примет и убаюкает, и, выдохнув, толкает дверь.

Феликс невольно щурится и на мгновение просто стоит у калитки. Дорога перед домом пустая, по ту сторону видна та самая кофейня. Феликс, постоянно оглядываясь на океан, чтобы набраться смелости, все же идет к кофейне и открывает дверь. Парочка за столиком в углу смеется, бариста протирает стойку, а Феликс вдыхает запах свежемолотых зерен.

Обычное утро, обычная жизнь — Феликс потерял все, а мир вокруг этого даже не заметил. В горле першит, слезы заполняют глаза, ему приходится сделать подряд несколько вдохов, чтобы не осесть пеплом на липкий пол. За стойкой негромко звенит металл, шипит пар, и весь этот утренний шум кажется Феликсу нереальным после десяти дней, трех недель или месяца тишины.

— Ванильный латте со льдом, пожалуйста, — говорит он и не узнает свой голос. Только сейчас Феликс понимает, что он и не разговаривал, что его последние слова были «согласен», сказанные перед нотариусом. Все остальное было пустым звуком, а с момента, как самолет сел в этой стране, он и вовсе рта не открывал.

Бариста — молодой парень с выгоревшими от солнца волосами, кивает ему и сразу наполняет прозрачный пластиковый стакан льдом. Он вливает в него молоко, добавляет сверху кофе и сироп и протягивает его парню. Феликс достает первую из двух карточек, что ему оставила на столе Летиция, ждет, что ему протянут терминал, и делает первый глоток.

— За мой счет, — улыбается ему бариста, кивнув на карту парня.

Феликс пару секунд хлопает ресницами, будто переваривает сказанное им, а потом выпаливает:

— Не стоит. Я заплачу.

— Правда, все в порядке, — парень улыбается еще шире. — Вы же новенький здесь, я вас раньше не видел. Чтобы вы пришли еще раз — угощаю.

В этих словах нет жалости или настойчивости, только щедрость, к которой Феликс за свою жизнь под «куполом» привык, а теперь оказывается совершенно не готов.

— Спасибо, — выпаливает Феликс и, поняв, что не может и даже не хочет превозмогать свое горе и заставлять себя улыбнуться в ответ, выходит прочь.

Человеческое горе не измеряется. У него нет какой-то особой шкалы, весов, сравнений. Нельзя сказать, что у одного горе меньше, у другого больше, ведь если человек теряет — он теряет весь свой мир, а значит, размер катастрофы всегда абсолютный. Но люди носят свое одинаковое по сути горе по-разному. Кто-то, вопреки потере, все еще способен стоять прямо, сжимать зубы, глотать незаметно собственную кровь, ничем разворачивающуюся в нем трагедию не выдавать. Такие люди носят свое горе как одежду, и, пусть она из наждачки и раздирает под собой их кожу, они все равно могут отвечать на вопросы, улыбаться, кивать в конце концов, когда это надо. Они даже в своей боли остаются «удобными», потому что убеждены, что кладбище в их сердце только их, и мир из-за их потери не должен останавливаться.

А другие, как Феликс — они не выдерживают и ломаются сразу. Феликса не интересует, кто на него смотрит, что вообще от него хотят. Он не помнит о правилах приличия, о системе координат, о всех «надо» и «не стоит». У Феликса есть только пустота, которая гудит в ушах, и тяжесть, из-за которой он даже голову поднять не в состоянии. Его горе не тише и не громче, чем у других, оно просто убивает его по-другому. Порой кажется, что сильнее те, кто держится, но иногда честнее все же те, кто рассыпается. Правда в том, что мясорубка внутри у всех, просто одни прячут ее гул за вежливым смехом, а другие позволяют ему звучать открыто, пугающе, неуместно. Никто из тех, кто сталкивается с потерей, не выбирает, каким способом ему выживать. Тем более горе никогда и не спрашивает, готовы ли к нему. Оно просто приходит, а человек остается с ним один на один, без инструкций и правил, даже без права на правильную форму боли.

На улице слишком ярко, утро окончательно вступило в свои права. Феликс не торопится в дом, идет медленно, слушает шум воды и думает о Картахене Гильермо Наварро. Весь этот город был всего лишь декорацией, а над Феликсом было не просто небо, а купол любви Наварро. Там ему никогда не приходилось платить за кофе. Стоило Феликсу появиться в любом заведении, и все, чего он бы ни пожелал, оказывалось перед ним. Тогда это казалось ему естественным, почти незаметным фоном жизни, в которой все было устроено и понятно. Тогда он думал, что это потому, что он «красивый». Сейчас от этой мысли хочется выблевать свои внутренности, потому что в той жизни рядом всегда был Гильермо. Потому что даже за бесплатным кофе всегда было незримое присутствие Гильермо, так своеобразно о нем заботящегося. Феликс останавливается у калитки, смотрит на белый дом, который не стал их, и понимает, что устал ходить по руинам прошлой жизни и раниться о собственную память. Океан шепчет имя «Гильермо», Феликс поглаживает кольцо от любимого на пальце и в ответ обещает прийти.

Он делает еще один глоток, уже поднимает руку, чтобы толкнуть калитку, как замечает движение на другой стороне дороги. Прямо к нему быстрыми шагами идет незнакомая женщина лет пятидесяти и солнечно улыбается.

— Доброе утро, — остановившись напротив, здоровается с ним женщина. — Вы ведь недавно сюда переехали?

Феликс кивает.

— Я так и поняла. Я ваша соседка, живу вон там, — указывает на дом чуть дальше по улице женщина. — Меня зовут Оливия. Добро пожаловать в наш чудесный город.

— Спасибо, — тихо отвечает Феликс, уже жалеющий, что не вбежал в дом, завидев ее, а теперь вынужден изображать человека, а не пустую оболочку, цепляющуюся за калитку.

— Вам у нас понравится, — продолжает тараторить Оливия. — Здесь удивительная вода, она прозрачная даже зимой. Этот городок умеет заботиться о людях, если дать ему шанс.

Феликс слушает и понимает, что не знает, как говорить с человеком, который не подозревает, что его мир давно разрушен. Он просто кивает, позволяя словам проходить мимо, как проходит ветер по его волосам.

— А это вам пирог, — протягивает ему стеклянный контейнер, который до этого держала в руках женщина.

— Не стоило, — не тянется за ним парень.

— У нас традиция, — улыбается Оливия. — Когда кто-то новый переезжает, мы так приветствуем членов нашего маленького сообщества. Ничего особенного, это просто яблочный пирог, я их часто пеку.

Она снова протягивает контейнер, и Феликс, поняв, что иначе она не уйдет, берет его обеими руками.

— Спасибо, я занесу вам контейнер, — бурчит парень. «Или занесут, потому что я останусь жить в океане».

— Не спеши, — подмигивает ему Оливия, наконец-то собираясь уходить. — Кстати, — вновь оборачивается. — Ешь и ни о чем не беспокойся, арахиса там нет.

Феликс отшатывается, пальцы разжимаются, контейнер, упав на выложенную камнем тропинку у калитки, разлетается на куски.

— Боже, ты в порядке? — встревоженно спрашивает Оливия, делая шаг к нему.

Но Феликс уже не слышит. Сердце в груди бьется так сильно, что заглушает все остальные звуки, и весь мир вокруг сужается до одного слова, которое продолжает глухо звенеть в голове:

Арахис.

Феликс пятится еще на шаг, потом, так ничего ей и не сказав, разворачивается и со всех ног бежит к дому. Дверь, отлетев, бьется о стену, он вбегает в гостиную, выкрикивая имя любимого, и, не переводя дыхание, бежит на второй этаж.

— Гильермо! — кричит парень, настежь распахивая подряд все двери. — Гильермо! — оглушает криком коридор и слышит только собственный голос, отскакивающий эхом от стен. Феликс держится о стену, чтобы выровнять дыхание, устоять на превращающихся в желе ногах, сфокусировать взгляд, и, сделав передышку, снова срывается вперед. Он бежит вниз, врывается на кухню, снова и снова кричит имя любимого и не реагирует на тишину в ответ.

— Гильермо! — теперь голос парня надломленный, даже обиженный. Кожа покрывается холодным потом, дыхание сбивается, и на секунду Феликс не может понять, где он находится. Океан шумит, зовет, Феликс прикладывает ладони к ушам, чтобы не слышать его, но быстро убирает, ведь, может, тишина вокруг треснет, может, тот, кого он зовет, откликнется, а он его не услышит.

— Гильермо! — ноги становятся ватными, колени сгибаются, Феликс оседает тяжелым мешком прямо на пол гостиной и зовет теперь любимого шепотом. — Гильермо, пожалуйста, ответь мне, — крупная слеза, скатившись вниз, разбивается о покоящуюся на бедре руку.

В этот раз вместо губительной тишины до парня доносится легкое шарканье со стороны выхода на террасу, и он, обернувшись, видит стоящего в углу щеночка золотого ретривера. Его шерсть мягко сияет в утреннем свете, уши чуть опущены, а взгляд внимательный. Песик не выглядит напуганным, скорее, настороженным, словно пытается понять, можно ли доверять этому человеку на полу.

Несколько секунд они просто молча смотрят друг на друга, а потом Феликс протягивает к нему руку:

— Привет, дружочек, — хрипло из-за передавленного рвущимися наружу рыданиями горла говорит Феликс. — Ты чей? Как ты сюда забрел?

Пес слегка наклоняет голову, словно все еще размышляет, стоит ли ему поддаваться.

— Я тебя не обижу, обещаю, наоборот, я найду твоего хозяина, верну домой, не бойся, — осторожно хлопает ладонью по колену Феликс. — Подойди, ну же.

Пес делает шаг, останавливается и делает второй. Феликс внутренне подбирается, ждет, чтобы он подошел сам, подбадривает его, и наконец-то песик тычется носом в его руку. Феликс замирает, дает ему с собой познакомиться, а потом осторожно касается его головы.

— Вот так, мой хороший, я тебе не наврежу, — шепчет Феликс, поглаживая его за ушами. — Мы обязательно найдем твоего хозяина. Может, на ошейнике есть контакты.

Феликс чуть поворачивает ошейник, чтобы прочесть имя или найти номер телефона, и, вскрикнув, прижимает ладонь к губам.

На ошейнике выгравировано «Сэмми».

Сдерживать рыдания уже не получается, слезы брызгают из глаз парня, и тот, отчаянно пытаясь поймать ртом воздух, прижимает к груди собаку.

— Ты мой Сэмми, — навзрыд плачет уже на весь дом Феликс. — Ты мой.

Слезы текут и текут, песик лижет его руку, тычется мордой в грудь, а Феликс его все крепче обнимает. Внезапно краем глаза он замечает движение у входной двери и резко разворачивается. Дикая и затмившая своей яркостью бьющееся в стекло солнце улыбка расползается на лице Феликса, а океан в нем умолкает навсегда.

— Гильермо.

— Белла.

Эпилог.

Некоторые империи исчезают без следа.

Некоторые учатся править из тени.

Взрыв особняка на ранчо сенатора Гильермо Наварро не был случайностью. Дом, который сам сенатор называл пороховой бочкой, действительно ей и являлся. Особняк всегда был напичкан взрывчаткой, потому что в нем хранились все тайны о темных делах Наварро, в том числе сейф, который отдельно был подготовлен к ликвидации с момента, как его занесли в дом. Наварро предусмотрительный и все строил, просчитывая дальнейшие возможные ходы, хотя он не подозревал, что придется так рано разрушить свое же вложение. Выстрелив в него, агент Слоан не успел толком прожить свой триумф, потому что Наварро привалился к двери и, сказав ему «это закончится с нами», оказался за ней. Наварро, который потерял время на размышления, уже не мог покинуть особняк, не убедившись, что Слоан на его территории, потому что это ставило под угрозу не только Феликса, но могло закончиться погоней за самим сенатором и провалом всего плана. Он рискнул и, хотя просчитал все до мелочей, принял и возможность того, что он все же и сам погибнет — или от пуль, или от взрыва. Наварро с этим быстро смирился, потому что его смерть гарантировала бы безопасность Феликса, и, раз он и так посвятил свою жизнь другому человеку, он уже не боялся потерять ее ради него. Слоан пробиться за дверь не смог, но он быстро сообразил, что если есть вход, то есть и выход, и надо искать его с другой стороны. Тоннель — единственное, что не выдал Слоану Кристофер, оставив эту информацию для себя, если пришлось бы экстренно спасаться. Пока люди Слоана нашли въезд на парковку и добрались до ворот в тоннель, Наварро уже был за рулем и, вылетев из него, взорвал особняк вместе со всеми, кому не повезло быть внутри или вокруг. Еще до прибытия агентов, Наварро достал коробочку из бара, в котором хранился его зуб для последующего опознания. После такого дерзкого хода, итогом которого стала гибель стольких иностранных граждан, Наварро понимал, что если он и выживет, то ему все же придется умереть для всех. Также до визита Слоана Гильермо сделал несколько звонков — Чапо, чтобы перестраховаться, если Кристофер ослушается по поводу пункта назначения для Феликса, своим людям, чтобы помогли Венсану и все зачистили, и Летиции, чтобы обеспечить Феликса всем, что нужно и гарантировать его безопасность. Наварро понял, что ослепленный ревностью и ненавистью Кристофер трезво не мыслит, а значит, Слоан вытащил из него все, что хотел, в том числе и про Доминион. В то же время он был убежден, что Слоан, у которого один единственный шанс для такого дерзкого хода, нанесет удар по всем фронтам разом. Наварро сам сделал бы именно так. Будучи сильно раненным и учитывая то, что Венсан был при смерти, и судьбу Доминион, Наварро не смог сам сразу покинуть Картахену, но сорвался в Австралию сразу же, как узнал, что жизни друга ничего не грозит. Гильермо нарочно не сообщал Феликсу о том, что он жив, потому что он, в первую очередь, стратег и, пока не зачистил все следы, не хотел ставить под угрозу жизнь своего эмоционального любимого. Несмотря на то, что Гильермо искренне переживал за своего мальчика, он боялся утечки и надеялся, что Феликс помнит, что он свое слово держит, а значит, никогда его не оставит. Плюс ко всему, он просил Летицию намекнуть парню, что все на самом деле не так плохо, только он не учел, что убитый горем Феликс практически ничего после увиденного собственными глазами взрыва не слышал и ее слова игнорировал. Летиция, по приказу Наварро, построила для Феликса такой же купол в Австралии, как и тот, под которым он жил в Картахене, и, пусть сама перед глазами не маячила, за парнем следила круглосуточно. Если бы Наварро не выжил, Летиция должна была оформить наследство, перевести на Феликса счета, доли и компании и проследить, чтобы никто не попытался оспорить его права. Она фактически стала бы его представителем во всех финансовых и юридических вопросах, потому что Наварро знал, что сам парень в этом всем не разбирается. Кроме этого, под ответственностью Летиции была бы и его безопасность. Таким образом Наварро рассчитывал, что Феликс никогда не столкнется ни с материальными трудностями, ни с угрозами из-за того, что осталось после его мужа.

Прокурор Рамон Дельгадо помог быстро замять дело сенатора, потому что понимал, сколько потеряет, если правда выйдет наружу. Наварро этим воспользовался, так как знал, что дальнейшее расследование может привести сначала к Джи, а затем и к нему, и к Венсану. Еще до нападения Наварро перестал быть прямым владельцем активов и перевел доли в траст с иностранной юрисдикцией. Формально холдинги управлялись советом директоров и номинальными управляющими, а он оставался скрытым бенефициаром через заранее оформленные соглашения и закрытые реестры. После его «смерти» доступ к личным средствам он получил через резервные счета и доверенных лиц. Для государства Наварро мертв, но его деньги юридически находятся в автономной структуре, к которой невозможно привязать его имя.

Венсан и Гильермо обещали друг друг в случае угрозы первым делом защитить своих любимых. Гильермо не успел спасти Кастильо, чего себе никогда не простит, но его люди вывезли Джи из леса и оставили у его дома. Таким образом, в случае смерти Венсана от ран, Гильермо хотел убрать от Джи все подозрения о его связи с Доминион, выполнить слово, данное другу, и подарить его любимому возможность новой жизни. Если бы Джи обнаружили на месте бойни, он автоматически стал бы соучастником. Несмотря на то, что в то время рана Наварро не затянулась как следует, а врачи требовали постельного режима, он от Венсана не отходил. Наварро словно вышел на тропу войны с самой смертью и поклялся себе, что победит ее, не отдаст ей своего лучшего друга. Наварро поднял на уши лучших нейрохирургов и хирургов мира, до которых в обычной жизни невозможно дотянуться без очередей длиной в год и состояний на счетах. Он связывался с клиниками через закрытые каналы, подключал людей, которые были обязаны ему карьерой, спасенной репутацией или когда-то оказанной услугой. Частные рейсы поднимались в воздух ночью, специалисты меняли расписания, отменяли конференции, покидали операционные в других странах, потому что Наварро не просто просил, он требовал и угрожал и при этом обещал взамен любые деньги. Он задействовал фонды, о существовании которых знали единицы, рисковал раскрыться, разрушить собственную тщательно выстроенную легенду о смерти, но ни разу не остановился, чтобы подумать о последствиях. Его не интересовало ничего, кроме того, чтобы Венсан жил. Джи не знал первые двое суток о состоянии Венсана, потому что все эти часы его любимый висел на волоске от смерти, а Наварро не хотел давать парню надежду, которую был риск снова отобрать. Наварро лично присутствовал на каждом консилиуме, стоял в углу операционной, когда это позволяли, выслушивал прогнозы, категорически не воспринимал ответы, которые ему не подходили, и искал новых специалистов и мнения. Он часами сидел рядом с Венсаном, слушал его дыхание, следил за мониторами, словно силой воли пытался удержать показатели в пределах нормы. Иногда он засыпал прямо там же, в неудобной позе, и просыпался от малейшего изменения звука аппарата. А еще он подолгу разговаривал с Венсаном, даже несмотря на то, что тот не отвечал. Он рассказывал ему о планах, о людях, о том, что со всем разберется, и просил не сдаваться. Наварро все же своего добился, потому что Венсан не только выжил, но спустя долгие месяцы реабилитации встал на ноги. Ни Лино, ни Наварро не забудут ту ночь, когда пришедший в себя впервые после ранения Венсан задыхался из-за тяжести свалившейся на него реальности, в которой больше не было его брата. Он долго и горько плакал, прижимаясь к груди друга, а Гильермо крепко обнимал его и молча разделял его боль.

Наварро ничего не пожалел ради друга, и именно это было главной причиной, почему Джи не стал сомневаться в его распоряжениях или в его отношении к Венсану. Он быстро проглотил первичный шок, что самым близким другом его любимого является не просто сенатор, а «мертвый» сенатор, и вместе с Наварро боролся как за Венсана, так и за будущее на время замершего в ожидании новостей картеля.

Гильермо купил Джи лучшего адвоката и с ним же реализовал версию невменяемого и травмированного офицера. По словам Наварро, его убитая психика автоматически обнуляет все его показания о Рауле Ортеге и вообще о личности Венсана Лино. Джи предложение Гильермо поддержал и долгое время играл роль своего любимого героя из фильма Брайана Сингера «Обычные подозреваемые». Джи всегда восхищал сыгранный Кевином Спейси испуганный неудачник — Болтун, который весь фильм был свидетелем и отвечал полицейским на вопросы о неуловимом преступнике Кайзере Созе. В конце фильма есть сцена, которую Джи любит больше всех, когда калека Болтун, хромая, покидает участок. По мере того, как он отходит от участка, он выпрямляется, превращается в уверенного в себе мужчину, а хромота пропадает. Болтун зажигает сигарету той самой зажигалкой, которая была в руках Кайзера в начале фильма, чем и дает понять зрителю, что он сам и был тем самым Кайзером Созе. Джи провернул тот же ход. Сломленный, психически нестабильный бывший офицер вышел из автомобиля Пилар уже совсем другим человеком — новым главой картеля Доминион со старым именем — Венсан Лино. Наварро не предлагал Джи заниматься Доминион, но, услышав от него, что тот этого хочет, пока любимый восстанавливается, сразу согласился. Более того, чтобы избежать волнения внутри картеля, Наварро попросил Джи временно называться именем любимого. «В таком бизнесе самое действенное оружие — это имя надзирателя, кем в случае Доминион является легендарный Венсан Лино, которого боятся все. Ты будешь им, пока Венсан восстанавливается, поэтому если ты берешь на себя эту роль, то отступить у тебя шансов уже нет», — сказал ему Наварро, и Джи согласился. Наблюдательный и просчитывающий свои ходы наперед Наварро быстро понял, что никто, как Джи, не будет беречь и заботиться о картеле, который являлся ребенком его любимого человека, а теперь стал их общим. Более того, Джи не оставил идею вывести на чистую воду верхушку правоохранительных органов города, которые, заранее зная, что высылают своих парней на смерть, забирали толстые конверты и закрывали на это глаза. Он обсуждал это все с Наварро, и тот его идею поддержал и даже дал советы. Джи планирует минимизировать потери среди офицеров тем, что конверты теперь будут отправляться с требованием отмены бессмысленных нападений на кортежи картеля. Если это не сработает, что возможно, учитывая, что чиновникам для удержания кресла нужно показывать населению видимость работы, Джи поменяет тактику и в случае рейдов будет наказывать руководство. По словам Наварро, со временем трясущиеся за свою жизнь чиновники перестанут даже ради демонстрации силы идти на открытые столкновения с картелем Доминион.

Феликс и Гильермо остались жить в Австралии, откуда Наварро управлял своим бизнесом и поддерживал Венсана и Джи в работе Доминион. Наварро стабильно высылает на каждый день рождения Венсана сигары и его любимый коньяк, а на свои праздники ставит стакан и для того, кто иногда приходит поздравить его лично. Сэмми стал второй любовью Феликса после Гильермо, и они уже думают о кошечке. Австралийское солнце заставило веснушки на лице Феликса расцвести по-новому, и Гильермо каждый свой день неизменно начинает, касаясь их губами. К океану Феликс ходит теперь только поплавать или погулять с Сэмми, который, как оказалось, очень любит воду. Феликс берет уроки серфинга, а Гильермо сидит на берегу с обязательно устроившимся на нем Сэмми и поддерживает его пока еще неудачные попытки укротить волну. Феликс так и не узнал, что Кристофер погиб, думает, что тот сбежал и начал новую жизнь, о которой мечтал, в США. Наварро его не переубеждает.

Чапо возит Ксандра на рыбалку, а удочку, которую ему купил Кастильо, мальчик планирует хранить всю жизнь. Кассандра родила сына, которого из больницы на руках выносил счастливый дядя Венсан. Кассандра и дети стали и его семьей, и Венсан всегда берет ее с собой, когда навещает могилу брата, который, по его мнению, живет теперь в своем сыне. Венсан вернулся к своей «должности» после полного восстановления, но Джи не согласился на его предложение просто отдыхать и оставил себе все вопросы, касающиеся полиции, тем более у него теперь там есть друг, который доказал, что не предаст. Венсан уже улыбается, жарит мясо по выходным, обсуждает сериалы с Мореной, но больше не танцует. Джи знает, как сильно он скучает по брату, и в моменты, когда Венсану особенно тяжело, он просто двигается ближе, кладет голову на его плечо и молча разделяет с любимым боль от раны, которая никогда не заживет. Алисия вышла замуж за парня из картеля и назвала первого сына именем своего пропавшего без вести брата. Джорджию и Пабло в последний раз видели роющимися в мусорных баках Сан-Пауло. Ян покинул Колумбию и переехал в Аргентину, где, как и мечтал, открыл свой магазин электроники. Морена осталась жить в Картахене, где на публике изображает убитую горем из-за пропажи ребенка мать, а по вечерам жарит эмпанадас для своих теперь уже троих сыновей.

Протокол «Вендидо» умер вместе с агентом Слоаном, и мир, к счастью, так и не узнал, насколько великой и страшной может быть любовь Гильермо Наварро, который переписал реальность ради одного человека.

ФЕДЕРАЛЬНОЕ БЮРО РАССЛЕДОВАНИЙ
МЕЖВЕДОМСТВЕННЫЙ ОТЧЕТ
Статус лиц, связанных с картелем Dominion:

EL CAVALERO

Статус: пропал без вести.
Местонахождение: не установлено.
Уровень угрозы: высокий.

FELIX NAVARRO
Статус: пропал без вести.
Местонахождение: не установлено.

GUILLERMO NAVARRO
Статус: гибель подтверждена.
Идентификация проведена.

CHRISTOPHER BANG
Статус: гибель подтверждена.
Обстоятельства: погиб в ходе операции вооруженных сил США.

JI JIMÉNEZ
Статус: пропал без вести.
Перед исчезновением демонстрировал признаки тяжелой психической дестабилизации.
Считается недееспособным.
Уровень угрозы: низкий.

VINCENT LEE KNOW
Статус: личность не установлена.
Подтвержденных биометрических данных нет.
Предположительно жив.
Предположительно активен.
Уровень угрозы: КРИТИЧЕСКИЙ.

The End.

Примечание автора:
ТГ канал: https://t.me/+j7iPmTUzx7dhZmQy

В течение года напишу еще главы, как экстра, так и бонусы. Очень многое из прошлого осталось за кадром, да и на будущее, думаю, будет интересно посмотреть. Я, возможно, расскажу вам про юность Гильермо и Венсана, про знакомство Джи и Беллы, про ту самую красивую обещанную Гильермо свадьбу для Беллы, особенно учитывая, что день их первой свадьбы психика Феликса, как защитный механизм, заблокировала. Я расскажу вам еще про котика, которого зовут Хензалес, и про ревность Сэмми, ведь Белла теперь делит его любовь с другим пушистым. Про семью, которой никогда не было у Гильермо и Беллы и которую они все же обрели. Про Венсана, который спустя долгое время все же пригласит Джи на танец, и про маленького Кастильо, который станет отрадой всей семьи Лино. Нет никого страшнее человека, которому нечего терять. Гильермо и Венсан, закрыв собой своих любимых, доказали, что есть — это люди, которым есть кого терять.

Мои мысли о Вендидо/Проданный и о конкретных моментах в работе я записывала, как голосовые сообщения и перешлю их на канал (ссылка на него есть перед этой главой в примечаниях). Если вы прочитали Vendido и вам понравилось, пожалуйста, покажите мне это лайком или отзывом. Подарите мне вдохновение на новую историю. А пока я снова не знаю, как дальше жить, потому что с каждой большой историей, которую я заканчиваю, умирает еще и частичка моей души. Такова плата за месяцы жизни в другом мире. И хотя я каждый раз думаю, что все, еще раз мне это будет не по средствам, я снова отрезаю кусочек души для новой истории. Хотелось бы верить, что она у меня бесконечная.

Спасибо вам, что прошли со мной этот путь в полтора года. Без вас я бы не писала. Без вас я и дальше ничего не напишу. И на суше, и на море. Пусть океан в вас молчит всегда.